Неточка Незванова — VII
автор неизвестен
Источник: http://az.lib.ru/d/dostoewskij_f_m/text_0240.shtml


VII.Править

Я вошла в библиотеку (это будет навсегда памятная для меня минута) и взяла роман Вальтера Скотта "Сен-Ронанские воды", единственный, который еще не прочитала. Помню, что язвительная, беспредметная тоска терзала меня как будто каким-то предчувствием. Мне хотелось плакать. В комнате было ярко-светло от последних, косых лучей заходящего солнца, которые густо лились в высокие окна на сверкающий паркет пола; было тихо; кру- гом, в соседних комнатах, тоже не было ни души. Петра Александровича не было дома, а Александра Михайловна была больна и лежала в постели. Я действительно плакала и, раскрыв вторую часть, беспредметно перелистыва- ла ее, стараясь отыскать какой-нибудь смысл в отрывочных фразах, мелькавших у меня перед глазами. Я как будто гадала, как гадают, раскры- вая книгу наудачу. Бывают такие минуты, когда все умственные и душевные силы, болезненно напрягаясь, как бы вдруг вспыхнут ярким пламенем созна- ния, и в это мгновение что-то пророческое снится потрясенной душе, как бы томящейся предчувствием будущего, предвкушающей его, И так хочется жить, так просится жить весь ваш состав, и, воспламеняясь самой горячей, самой слепой надеждой, сердце как будто вызывает будущее, со всей его тайной, со всей неизвестностью, хотя бы с бурями, с грозами, но только бы с жизнию. Моя минута именно была такова.

Припоминаю, что я именно закрыла книгу, чтоб потом раскрыть наудачу и, загадав о моем будущем, прочесть выпавшую мне страницу. Но, раскрыв ее, я увидела исписанный лист почтовой бумаги, сложенный вчетверо и так приплюснутый, так слежавшийся, как будто уже он несколько лет был зало- жен в книгу и забыт в ней. С крайним любопытством начала я осматривать свою находку. Это было письмо, без адреса, с подписью двух начальных букв С.О. Мое внимание удвоилось; я развернула чуть не слипшуюся бумагу, которая от долгого лежания между страницами оставила на них во весь раз- мер свой светлое место. Складки письма были истерты, выношены: видно бы- ло, что когда-то его часто перечитывали, берегли как драгоценность. Чер- нила посинели,выцвели, - уж слишком давно как оно написано! Несколько слов бросилось мне случайно в глаза, и сердце мое забилось от ожидания. Я в смущении вертела письмо в руках, как бы нарочно отдаляя от себя ми- нуту чтения. Случайно я поднесла его к свету: да! капли слез засохли на этих строчках; пятна оставались на бумаге; кое-где целые буквы были смы- ты слезами. Чьи это слезы? Наконец, замирая от ожидания, я прочла поло- вину первой страницы, и крик изумления вырвался из груди моей. Я заперла шкаф, поставила книгу на место и, спрятав письмо под косынку, побежала к себе, заперлась и начала перечитывать опять сначала. Но сердце мое так колотилось, что слова и буквы мелькали и прыгали перед глазами моими. Долгое время я ничего не понимала. В письме было открытие, начало тайны; оно поразило меня, как молния, потому что я узнала, к кому оно было пи- сано. Я знала, что я почти преступление сделаю, прочитав это письмо; но минута была сильнее меня! Письмо было к Александре Михайловне.

Вот это письмо; я привожу его здесь. Смутно поняла я, что в нем было, и потом долго не оставляли меня разгадка и тяжелая дума. С этой минуты как будто переломилась моя жизнь. Сердце мое было потрясено и возмущено надолго, почти навсегда, потому что много вызвало это письмо за собою. Я верно загадала о будущем.

Это письмо было прощальное, последнее, страшное; когда я прочла его, то почувствовала такое болезненное сжатие сердца, как будто я сама все потеряла, как будто все навсегда отнялось от меня, даже мечты и надежды, как будто ничего более не осталось при мне, кроме ненужной более жизни. Кто же он, писавший это письмо? Какова была потом ее жизнь? В письме бы- ло так много намеков, так много данных, что нельзя было ошибиться, так много и загадок, что нельзя было не потеряться в предположениях. Но я почти не ошиблась; к тому же и слог письма, подсказывающий многое, подс- казывал весь характер этой связи, от которой разбились два сердца. Мыс- ли, чувства писавшего были наружу. Они были слишком особенны и, как я уже сказала, слишком много подсказывали догадке. Но вот это письмо; вы- писываю его от слова до слова:

"Ты не забудешь меня, ты сказала - я верю, и вот отныне вся жизнь моя в этих словах твоих. Нам нужно расстаться, пробил наш час! Я давно это знал, моя тихая, моя грустная красавица, но только теперь понял. Во все наше время, во все время, как ты любила меня, у меня болело и ныло серд- це за любовь нашу, и поверишь ли? теперь мне легче! Я давно знал, что этому будет такой конец, и так было прежде нас суждено! Это судьба! Выс- лушай меня, Александра: мы были неровня; я всегда, всегда это чувство- вал! Я был недостоин тебя, и я, один я, должен был нести наказание за прожитое счастье мое! Скажи: что я был перед тобою до той поры, как ты узнала меня? Боже! вот уже два года прошло, и я до сих пор как будто без памяти; я до сих пор не могу понять, что ты меня полюбила! Я не понимаю, как дошло у нас до того, с чего началось. Помнишь ли, что я был в срав- нении с тобою? Достоин ли я был тебя, чем я взял, чем я особенно был от- личен! До тебя я был груб и прост, вид мой был уныл и угрюм. Жизни дру- гой а не желал, не помышлял о ней, не звал ее и призывать не хотел. Все во мне было как-то придавлено, и я не знал ничего на свете важнее моей обыденной срочной работы. Одна забота была у меня - завтрашний день; да и к той я был равнодушен. Прежде, уж давно это было, мне снилось что-то такое, и я мечтал как глупец. Но с тех пор ушло много-много времени, и я стал жить одиноко, сурово, спокойно, даже и не чувствуя холода, который леденил мое сердце. И оно заснуло. Я ведь знал и решил, что для меня ни- когда не взойдет другого солнца, и верил тому, и не роптал ни на что, потому что знал, что так должно было быть. Когда ты проходила мимо меня, ведь я не понимал, что мне можно сметь поднять на тебя глаза. Я был как раб перед тобою. Мое сердце не дрожало возле тебя, не ныло, не вещало мне про тебя: оно было покойно. Моя душа не узнавала твоей, хотя и свет- ло ей было возле своей прекрасной сестры. Я это знаю; я глухо чувствовал это. Это я мог чувствовать, затем что и на последнюю былинку проливается свет божией денницы и пригревает и нежит ее так же, как и роскошный цве- ток, возле которого смиренно прозябает она. Когда же я узнал все, - пом- нишь, после того вечера, после тех слов, которые потрясли до основания душу мою, - я был ослеплен, поражен, все во мне помутилось, и знаешь ли? я так был поражен, так не поверил себе, что не понял тебя! Про это я те- бе никогда не говорил. Ты ничего не знала; не таков я был прежде, каким ты застала меня. Если б я мог, если б я смел говорить, я бы давно во всем признался тебе. Но я молчал, а теперь все скажу, затем чтоб ты зна- ла, кого теперь оставляешь, с какие человеком расстаешься! Знаешь ли, как я сначала понял тебя? Страсть, как огонь, охватила меня, как яд, пролилась в мою кровь; она смутила все мои мысли и чувства, я был опьянен, я был как в чаду и отвечал на чистую, сострадательную любовь твою не как равный ровне, не как достойный чистой любви твоей, а без сознания, без сердца. Я не узнал тебя. Я отвечал тебе как той, которая, в глазах моих, забылась до меня, а не как той, которая хотела возвысить меня до себя. Знаешь ли, в чем я подозревал тебя, что значило это: забы- лась до меня? Но нет, я не оскорблю тебя своим признанием; одно скажу тебе: ты горько во мне ошиблась! Никогда, никогда я не мог до тебя воз- выситься. Я мог только недоступно созерцать тебя в беспредельной любви своей, когда понял тебя, но тем я не загладил вины своей. Страсть моя, возвышенная тобою, была не любовь, - любви я боялся; я не смел тебя по- любить; в любви - взаимность, равенство, а их я был недостоин... Я и не знаю, что было со мною! О! как мне рассказать тебе это, как быть понят- ным!.. Я не верил сначала... О! помнишь ли, когда утихло первое волнение мое, когда прояснился мой взор, когда осталось одно чистейшее, непороч- ное чувство, - тогда первым движением моим было удивленье, смущенье, страх, и помнишь, как я вдруг, рыдая, бросился к ногам твоим? помнишь ли, как ты, смущенная, испуганная, со слезами спрашивала: что со мною? Я молчал, я не мог отвечать тебе; но душа моя разрывалась на части; мое счастье давило меня как невыносимое бремя, и рыдания мои говорили во мне: "За что мне это? чем я заслужил это? чем я заслужил блаженство?" Сестра моя, сестра моя! О! сколько раз - ты не знала того - сколько раз, украдкой, я целовал твое платье, украдкой, потому что я знал, что недос- тоин тебя, - и дух во мне занимался тогда, и сердце мое билось медленно и крепко, словно хотело остановиться и замереть навсегда. Когда я брал твою руку, я весь бледнел и дрожал; ты смущала меня чистотою души твоей. О, я не умею высказать тебе всего, что накопилось в душе моей и что так хочет высказаться! Знаешь ли, что мне тяжела, мучительна была подчас твоя сострадательная всегдашняя нежность со мною? Когда ты поцеловала меня (это случилось один раз, и я никогда того не забуду), - туман стал в глазах моих и весь дух мой изныл во мгновение. Зачем я не умер в эту минуту у ног твоих? Вот я пишу тебе ты в первый раз, хотя ты давно мне так приказала. Поймешь ли ты, что я хочу сказать? Я хочу тебе сказать все, и скажу это: да, ты много любишь меня, ты любила меня, как сестра любит брата; ты любила меня как свое создание, потому что воскресила мое сердце, разбудила мой ум от усыпления и влила мне в грудь сладкую надеж- ду; я же не мог, не смел; я никогда доселе не называл тебя сестрою моею, затем что не мог быть братом твоим, затем что мы были неровня, затем что ты во мне обманулась!

Но ты видишь, я все пишу о себе, даже теперь, в эту минуту страшного бедствия, я только об одном себе думаю, хотя и знаю, что ты мучишься за меня. О, не мучься за меня, друг мой милый! Знаешь ли, как я унижен те- перь в собственных глазах своих! Все это открылось, столько шуму пошло! Тебя за меня отвергнут, в тебя бросят презреньем, насмешкой, потому что я так низко стою в их глазах! О, как я виновен, что был недостоин тебя! Хотя бы я имел важность, личную оценку в их мнении, внушал больше уваже- ния, на их глаза, они бы простили тебе! Но я низок, я ничтожен, я сме- шон, а ниже смешного ничего быть не может. Ведь кто кричит? Ведь вот от- того, что эти уже стали кричать, я и упал духом; я всегда был слаб. Зна- ешь ли, в каком я теперь положении: я сам смеюсь над собой, и мне кажет- ся, они правду говорят, потому что я даже и себе смешон и ненавистен. Я это чувствую; я ненавижу даже лицо, фигуру свою, все привычки, все неб- лагородные ухватки свои; я их всегда ненавидел! О, прости мне мое грубое отчаяние! Ты сама приучила меня говорить тебе все. Я погубил тебя, я навлек на тебя злобу и смех, потому что был тебя недостоин.

И вот эта-то мысль меня мучит; она стучит у меня в голове беспрерывно и терзает и язвит мое сердце. И все кажется мне, что ты любила не того человека, которого думала во мне найти, что ты обманулась во мне. Вот что мне больно, вот что теперь меня мучит, и замучит до смерти, или я с ума сойду!

Прощай же, прощай! Теперь, когда все открылось, когда раздались их крики, их пересуды (я слышал их!), когда я умалился, унизился в собственных глазах своих, устыдясь за себя, устыдясь даже за тебя, за твой выбор, когда я проклял себя, теперь мне нужно бежать, исчезнуть для твоего покоя. Так требуют, и ты никогда, никогда меня не увидишь! Так нужно, так суждено! Мне слишком много было дано; судьба ошиблась; теперь она поправляет ошибку и все отнимает назад. Мы сошлись, узнали друг дру- га, и вот расходимся до другого свидания! Где оно будет, когда оно бу- дет? О, скажи мне, родная моя, где мы встретимся, где найти мне тебя, как узнать мне тебя, узнаешь ли ты меня тогда? Вся душа моя полна тобою. О, за что же, за что это нам? Зачем расстаемся мы? Научи - ведь я не по- нимаю, не пойму этого, никак не пойму - научи, как разорвать жизнь попо- лам, как вырвать сердце из груди и быть без него? О, как я вспомню, что более никогда тебя не увижу, никогда, никогда!..

Боже, какой они подняли крик! Как мне страшно теперь за тебя! Я только что встретил твоего мужа: мы оба недостойны его, хотя оба безг- решны пред ним. Ему все известно; он нас видит; он понимает все, и преж- де все ему было ясно как день. Он геройски стал за тебя; он спасет тебя; он защитит тебя от этих пересудов и криков; он любит и уважает тебя беспредельно; он твой спаситель, тогда как я бегу!.. Я бросился к нему, я хотел целовать его руку!.. Он сказал мне, чтоб я ехал немедленно. Ре- шено! Говорят, что он поссорился из-за тебя с ними со всеми; там все против тебя! Его упрекают в потворстве и слабости. Боже мой! что там еще говорят о тебе? Они не знают, они не могут, не в силах понять! Прости, прости им, бедная моя, как я им прощаю; а они взяли у меня больше, чем у тебя!

Я не помню себя, я не знаю, что пишу тебе. О чем я говорил тебе вчера при прощанье? Я ведь все позабыл. Я был вне себя, ты плакала... Прости мне эти слезы! Я так слаб, так малодушен!

Мне еще что-то хотелось сказать тебе... Ох! еще бы только раз облить твои руки слезами, как теперь я обливаю слезами письмо мое! Еще бы раз быть у ног твоих! Если б они только знали, как прекрасно было твое чувство! Но они слепы; их сердца горды и надменны; они не видят и вовек не увидят того. Им нечем увидеть! Они не поверят, что ты невинна, даже перед их судом, хотя бы все на земле им в том поклялось. Им ли это по- нять! Как же камень поднимут они на тебя? чья первая рука поднимет его? О, они не смутятся, они поднимут тысячи камней! Они осмелятся поднять их затем, что знают, как это сделать. Они поднимут все разом и скажут, что они сами безгрешны, и грех возьмут на себя! О, если б знали они, что де- лают! Если б только можно было рассказать им все, без утайки, чтоб виде- ли, слышали, поняли и уверились! Но нет, они не так злы... Я теперь в отчаянии, я, может быть, клевещу на них! Я, может быть, пугаю тебя своим страхом! Не бойся, не бойся их, родная моя! тебя поймут; наконец, тебя уже понял один: надейся - это муж твой!

Прощай, прощай! Я не благодарю тебя! Прощай навсегда!

С. О.".

Смущение мое было так велико, что я долгое время не могла понять, что со мной сделалось. Я была потрясена и испугана. Действительность порази- ла меня врасплох среди легкой жизни мечтаний, в которых я провела уж три года. Я со страхом чувствовала, что в руках моих большая тайна и что эта тайна уж связывает все существование мое... как? я еще и сама не знала того. Я чувствовала,что только с этой минуты для меня начинается новая будущность. Теперь я невольно стала слишком близкой участницей в жизни и в отношениях тех людей, которые доселе заключали весь мир, меня окружав- ший, и я боялась за себя. Чем войду я в их жизнь, я, непрошеная, я, чу- жая им? Что принесу я им? Чем разрешатся эти путы, которые так внезапно приковали меня к чужой тайне? Почем знать? может быть, новая роль моя будет мучительна и для меня, и для них. Я же не могла молчать, не при- нять этой роли и безвыходно заключить то, что узнала, в сердце моем. Но как и что будет со мною? что сделаю я? И что такое, наконец, я узнала? Тысячи вопросов, еще смутных, еще неясных, вставали предо мною и уже нестерпимо теснили мне сердце. Я была как потерянная.

Потом, помню, приходили другие минуты, с новыми, странными, доселе не испытанными мною впечатлениями. Я чувствовала, как будто что-то разреши- лось в груди моей, что прежняя тоска вдруг разом отпала от сердца и что-то новое начало наполнять его, что-то такое, о чем я не знала еще, - горевать ли о нем или радоваться ему. Настоящее мгновение мое похоже бы- ло на то, когда человек покидает навсегда свой дом, жизнь доселе покой- ную, безмятежную для далекого неведомого пути и в последний раз огляды- вается кругом себя, мысленно прощаясь с своим прошедшим, а между тем горько сердцу от тоскливого предчувствия всего неизвестного будущего, может быть сурового, враждебного, которое ждет его на новой дороге. На- конец, судорожные рыдания вырвались из груди моей и болезненным припад- ком разрешили мое сердце. Мне нужно было видеть, слышать кого-нибудь, обнять крепче, крепче. Я уж не могла, не хотела теперь оставаться одна; я бросилась к Александре Михайловне и провела с ней весь вечер. Мы были одни. Я просила ее не играть и отказалась петь, несмотря на просьбы ее. Все мне стало вдруг тяжело, и ни на чем я не могла остановиться. Кажет- ся, мы с ней плакали. Помню только, что я ее совсем перепугала. Она уго- варивала меня успокоиться, не тревожиться. Она со страхом следила за мной, уверяя меня, что я больна и что я не берегу себя. Наконец я ушла от нее, вся измученная, истерзанная; я была словно в бреду и легла в постель в лихорадке.

Прошло несколько дней, пока я могла прийти в себя и яснее осмыслить свое положение. В это время мы обе, я и Александра Михайловна, жили в полном уединении. Петра Александровича не было в Петербурге. Он поехал за какими-то делами в Москву и пробыл там три недели. Несмотря на корот- кий срок разлуки, Александра Михайловна впала в ужасную тоску. Порой она становилась покойнее, но затворялась одна, так что и я была ей в тя- гость. К тому же я сама искала уединения. Голова моя работала в каком-то болезненном напряжении; я была как в чаду. Порой на меня находили часы долгой, мучительно-безотвязной думы; мне снилось тогда, что кто-то слов- но смеется надо мной потихоньку, как будто что-то такое поселилось во мне, что смущает и отравляет каждую мысль мою. Я не могла отвязаться от мучительных образов, являвшихся предо мной поминутно и не дававших мне покоя. Мне представлялось долгое, безвыходное страдание, мученичество, жертва, приносимая покорно, безропотно и напрасно. Мне казалось, что тот, кому принесена эта жертва, презирает ее и смеется над ней. Мне ка- залось, что я видела преступника, который прощает грехи праведнику, и мое сердце разрывалось на части! В то же время мне хотелось всеми силами отвязаться от моего подозрения; я проклинала его, я ненавидела себя за то, что все мои убеждения были не убеждения, а только предчувствия, за то, что я не могла оправдать своих впечатлений сама пред собою.

Потом перебирала я в уме эти фразы, эти последние крики страшного прощания. Я представляла себе этого человека - неровню; я старалась уга- дать весь мучительный смысл этого слова: "неровня". Мучительно поражало меня это отчаянное прощанье: "Я смешон и сам стыжусь за твой выбор". Что это было? Какие это люди? О чем они тоскуют, о чем мучатся, что потеряли они? Преодолев себя, я напряженно перечитывала опять это письмо, в кото- ром было столько терзающего душу отчаяния, но смысл которого был так странен, так неразрешим для меня. Но письмо выпадало из рук моих, и мя- тежное волнение все более и более охватывало мое сердце... Наконец все это должно же было чем-нибудь разрешиться, а я не видела выхода или боя- лась его!

Я была почти совсем больна, когда, в один день, на нашем дворе загре- мел экипаж Петра Александровича, воротившегося из Москвы. Александра Ми- хайловна с радостным криком бросилась навстречу мужа, но я остановилась на месте как прикованная. Помню, что я сама была поражена до испуга вне- запным волнением своим. Я не выдержала и бросилась к себе в комнату. Я не понимала, чего я так вдруг испугалась, но боялась за этот испуг. Че- рез четверть часа меня позвали и передали мне письмо от князя. В гости- ной я встретила какого-то незнакомого, который приехал с Петром Алек- сандровичем из Москвы, и, по некоторым словам, удержанным мною, я узна- ла, что он располагается у нас на долгое житье. Это был уполномоченный князя, приехавший в Петербург хлопотать по каким-то важным делам княжес- кого семейства, уже давно находившимся в заведовании Петра Александрови- ча. Он подал мне письмо от князя и прибавил, что княжна тоже хотела пи- сать ко мне, до последней минуты уверяла, что письмо будет непременно написано, но отпустила его с пустыми руками и с просьбою передать мне, что писать ей ко мне решительно нечего, что в письме ничего не напишешь, что она испортила целых пять листов и потом изорвала вс° в клочки, что, наконец, нужно вновь подружиться, чтоб писать друг к другу. Затем она поручила уверить меня в скором свидании с нею. Незнакомый господин отве- чал на нетерпеливый вопрос мой, что весть о скором свидании действи- тельно справедлива и что все семейство очень скоро собирается прибыть в Петербург. При этом известии я не знала, как быть от радости, поскорее ушла в свою комнату, заперлась в ней и, обливаясь слезами, раскрыла письмо князя. Князь обещал мне скорое свидание с ним и с Катей и с глу- боким чувством поздравлял меня с моим талантом; наконец, он благословлял меня на мое будущее и обещался устроить его. Я плакала, читая это письмо; но к сладким слезам моим примешивалась такая невыносимая грусть, что, помню, я за себя пугалась; а сама не знала, что со мной делается.

Прошло несколько дней. В комнате, которая была рядом с моею, где прежде помещался письмоводитель Петра Александровича, работал теперь каждое утро, и часто по вечерам за полночь, новый приезжий. Часто они запирались в кабинете Петра Александровича и работали вместе. Однажды, после обеда, Александра Михайловна попросила меня сходить в кабинет мужа и спросить его, будет ли он с нами пить чай. Не найдя никого в кабинете и полагая, что Петр Александрович скоро войдет, я остановилась ждать. На стене висел его портрет. Помню, что я вдруг вздрогнула, увидев этот портрет, и с непонятным мне самой волнением начала пристально его расс- матривать. Он висел довольно высоко; к тому же было довольно темно, и я, чтоб удобнее рассматривать, придвинула стул и стала на него. Мне хоте- лось что-то сыскать, как будто я надеялась найти разрешение сомнений мо- их, и, помню, прежде всего меня поразили глаза портрета. Меня поразило тут же, что я почти никогда не видала глаз этого человека: он всегда прятал их под очки.

Я еще в детстве не любила его взгляда по непонятному, странному пре- дубеждению, но как будто это предубеждение теперь оправдалось. Воображе- ние мое было настроено. Мне вдруг показалось, что глаза портрета с сму- щением отворачиваются от моего пронзительно-испытующего взгляда, что они силятся избегнуть его, что ложь и обман в этих глазах; мне показалось, что я угадала, и не понимаю, какая тайная радость откликнулась во мне на мою догадку. Легкий крик вырвался из груди моей. В это время я услышала сзади меня шорох. Я оглянулась: передо мной стоял Петр Александрович и внимательно смотрел на меня. Мне показалось, что он вдруг покраснел. Я вспыхнула и соскочила со стула.

- Что вы тут делаете? - спросил он строгим голосом. - Зачем вы здесь?

Я не знала, что отвечать. Немного оправившись, я передала ему кое-как приглашение Александры Михайловны. Не помню, что он отвечал мне, не пом- ню, как я вышла из кабинета; но, придя к Александре Михайловне, я совер- шенно забыла ответ, которого она ожидала, и наугад сказала, что будет.

- Но что с тобой, Неточка? - спросила она. - Ты вся раскраснелась; посмотри на себя. Что с тобой?

- Я не знаю... я скоро шла... - отвечала я.

- Тебе что же сказал Петр Александрович? - перебила она с смущением.

Я не отвечала. В это время послышались шаги Петра Александровича, и я тотчас же вышла из комнаты. Я ждала целые два часа в большой тоске. На- конец пришли звать меня к Александре Михайловне. Александра Михайловна была молчалива и озабочена. Когда я вошла, она быстро и пытливо посмот- рела на меня, но тотчас же опустила глаза. Мне показалось, что какое-то смущение отразилось на лице ее. Скоро я заметила, что она была в дурном расположении духа, говорила мало, на меня не глядела совсем и, в ответ на заботливые вопросы Б., жаловалась на головную боль. Петр Александро- вич был разговорчивее всегдашнего, но говорил только с Б.

Александра Михайловна рассеянно подошла к фортепьяно.

- Спойте нам что-нибудь, - сказал Б., обращаясь ко мне.

- Да, Аннета, спой твою новую арию, - подхватила Александра Михайлов- на, как будто обрадовавшись предлогу. Я взглянула на нее: она смотрела на меня в беспокойном ожидании.

Но я не умела преодолеть себя. Вместо того, чтоб подойти к фортепьяно и пропеть хоть как-нибудь, я смутилась, запуталась, не знала, как отго- вориться; наконец досада одолела меня, и я отказалась наотрез.

- Отчего же ты не хочешь петь? - сказала Александра Михайловна, зна- чительно взглянув на меня и, в то же время мимолетом, на мужа.

Эти два взгляда вывели меня из терпения. Я встала из-за стола в край- нем замешательстве, но, уже не скрывая его и дрожа от какого-то нетерпе- ливого и досадного ощущения, повторила с горячностью, что не хочу, не могу, нездорова. Говоря это, я глядела всем в глаза, но бог знает, как бы желала быть в своей комнате в ту минуту и затаиться от всех.

Б. был удивлен, Александра Михайловна была в приметной тоске и не го- ворила ни слова. Но Петр Александрович вдруг встал со стула и сказал, что он забыл одно дело, и, по-видимому в досаде, что упустил нужное вре- мя, поспешно вышел из комнаты, предуведомив, что, может быть, зайдет позже, а впрочем, на всякий случай пожал руку Б. в знак прощания.

- Что с вами, наконец, такое? - спросил Б. - По лицу вы в самом деле больны.

- Да, я нездорова, очень нездорова, - отвечала я с нетерпением.

- Действительно, ты бледна, а давеча была такая красная, - заметила Александра Михайловна и вдруг остановилась.

- Полноте! - сказала я, прямо подходя к ней и пристально посмотрев ей в глаза. Бедная не выдержала моего взгляда, опустила глаза, как винова- тая, и легкая краска облила ее бледные щеки. Я взяла ее руку и поцелова- ла ее. Александра Михайловна посмотрела на меня с непритворною, наивною радостию. - Простите меня,что я была такой злой, такой дурной ребенок сегодня, - сказала я ей с чувством, - но, право, я больна. Не сердитесь же и отпустите меня...

- Мы все дети, - сказала она с робкой улыбкой, - да и я ребенок, ху- же, гораздо хуже тебя, - прибавила она мне на ухо. - Прощай, будь здоро- ва. Только, ради бога, не сердись на меня.

- За что? - спросила я, - так поразило меня такое наивное признание.

- За что? - повторила она в ужасном смущении, даже как будто испугав- шись за себя, - за что? Ну, видишь, какая я, Неточка. Что это я тебе сказала? Прощай! Ты умнее меня... А я хуже, чем ребенок.

- Ну, довольно, - отвечала я, вся растроганная, не зная, что ей ска- зать. Поцеловав ее еще раз, я поспешно вышла из комнаты.

Мне было ужасно досадно и грустно. К тому же я злилась на себя, чувствуя, что я неосторожна и не умею вести себя. Мне было чего-то стыд- но до слез, и я заснула в глубокой тоске. Когда же я проснулась наутро, первою мыслью моею было, что весь вчерашний вечер - чистый призрак, ми- раж, что мы только мистифировали друг друга, заторопились, дали вид це- лого приключения пустякам и что все произошло от неопытности, от непри- вычки нашей принимать внешние впечатления. Я чувствовала, что всему ви- новато это письмо, что оно меня слишком беспокоит, что воображение мое расстроено, и решила, что лучше я вперед не буду ни о чем думать. Разре- шив так необыкновенно легко всю тоску свою и в полном убеждении, что я так же легко и исполню, что порешила, я стала спокойнее и отправилась на урок пения, совсем развеселившись. Утренний воздух окончательно освежил мою голову. Я очень любила свои утренние путешествия к моему учителю. Так весело было проходить город, который к девятому часу уже совсем оживлялся и заботливо начинал обыденную жизнь. Мы обыкновенно проходили по самым живучим, по самым кропотливым улицам, и мне так нравилась такая обстановка начала моей артистической жизни, контраст между этой повсед- невной мелочью, маленькой, но живой заботой и искусством, которое ожида- ло меня в двух шагах от этой жизни, в третьем этаже огромного дома, на- битого сверху донизу жильцами, которым, как мне казалось, ровно нет ни- какого дела ни до какого искусства. Я между этими деловыми, сердитыми прохожими, с тетрадью нот под мышкой; старуха Наталья, провожавшая меня и каждый раз задававшая мне, себе неведомо, разрешить задачу: о чем она всего более думает? - наконец, мой учитель, полуитальянец, полуфранцуз, чудак, минутами настоящий энтузиаст, гораздо чаще педант и всего больше скряга, - все это развлекало меня, заставляло меня смеяться или задумы- ваться. К тому же я хоть и робко, но с страстной надеждой любила свое искусство, строила воздушные замки, выкраивала себе самое чудесное буду- щее и нередко, возвращаясь, была будто в огне от своих фантазий. Одним словом, в эти часы я была почти счастлива.

Именно такая минута посетила меня и в этот раз, когда я в десять ча- сов воротилась с урока домой. Я забыла про все и, помню, так радостно размечталась о чем-то. Но вдруг, всходя на лестницу, я вздрогнула, как будто меня обожгли. Надо мной раздался голос Петра Александровича, кото- рый в эту минуту сходил с лестницы. Неприятное чувство, овладевшее мной, было так велико, воспоминание о вчерашнем так враждебно поразило меня, что я никак не могла скрыть своей тоски. Я слегка поклонилась ему, но, вероятно, лицо мое было так выразительно в эту минуту, что он остановил- ся передо мной в удивлении. Заметив движение его, я покраснела и быстро пошла наверх. Он пробормотал что-то мне вслед и пошел своею дорогою.

Я готова была плакать с досады и не могла понять, что это такое дела- лось. Все утро я была сама не своя и не знала, на что решиться, чтоб кончить и разделаться со всем поскорее. Тысячу раз я давала себе слово быть благоразумнее, и тысячу раз страх за себя овладевал мною. Я чувствовала, что ненавидела мужа Александры Михайловны, и в то же время была в отчаянии за себя. В этот раз, от беспрерывного волнения, я сдела- лась серьезно нездоровой и уже никак не могла совладать с собою. Мне стало досадно на всех; я все утро просидела у себя и даже не пошла к Александре Михайловне. Она пришла сама. Взглянув на меня, она чуть не вскрикнула. Я была так бледна, что, посмотрев в зеркало, сама себя испу- галась. Александра Михайловна сидела со мною целый час, ухаживая за мной, как за ребенком.

Но мне стало так грустно от ее внимания, так тяжело от ее ласок, так мучительно было смотреть на нее, что я попросила наконец оставить меня одну. Она ушла в большом беспокойстве за меня. Наконец тоска моя разре- шилась слезами и припадком. К вечеру мне сделалось легче...

Легче, потому что я решилась идти к ней. Я решилась броситься перед ней на колени, отдать ей письмо, которое она потеряла, и признаться ей во всем: признаться во всех мучениях, перенесенных мною, во всех сомне- ниях своих, обнять ее со всей бесконечною любовью, которая пылала во мне к ней, к моей страдалице, сказать ей, что я дитя ее, друг ее, что мое сердце перед ней открыто, чтоб она взглянула на него и увидела, сколько в нем самого пламенного, самого непоколебимого чувства к ней. Боже мой! Я знала, я чувствовала, что я последняя, перед которой она могла открыть свое сердце, но тем вернее, казалось мне, было спасение, тем могущест- веннее было бы слово мое... Хотя темно, неясно, но я понимала тоску ее, и сердце мое кипело негодованием при мысли, что она может краснеть пере- до мною, перед моим судом... Бедная. бедная моя, ты ли та грешница? вот что скажу я ей, заплакав у ног ее. Чувство справедливости возмутилось во мне, я была в исступлении. Не знаю, что бы я сделала; но уже потом только я опомнилась, когда неожиданный случай спас меня и ее от погибе- ли, остановив меня почти на первом шагу. Ужас нашел на меня. Ее ли заму- ченному сердцу воскреснуть для надежды? Я бы одним ударом убила ее!

Вот что случилось: я уже была за две комнаты до ее кабинета, когда из боковых дверей вышел Петр Александрович и, не заметив меня, пошел передо мною. Он тоже шел к ней. Я остановилась как вкопанная; он был последний человек, которого я бы должна была встретить в такую минуту. Я было хо- тела уйти, но любопытство внезапно приковало меня к месту.

Он на минуту остановился перед зеркалом, поправил волосы, и, к вели- чайшему изумлению, я вдруг услышала, что он напевает какую-то песню. Ми- гом одно темное, далекое воспоминание детства моего воскресло в моей па- мяти. Чтоб понятно было то странное ощущение, которое я почувствовала в эту минуту, я расскажу это воспоминание. Еще в первый год моего в этом доме пребывания меня глубоко поразил один случай, только теперь озарив- ший мое сознание, потому что только теперь, только в эту минуту осмысли- ла я начало своей необъяснимой антипатии к этому человеку ! Я упоминала уже, что еще в то время мне всегда было при нем тяжело. Я уже говорила, какое тоскливое впечатление производил на меня его нахмуренный, озабо- ченный вид, выражение лица, нередко грустное и убитое; как тяжело было мне после тех часов, которые проводили мы вместе за чайным столиком Александры Михайловны, и, наконец, какая мучительная тоска надрывала сердце мое, когда мне приходилось быть раза два или три чуть не свиде- тельницей тех угрюмых, темных сцен, о которых я уже упоминала вначале. Случилось, что тогда я встретилась с ним, так же как и теперь, в этой же комнате, в этот же час, когда он, так же как и я, шел к Александре Ми- хайловне. Я чувствовала чисто детскую робость, встречаясь с ним одна, и потому притаилась в углу как виноватая, моля судьбу, чтоб он меня не за- метил. Точно так же, как теперь, он остановился перед зеркалом, и я вздрогнула от какого-то неопределенного, недетского чувства. Мне показа- лось, что он как будто переделывает свое лицо. По крайней мере я видела ясно улыбку на лице его перед тем, как он подходил к зеркалу; я видела смех, чего прежде никогда от него не видала, потому что (помню, это все- го более поразило меня) он никогда не смеялся перед Александрой Михай- ловной. Вдруг, едва только он успел взглянуть в зеркало, лицо его совсем изменилось. Улыбка исчезла как по приказу, и на место ее какое-то горькое чувство, как будто невольно, через силу пробивавшееся из сердца, чувство, которого не в человеческих силах было скрыть, несмотря ни на какое великодушное усилие, искривило его губы, какая-то судорожная боль нагнала морщины на лоб его и сдавила ему брови. Взгляд мрачно спрятался под очки, - словом, он в один миг, как будто по команде, стал совсем другим человеком. Помню, что я, ребенок, задрожала от страха, от боязни понять то, что я видела, и с тех пор тяжелое, неприятное впечатление безвыходно заключилось в сердце моем. Посмотревшись с минуту в зеркало, он понурил голову, сгорбился, как обыкновенно являлся перед Александрой Михайловной, и на цыпочках пошел в ее кабинет. Вот это-то воспоминание поразило меня.

И тогда, как и теперь, он думал, что он один, и остановился перед этим же зеркалом. Как и тогда,я с враждебным, неприятным чувством очути- лась с ним вместе. Но когда я услышала это пенье (пенье от него, от ко- торого так невозможно было ожидать чего-нибудь подобного), которое пора- зило меня такой неожиданностью, что я осталась на месте как прикованная, когда в ту же минуту сходство напомнило мне почти такое же мгновение мо- его детства, - тогда, не могу передать, какое язвительное впечатление кольнуло мне сердце. Все нервы мои вздрогнули, и в ответ на эту несчаст- ную песню я разразилась таким смехом, что бедный певец вскрикнул, отско- чил два шага от зеркала и, бледный как смерть, как бесславно пойманный с поличным, глядел на меня в исступлении от ужаса, от удивления и бе- шенства. Его взгляд болезненно подействовал на меня. Я отвечала ему нервным, истерическим смехом прямо в глаза, прошла, смеясь, мимо него и вошла, не переставая хохотать, к Александре Михайловне. Я знала, что он стоит за портьерами, что, может быть, он колеблется, не зная, войти или нет, что бешенство и трусость приковали его к месту, - и с каким-то раздраженным, вызывающим нетерпением я ожидала, на что он решится; я го- това была побиться об заклад, что он не войдет, и я выиграла. Он вошел только через полчаса. Александра Михайловна долгое время смотрела на ме- ня в крайнем изумлении. Но тщетно допрашивала она, что со мною? Я не могла отвечать, я задыхалась. Наконец она поняла, что я в нервном при- падке, и с беспокойством смотрела за мною. Отдохнув, я взяла ее руки и начала целовать их. Только теперь я одумалась, и только теперь пришло мне в голову, что я бы убила ее, если б не встреча с ее мужем. Я смотре- ла на нее как на воскресшую.

Вошел Петр Александрович.

Я взглянула на него мельком: он смотрел так, как будто между нами ни- чего не случилось, то есть был суров и угрюм по-всегдашнему. Но по блед- ному лицу и слегка вздрагивавшим краям губ его я догадалась, что он едва скрывает свое волнение. Он поздоровался с Александрой Михайловной холод- но и молча сел на место. Рука его дрожала, когда он брал чашку чая. Я ожидала взрыва, и на меня напал какой-то безотчетный страх. Я уже хотела было уйти, но не решалась оставить Александру Михайловну, которая изме- нилась в лице, глядя на мужа. Она тоже предчувствовала что-то недоброе. Наконец то, чего я ожидала с таким страхом, случилось.

Среди глубокого молчания я подняла глаза и встретила очки Петра Алек- сандровича, направленные прямо на меня. Это было так неожиданно, что я вздрогнула, чуть не вскрикнула и потупилась. Александра Михайловна заме- тила мое движение.

- Что с вами? Отчего вы покраснели? - раздался резкий и грубый голос Петра Александровича.

Я молчала; сердце мое колотилось так, что я не могла вымолвить слова.

- Отчего она покраснела? Отчего она все краснеет? - спросил он, обра- щаясь к Александре Михайловне, нагло указывая ей на меня.

Негодование захватило мне дух. Я бросила умоляющий взгляд на Алек- сандру Михайловну. Она поняла меня. Бледные щеки ее вспыхнули.

- Аннета, - сказала она мне твердым голосом, которого я никак не ожи- дала от нее, - поди к себе, я через минуту к тебе приду: мы проведем ве- чер вместе...

- Я вас спрашиваю, слышали ли меня или нет? - прервал Петр Александ- рович, еще более возвышая голос и как будто не слыхав, что сказала жена. - Отчего вы краснеете, когда встречаетесь со мной? Отвечайте!

- Оттого, что вы заставляете ее краснеть и меня также, - отвечала Александра Михайловна прерывающимся от волнения голосом.

Я с удивлением взглянула на Александру Михайловну. Пылкость ее возра- жения с первого раза была мне совсем непонятна.

- Я заставляю вас краснеть, я? - отвечал ей Петр Александрович, каза- лось тоже вне себя от изумления и сильно ударяя на слово я. - За меня вы краснели? Да разве я могу вас заставить краснеть за меня? Вам, а не мне краснеть, как вы думаете?

Эта фраза была так понятна для меня, сказана с такой ожесточенной, язвительной насмешкой, что я вскрикнула от ужаса и бросилась к Александ- ре Михайловне. Изумление, боль, укор и ужас изображались на смертельно побледневшем лице ее. Я взглянула на Петра Александровича, сложив с умо- ляющим видом руки. Казалось, он сам спохватился; но бешенство, вырвавшее у него эту фразу, еще не прошло. Однако ж, заметив безмолвную мольбу мою, он смутился. Мой жест говорил ясно, что я про многое знаю из того, что между ними до сих пор было тайной, и что я хорошо поняла слова его.

- Аннета, идите к себе, - повторила Александра Михайловна слабым, но твердым голосом, встав со стула, - мне очень нужно говорить с Петром Александровичем...

Она была, по-видимому, спокойна; но за это спокойствие я боялась больше, чем за всякое волнение. Я как будто не слыхала слов ее и остава- лась на месте как вкопанная. Все силы мои напрягла я, чтоб прочесть на ее лице, что происходило в это мгновение в душе ее. Мне показалось, что она не поняла ни моего жеста, ни моего восклицания.

- Вот что вы наделали, сударыня! - проговорил Петр Александрович, взяв меня за руки и указав на жену.

Боже мой! Я никогда не видала такого отчаяния, которое прочла теперь на этом убитом, помертвевшем лице. Он взял меня за руку и вывел из ком- наты. Я взглянула на них в последний раз. Александра Михайловна стояла, облокотясь на камин и крепко сжав обеими руками голову. Все положение ее тела изображало нестерпимую муку. Я охватила руку Петра Александровича и горячо сжала ее.

- Ради бога! ради бога! - проговорила я прерывающимся голосом, - по- щадите!

- Не бойтесь, не бойтесь! - сказал он, как-то странно смотря на меня, - это ничего, это припадок. Ступайте же, ступайте.

Войдя в свою комнату, я бросилась на диван и закрыла руками лицо. Це- лые три часа пробыла я в таком положении и в это мгновение прожила целый ад. Наконец я не выдержала и послала спросить, можно ли мне прийти к Александре Михайловне. С ответом пришла мадам Леотар. Петр Александрович прислал сказать, что припадок прошел, опасности нет, но что Александре Михайловне нужен покой. Я не ложилась спать до трех часов утра и все ду- мала, ходя взад и вперед по комнате. Положение мое было загадочнее, чем когда-нибудь, но я чувствовала себя как-то покойнее, - может быть, пото- му, что чувствовала себя всех виновнее. Я легла спать, с нетерпением ожидая завтрашнего утра.

Но на другой день я, к горестному изумлению, заметила какую-то не- объяснимую холодность в Александре Михайловне. Сначала мне показалось, что этому чистому, благородному сердцу тяжело быть со мною после вчераш- ней сцены с мужем, которой я поневоле была свидетельницей. Я знала, что это дитя способно покраснеть передо мною и просить у меня же прощения за то, что несчастная сцена, может быть, оскорбила вчера мое сердце. Но вскоре я заметила в ней какую-то другую заботу и досаду, проявлявшуюся чрезвычайно неловко: то она ответит мне сухо и холодно, то слышится в словах ее какой-то особенный смысл; то, наконец, она вдруг сделается со мной очень нежна, как будто раскаиваясь в этой суровости, которой не могло быть в ее сердце, и ласковые, тихие слова ее как будто звучат ка- ким-то укором. Наконец я прямо спросила ее, что с ней и нет ли у ней че- го мне сказать? На быстрый вопрос мой она немного смутилась, но тотчас же, подняв на меня свои большие тихие глаза и смотря на меня с нежной улыбкой, сказала:

- Ничего, Неточка; только знаешь что: когда ты меня так быстро спро- сила, я немного смутилась. Это оттого, что ты спросила так скоро... уве- ряю тебя. Но, слушай, - отвечай мне правду, дитя мое: есть что-нибудь у тебя на сердце такое, от чего бы ты так не смутилась, если б тебя о том спросили так же быстро и неожиданно?

- Нет, - отвечала я, посмотрев на нее ясными глазами.

- Ну, вот и хорошо! Если б ты знала, друг мой, как я тебе благодарна за этот прекрасный ответ. Не то чтоб я тебя могла подозревать в чем-ни- будь дурном, - никогда! Я не прощу себе и мысли об этом. Но слушай: взя- ла я тебя дитятей, а теперь тебе семнадцать лет. Ты видела сама: я больная, я сама как ребенок, за мной еще нужно ухаживать. Я не могла за- менить тебе вполне родную мать, несмотря на то что любви к тебе слишком достало бы на то в моем сердце. Если ж теперь меня так мучит забота, то, разумеется, не ты виновата, а я. Прости ж мне и за вопрос и за то, что я, может быть, невольно не исполнила всех моих обещаний, которые дала тебе и батюшке, когда взяла тебя из его дома. Меня это очень беспокоит и часто беспокоило, друг мой.

Я обняла ее и заплакала.

- О, благодарю, благодарю вас за все! - сказала я, обливая ее руки слезами. - Не говорите мне так, не разрывайте моего сердца. Вы были мне больше чем мать; да благословит вас бог за все, что вы сделали оба, вы и князь, мне, бедной, оставленной! Бедная моя, родная моя!

- Полно, Неточка, полно! Обними меня лучше; так, крепче, крепче! Зна- ешь что? Бог знает отчего мне кажется, что ты в последний раз меня обни- маешь.

- Нет, нет, - говорила я, разрыдавшись, как ребенок, - нет, этого не будет! Вы будете счастливы!.. Еще впереди много дней. Верьте, мы будем счастливы.

- Спасибо тебе, спасибо, что ты так любишь меня. Теперь около меня мало людей; меня все оставили!

- Кто же оставили? кто они?

- Прежде были и другие кругом меня; ты не знаешь, Неточка. Они меня все оставили, все ушли, точно призраки были. А я их так ждала, всю жизнь ждала; бог с ними! Смотри, Неточка: видишь, какая глубокая осень; скоро пойдет снег: с первым снегом я и умру, - да; но я и не тужу. Прощайте!

Лицо ее было бледно и худо; на каждой щеке горело зловещее, кровавое пятно; губы ее дрожали и запеклись от внутреннего жара.

Она подошла к фортепьяно и взяла несколько аккордов; в это мгновение с треском лопнула струна и заныла в длинном дребезжащем звуке...

- Слышишь, Неточка, слышишь? - сказала она вдруг каким-то вдохновен- ным голосом, указывая на фортепьяно. - Эту струну слишком, слишком натя- нули: она не вынесла и умерла. Слышишь, как жалобно умирает звук!

Она говорила с трудом. Глухая душевная боль отразилась на лице ее, и глаза ее наполнились слезами.

- Ну, полно об этом, Неточка, друг мой; довольно; приведи детей.

Я привела их. Она как будто отдохнула, на них глядя, и через час от- пустила их.

- Когда я умру, ты не оставишь их, Аннета? Да? - сказала она мне ше- потом, как будто боясь, чтоб нас кто-нибудь не подслушал.

- Полноте, вы убьете меня! - могла только я проговорить ей в ответ.

- Я ведь шутила, - сказала она, помолчав и улыбнувшись. - А ты и по- верила? Я ведь иногда бог знает что говорю. Я теперь как дитя; мне нужно все прощать.

Тут она робко посмотрела на меня, как будто боясь что-то выговорить. Я ожидала.

- Смотри не пугай его, - проговорила она наконец, потупив глаза, с легкой краской в лице и так тихо, что я едва расслышала.

- Кого? - спросила я с удивлением.

- Мужа. Ты, пожалуй, расскажешь ему все потихоньку.

- Зачем же, зачем? - повторяла я все более и более в удивлении.

- Ну, может быть, и не расскажешь, как знать! - отвечала она, стара- ясь как можно хитрее взглянуть на меня, хотя все та же простодушная улыбка блестела на губах ее и краска все более и более вступала ей в ли- цо. - Полно об этом; я ведь все шучу.

Сердце мое сжималось все больнее и больнее.

- Только послушай, ты их будешь любить, когда я умру, - да? - приба- вила она серьезно и опять как будто с таинственным видом, - так, как бы родных детей своих любила. - да? Припомни: я тебя всегда за родную счи- тала и от своих не рознила.

- Да, да, - отвечала я, не зная, что говорю, и задыхаясь от слез и смущения.

Горячий поцелуй зажегся на руке моей, прежде чем я успела отнять ее. Изумление сковало мне язык.

"Что с ней? что она думает? что вчера у них было такое?" - пронеслось в моей голове.

Через минуту она стала жаловаться на усталость.

- Я уже давно больна, только не хотела пугать вас обоих, - сказала она. - Ведь вы меня оба любите, - да?.. До свидания, Неточка; оставь ме- ня, а только вечером приди ко мне непременно. Придешь?

Я дала слово; но рада была уйти. Я не могла более вынести.

Бедная, бедная! Какое подозрение провожает тебя в могилу? - восклица- ла я рыдая, - какое новое горе язвит и точит твое сердце, и о котором ты едва смеешь вымолвить слово? Боже мой! Это долгое страдание, которое я уже знала теперь все наизусть, эта жизнь без просвета, эта любовь роб- кая, ничего не требующая, и даже теперь, теперь, почти на смертном одре своем, когда сердце рвется пополам от боли, она, как преступная, боится малейшего ропота, жалобы, - и вообразив, выдумав новое горе, она уже по- корилась ему, помирилась с ним!..

Вечером, в сумерки, я, воспользовавшись отсутствием Оврова (приезжего из Москвы), прошла в библиотеку, отперла шкаф и начала рыться в книгах, чтоб выбрать какую-нибудь для чтения вслух Александре Михайловне. Мне хотелось отвлечь ее от черных мыслей и выбрать что-нибудь веселое, лег- кое... Я разбирала долго и рассеянно. Сумерки сгущались; а вместе с ними росла и тоска моя. В руках моих очутилась опять эта книга, развернутая на той же странице, на которой и теперь я увидала следы письма, с тех пор не сходившего с груди моей, - тайны, с которой как будто переломи- лось и вновь началось мое существование и повеяло на меня так много хо- лодного, неизвестного, таинственного, неприветливого, уже и теперь изда- ли так сурово грозившего мне... "Что с нами будет, - думала я, - угол, в котором мне было так тепло, так привольно, - пустеет! Чистый, светлый дух, охранявший юность мою, оставляет меня. Что впереди?" Я стояла в ка- ком-то забытьи над своим прошедшим, так теперь милым сердцу, как будто силясь прозреть вперед, в неизвестное, грозившее мне... Я припоминаю эту минуту, как будто теперь вновь переживаю ее: так сильно врезалась она в моей памяти.

Я держала в руках письмо и развернутую книгу; лицо мое было омочено слезами. Вдруг я вздрогнула от испуга: надо мной раздался знакомый мне голос. В то же время я почувствовала, что письмо вырвали из рук моих. Я вскрикнула и оглянулась: передо мной стоял Петр Александрович. Он схва- тил меня за руку и крепко удерживал на месте; правой рукой подносил он к свету письмо и силился разобрать первые строки... Я закричала; я скорей готова была умереть, чем оставить это письмо в руках его. По торжествую- щей улыбке я видела, что ему удалось разобрать первые строки. Я теряла голову...

Мгновение спустя я бросилась к нему, почти не помня себя, и вырвала письмо из рук его. Все это случилось так скоро, что я еще сама не пони- мала, какие образом письмо очутилось у меня опять. Но, заметив, что он снова хочет вырвать его из рук моих, я поспешно спрятала письмо на груди и отступила на три шага.

Мы с полминуты смотрели друг на друга молча. Я еще содрогалась от ис- пуга; он - бледный, с дрожащими, посинелыми от гнева губами, первый прервал молчание.

- Довольно! - сказал он слабым от волнения голосом. - Вы, верно, не хотите, чтоб я употребил силу; отдайте же мне письмо добровольно.

Только теперь я одумалась, и оскорбление, стыд, негодование против грубого насилия захватили мне дух. Горячие слезы потекли по разгоревшим- ся щекам моим. Я вся дрожала от волнения и некоторое время была не в си- лах вымолвить слова.

- Вы слышали? - сказал он, подойдя во мне на два шага...

- Оставьте меня, оставьте! - закричала я, отодвигаясь от него. - Вы поступили низко, неблагородно. Вы забылись!.. Пропустите меня!..

- Как? что это значит? И вы еще смеете принимать такой тон... после того, что вы... Отдайте, говорю вам!

Он еще раз шагнул ко мне, но, взглянув на меня, увидел в глазах моих столько решимости, что остановился, как будто в раздумье.

- Хорошо! - сказал он наконец сухо, как будто остановившись на одном решении, но все еще через силу подавляя себя. - Это своим чередом, а сперва...

Тут он осмотрелся кругом.

- Вы... кто вас пустил в библиотеку? почему этот шкаф отворен? где взяли ключ?

- Я не буду вам отвечать, - сказала я, - я не могу с вами говорить. Пустите меня, пустите!

Я пошла к дверям.

- Позвольте, - сказал он, остановив меня за руку, - вы так не уйдете!

Я молча вырвала у него свою руку и снова сделала движение к дверям.

- Хорошо же. Но я не могу вам позволить, в самом деле, получать письма от ваших любовников, в моем доме...

Я вскрикнула от испуга и взглянула на него как потерянная...

- И потому...

- Остановитесь! - закричала я. - Как вы можете? как вы могли мне ска- зать?.. Боже мой! боже мой!..

- Что? что! вы еще угрожаете мне?

Но я смотрела на него бледная, убитая отчаянием. Сцена между нами дошла до последней степени ожесточения, которого я не могла понять. Я молила его взглядом не продолжать далее. Я готова была простить за ос- корбление, с тем чтоб он остановился. Он смотрел на меня пристально и видимо колебался.

- Не доводите меня до крайности, - прошептала я в ужасе.

- Нет-с, это нужно кончить! - сказал он наконец, как будто одумав- шись. - Признаюсь вам, я было колебался от этого взгляда, - прибавил он с странной улыбкой. - Но, к несчастию, дело само за себя говорит. Я ус- пел прочитать начало письма. Это письмо любовное. Вы меня не разуверите! нет, выкиньте это из головы! И если я усомнился на минуту, то это дока- зывает только, что ко всем вашим прекрасным качествам я должен присоеди- нить способность отлично лгать, а потому повторяю...

По мере того как он говорил, его лицо все более и более искажалось от злобы. Он бледнел; губы его кривились и дрожали, так что он, наконец, с трудом произнес последние слова. Становилось темно. Я стояла без защиты, одна, перед человеком, который в состоянии оскорблять женщину. Наконец, все видимости были против меня; я терзалась от стыда, терялась, не могла понять злобы этого человека. Не отвечая ему, вне себя от ужаса я броси- лась вон из комнаты и очнулась, уж стоя при входе в кабинет Александры Михайловны. В это мгновение послышались и его шаги; я уже хотела войти в комнату, как вдруг остановилась как бы пораженная громом.

"Что с нею будет? - мелькнуло в моей голове. - Это письмо!.. Нет, лучше вс° на свете, чем этот последний удар в ее сердце", - и я броси- лась назад. Но уж было поздно: он стоял подле меня.

- Куда хотите пойдемте, - только не здесь, не здесь! - шепнула я, схватив его руку. - Пощадите ее! Я приду опять в библиотеку или... куда хотите! Вы убьете ее!

- Это вы убьете ее! - отвечал он, отстраняя меня.

Все надежды мои исчезли. Я чувствовала, что ему именно хотелось пере- несть всю сцену к Александре Михайловне.

- Ради бога! - говорила я, удерживая его всеми силами.

Но в это мгновение поднялась портьера, и Александра Михайловна очути- лась перед нами. Она смотрела на нас в удивлении. Лицо ее было бледнее всегдашнего. Она с трудом держалась на ногах. Видно было, что ей больших усилий стоило дойти до нас, когда она заслышала наши голоса.

- Кто здесь? о чем вы здесь говорили? - спросила она, смотря на нас в крайнем изумлении.

Несколько мгновений длилось молчание, и она побледнела как полотно. Я бросилась к ней, крепко обняла ее и увлекла назад в кабинет. Петр Алек- сандрович вошел вслед за мною. Я спрятала лицо свое на груди ее и все крепче, крепче обнимала ее, замирая от ожидания.

- Что с тобою, что с вами? - спросила в другой раз Александра Михай- ловна.

- Спросите ее. Вы еще вчера так ее защищали, - сказал Петр Александ- рович, тяжело опускаясь в кресла.

Я все крепче и крепче сжимала ее в своих объятиях.

- Но, боже мой, что ж это такое? - проговорила Александра Михайловна в страшном испуге. - Вы так раздражены, она испугана, в слезах. Аннета, говори мне все, что было между вами.

- Нет, позвольте мне сперва, - сказал Петр Александрович, подходя к нам, взяв меня за руку и оттащив от Александры Михайловны. - Стойте тут, - сказал он, указав на средину комнаты. - Я вас хочу судить перед той, которая заменила вам мать. А вы успокойтесь, сядьте, - прибавил он, уса- живая Александру Михайловну на кресла. - Мне горько, что я не мог вас избавить от этого неприятного объяснения; но оно необходимо.

- Боже мой! что ж это будет? - проговорила Александра Михайловна, в глубокой тоске перенося свой взгляд поочередно на меня и на мужа. Я ло- мала руки, предчувствуя роковую минуту. От него я уж не ожидала пощады.

- Одним словом, - продолжал Петр Александрович, - я хотел, чтоб вы рассудили вместе со мною. Вы всегда (и не понимаю отчего, это одна из ваших фантазий), вы всегда - еще вчера, например, - думали, говорили... но не знаю, как сказать; я краснею от предположений... Одним словом, вы защищали ее, вы нападали на меня, вы уличали меня в неуместной строгос- ти; вы намекали еще на какое-то другое чувство, будто бы вызывающее меня на эту неуместную строгость; вы... но я не понимаю, отчего я не могу по- давить своего смущения, эту краску в лице при мысли о ваших предположе- ниях; отчего я не могу сказать о них гласно, открыто, при ней... Одним словом, вы...

- О, вы этого не сделаете! нет, вы не скажете этого! - вскрикнула Александра Михайловна, вся в волнении, сгорев от стыда, - нет, вы поща- дите ее. Это я, я все выдумала! Во мне нет теперь никаких подозрений. Простите меня за них, простите. Я больна, мне нужно простить, но только не говорите ей, нет... Аннета, - сказала она, подходя ко мне, - Аннета, уйди отсюда, скорее, скорее! Он шутил; это я всему виновата; это неу- местная шутка...

- Одним словом, вы ревновали меня к ней, - сказал Петр Александрович, без жалости бросив эти слова в ответ ее тоскливому ожиданию. Она вскрик- нула, побледнела и оперлась на кресло, едва удерживаясь на ногах.

- Бог вам простит! - проговорила она наконец слабым голосом. - Прости меня за него, Неточка, прости; я была всему виновата. Я была больна, я...

- Но это тиранство, бесстыдство, низость! - закричала я в исступле- нии, поняв, наконец, все, поняв, зачем ему хотелось осудить меня в гла- зах жены. - Это достойно презрения; вы...

- Аннета! - закричала Александра Михайловна, в ужасе схватив меня за руки.

- Комедия! комедия, и больше ничего! - проговорил Петр Александрович, подступая к нам в неизобразимом волнении. - Комедия, говорю я вам, - продолжал он, пристально и с зловещей улыбкой смотря на жену, - и обма- нутая во всей этой комедии одна - вы. Поверьте, что мы, - произнес он, задыхаясь и указывая на меня, - не боимся таких объяснений; поверьте, что мы уж не так целомудренны, чтоб оскорбляться, краснеть и затыкать уши, когда нам заговорят о подобных делах. Извините, я выражаюсь просто, прямо, грубо, может быть, но - так должно. Уверены ли вы, сударыня, в порядочном поведении этой... девицы?

- Боже! что с вами? Вы забылись! - проговорила Александра Михайловна, остолбенев, помертвев от испуга.

- Пожалуйста, без громких слов! - презрительно перебил Петр Александ- рович. - Я не люблю этого. Здесь дело простое, прямое, пошлое до послед- ней пошлости. Я вас спрашиваю о ее поведении; знаете ли вы...

Но я не дала ему договорить и, схватив его за руки, с силою оттащила в сторону. Еще минута - и все могло быть потеряно.

- Не говорите о письме! - сказала я быстро, шепотом. - Вы убьете ее на месте. Упрек мне будет упреком ей в то же время. Она не может судить меня, потому что я все знаю... понимаете, я все знаю!

Он пристально, с диким любопытством посмотрел на меня - и смешался; кровь выступила ему на лицо.

- Я все знаю, все! - повторила я.

Он еще колебался. На губах его шевелился вопрос. Я предупредила:

- Вот что было, - сказала я вслух, наскоро, обращаясь к Александре Михайловне, которая глядела на нас в робком, тоскливом изумлении. - Я виновата во всем. Уж четыре года тому, как я вас обманывала. Я унесла ключ от библиотеки и уж четыре года потихоньку читаю книги. Петр Алек- сандрович застал меня над такой книгой, которая... не могла, не должна была быть в руках моих. Испугавшись за меня, он преувеличил опасность в глазах ваших!.. Но я не оправдываюсь (поспешила я, заметив насмешливую улыбку на губах его): я во всем виновата. Соблазн был сильнее меня, и, согрешив раз, я уж стыдилась признаться в своем проступке... Вот все, почти все, что было между нами...

- О-го, как бойко! - прошептал подле меня Петр Александрович.

Александра Михайловна выслушала меня с глубоким вниманием; но в лице ее видимо отражалась недоверчивость. Она попеременно взглядывала то на меня, то на мужа. Наступило молчание. Я едва переводила дух. Она опусти- ла голову на грудь и закрыла рукою глаза, соображая что-то и, очевидно, взвешивая каждое слово, которое я произнесла. Наконец она подняла голову и пристально посмотрела на меня.

- Неточка, дитя мое, я знаю, ты не умеешь лгать, - проговорила она. -. Это все, что случилось, решительно все?

- Все, - отвечала я.

- Все ли? - спросила она, обращаясь к мужу.

- Да, все, - отвечал он с усилием, - все!

Я отдохнула.

- Ты даешь мне слово, Неточка?

- Да, - отвечала я не запинаясь.

Но я не утерпела и взглянула на Петра Александровича. Он смеялся, выслушав, как я дала слово. Я вспыхнула, и мое смущение не укрылось от бедной Александры Михайловны. Подавляющая, мучительная тоска отразилась на лице ее.

- Довольно, - сказала она грустно. - Я вам верю. Я не могу вам не ве- рить.

- Я думаю, что такого признания достаточно, - проговорил Петр Алек- сандрович. - Вы слыхали? Что прикажете думать?

Александра Михайловна не отвечала. Сцена становилась все тягостнее и тягостнее.

- Я завтра же пересмотрю все книги, - продолжал Петр Александрович. - Я не знаю, что там еще было; но...

- А какую книгу читала она? - спросила Александра Михайловна.

- Книгу? Отвечайте вы, - сказал он, обращаясь ко мне. - Вы умеете лучше меня объяснять дело, - прибавил он с затаенной насмешкой.

Я смутилась и не могла выговорить ни слова. Александра Михайловна покраснела и опустила глаза. Наступила долгая пауза. Петр Александрович в досаде ходил взад и вперед по комнате.

- Я не знаю, что между вами было, - начала наконец Александра Михай- ловна, робко выговаривая каждое слово, - но если это только было, - про- должала она, силясь дать особенный смысл словам своим, уже смутившаяся от неподвижного взгляда своего мужа, хотя она и старалась не глядеть на него, - если только это было, то я не знаю, из-за чего нам всем горевать и так отчаиваться. Виноватее всех я, я одна, и это меня очень мучит. Я пренебрегла ее воспитанием, я и должна отвечать за все. Она должна прос- тить мне, и я ее осудить не могу и не смею. Но, опять, из-за чего ж нам отчаиваться? Опасность прошла. Взгляните на нее, - сказала она, одушев- ляясь все более и более и бросая пытливый взгляд на своего мужа, - взгляните на нее: неужели ее неосторожный поступок оставил хоть ка- кие-нибудь последствия? Неужели я не знаю ее, дитяти моего, моей дочери милой? Неужели я не знаю, что ее сердце чисто и благородно, что в этой хорошенькой головке, - продолжала она, лаская меня и привлекая к себе, - ум ясен и светел, а совесть боится обмана... Полноте, мои милые! Перес- танем! Верно, другое что-нибудь затаилось в нашей тоске; может быть, на нас только мимолетом легла враждебная тень. Но мы разгоним ее любовью, добрым согласием и рассеем недоумение наше. Может быть, много недогово- рено между нами, и я винюсь первая. Я первая таилась от вас, у меня у первой родились бог знает какие подозрения, в которых виновата больная голова моя. Но... но если уж мы отчасти и высказались, то вы должны оба простить меня, потому... потому, наконец, что нет большого греха в том, что я подозревала...

Сказав это, она робко и краснея взглянула на мужа и с тоскою ожидала слов его. По мере того как он ее слушал, насмешливая улыбка показывалась на его губах. Он перестал ходить и остановился прямо перед нею, закинув назад руки. Он, казалось, рассматривал ее смущение, наблюдал его, любо- вался им; чувствуя над собой его пристальный взгляд, она смешалась. Он переждал мгновение, как будто ожидая чего-нибудь далее. Смущение ее уд- воилось. Наконец он прервал тягостную сцену тихим долгим язвительным смехом:

- Мне жаль вас, бедная женщина! - сказал он наконец горько и серьез- но, перестав смеяться. - Вы взяли на себя роль, которая вам не по силам. Чего вам хотелось? Вам хотелось поднять меня на ответ, поджечь меня но- выми подозрениями или, лучше сказать, старым подозрением, которое вы плохо скрыли в словах ваших? Смысл ваших слов, что сердиться на нее не- чего, что она хороша и после чтения безнравственных книг, мораль кото- рых, - говорю от себя, - кажется, уже принесла кой-какие успехи, что вы, наконец, за нее отвечаете сами; так ли? Ну-с, объяснив это, вы намекаете на что-то другое; вам кажется, что подозрительность и гонения мои выхо- дят из какого-то другого чувства. Вы даже намекали мне вчера - пожалуйс- та, не останавливайте меня, я люблю говорить прямо - вы даже намекали вчера, что у некоторых людей (помню, что, по вашему замечанию, эти люди всего чаще бывают степенные, суровые, прямые, умные, сильные, и бог зна- ет каких вы еще не давали определений в припадке великодушия!), что у некоторых людей, повторяю, любовь (и бог знает почему вы это выдумали!) и проявляться не может иначе как сурово, горячо, круто, часто подозрени- ями, гонениями. Я уж не помню хорошо, так ли именно вы говорили вчера... Пожалуйста, не останавливайте меня; я знаю хорошо вашу воспитанницу; ей все можно слышать, все, повторяю вам в сотый раз, - все. Вы обмануты. Но не знаю, отчего вам угодно так настаивать на том, что я-то именно и есть такой человек! Бог знает зачем вам хочется нарядить меня в этот шутовс- кой кафтан. Не в летах моих любовь к этой девице; да наконец, поверьте мне, сударыня, я знаю свои обязанности, и, как бы великодушно вы ни из- виняли меня, я буду говорить прежнее, что преступление всегда останется преступлением, что грех всегда будет грехом, постыдным, гнусным, небла- городным, на какую бы степень величия вы ни вознесли порочное чувство! Но довольно! довольно! и чтоб я не слыхал более об этих гадостях!

Александра Михайловна плакала.

- Ну, пусть я несу это, пусть это мне! - проговорила она наконец, ры- дая и обнимая меня, - пусть постыдны были мои подозрения, пусть вы нас- меялись так сурово над ними! Но ты, моя бедная, за что ты осуждена слу- шать такие оскорбления? И я не могу защитить тебя! Я безгласна! Боже мой! я не могу молчать, сударь! Я не вынесу... Ваше поведение безумно!..

- Полноте, полноте! - шептала я, стараясь утишить ее волнение, боясь, чтоб жестокие укоры не вывели его из терпения. Я все еще трепетала от страха за нее.

- Но, слепая женщина! - закричал он, - но вы не знаете, вы не види- те...

Он остановился на минуту.

- Прочь от нее! - сказал он, обращаясь ко мне и вырывая мою руку из рук Александры Михайловны. - Я вам не позволю прикасаться к жене моей; вы мараете ее; вы оскорбляете ее своим присутствием! Но... но что же заставляет меня молчать, когда нужно, когда необходимо говорить? - зак- ричал он, топнув ногою. - И я скажу, я все скажу. Я не знаю, что вы там знаете, сударыня, и чем вы хотели пригрозить мне, да и знать не хочу. Слушайте! - продолжал он, обращаясь к Александре Михайловне, - слушайте же.

- Молчите! - закричала я, бросаясь вперед, - молчите, ни слова!

- Слушайте...

- Молчите во имя.

- Во имя чего, сударыня? - перебил он, быстро и пронзительно взглянув мне в глаза, - во имя чего? Знайте же, я вырвал из рук ее письмо от лю- бовника! Вот что делается в нашем доме! вот что делается подле вас! вот чего вы не видали, не заметили!

Я едва устояла на месте. Александра Михайловна побледнела как смерть.

- Этого быть не может, - прошептала она едва слышным голосом.

- Я видел это письмо, сударыня; оно было в руках моих; я прочел пер- вые строки и не ошибся: письмо было от любовника. Она вырвала его у меня из рук. Оно теперь у нее, - это ясно, это так, в этом нет сомнения; а если вы еще сомневаетесь, то взгляните на нее и попробуйте потом наде- яться хоть на тень сомнения.

- Неточка! - закричала Александра Михайловна, бросаясь ко мне. - Но нет, не говори, не говори! Я не знаю, что это было, как это было... боже мой, боже мой!

И она зарыдала, закрыв лицо руками.

- Но нет! этого быть не может! - закричала она опять. - Вы ошиблись. Это... это я знаю, что значит! - проговорила она, пристально смотря на мужа. - Вы... я... не могла, ты меня не обманешь, ты меня не можешь об- манывать! Расскажи мне все, все без утайки: он ошибся? да, не правда ли, он ошибся? Он видел другое, он ослеплен? да, не правда ли? не правда ли? Послушай: отчего же мне не сказать всего, Аннета, дитя мое, родное дитя мое?

- Отвечайте, отвечайте скорее! - послышался надо мною голос Петра Александровича. - Отвечайте: видел или нет я письмо в руках ваших?..

- Да! - отвечала я, задыхаясь от волнения.

- Это письмо от вашего любовника?

- Да! - отвечала я.

- С которым вы и теперь имеете связь?

- Да, да,да! - говорила я, уже не помня себя, отвечая утвердительно на все вопросы, чтоб добиться конца нашей муке.

- Вы слышали ее. Ну, что вы теперь скажете? Поверьте, доброе, слишком доверчивое сердце, - прибавил он, взяв руку жены, - поверьте мне и разу- верьтесь во всем, что породило больное воображение ваше. Вы видите те- перь, кто такая эта... девица. Я хотел только поставить невозможность рядом с подозрениями вашими. Я давно все это заметил и рад, что наконец изобличил ее пред вами. Мне было тяжело видеть ее подле вас, в ваших объятиях, за одним столом вместе с нами, в доме моем, наконец. Меня воз- мущала слепота ваша. Вот почему, и только поэтому, я обращал на нее вни- мание, следил за нею; это-то внимание бросилось вам в глаза, и, взяв бог знает какое подозрение за исходную точку, вы бог знает что заплели по этой канве. Но теперь положение разрешено, кончено всякое сомнение, и завтра же, сударыня, завтра же вы не будете в доме моем! - кончил он, обращаясь ко мне.

- Остановитесь! - сказала Александра Михайловна, приподымаясь со сту- ла. - Я не верю всей этой сцене. Не смотрите на меня так страшно, не смейтесь надо мной. Я вас же и призову на суд моего мнения. Аннета, дитя мое, подойди ко мне, дай твою руку, так. Мы все грешны! - сказала она дрожащим от слез голосом и со смирением взглянула на мужа, - и кто из нас может отвергнуть хоть чью-либо руку? Дай же мне свою руку, Аннета, милое дитя мое; я не достойнее, не лучше тебя; ты не можешь оскорблять меня своим присутствием, потому что я тоже, тоже грешница.

- Сударыня! - закричал Петр Александрович в изумлении, - сударыня! удержитесь! не забывайте!..

- Я ничего не забываю. Не прерывайте же меня и дайте мне досказать. Вы видели в ее руках письмо; вы даже читали его; вы говорите, и она... призналась, что это письмо от того, кого она любит. Но разве это доказы- вает, что она преступна? разве это позволяет вам так обходиться с нею, так обижать ее в глазах жены вашей? Да, сударь, в глазах жены вашей? Разве вы рассудили это дело? Разве вы знаете, как это было?

- Но мне остается бежать, прощения просить у нее. Этого ли вы хотели? - закричал Петр Александрович. - Я потерял терпение, вас слушая! Вы вспомните, о чем вы говорите! Знаете ли вы, о чем вы говорите? Знаете ли, что и кого вы защищаете? Но ведь я все насквозь вижу...

- И самого первого дела не видите, потому что гнев и гордость мешают вам видеть. Вы не видите того, что я защищаю и о чем хочу говорить. Я не порок защищаю. Но рассудили ли вы, - а вы ясно увидите, коли рассудите, - рассудили ли вы, что, может быть, она как ребенок невинна! Да, я не защищаю порока! Я спешу оговориться, если это вам будет очень приятно. Да; если б она была супруга, мать и забыла свои обязанности, о, тогда бы я согласилась с вами... Видите, я оговорилась. Заметьте же это и не ко- рите меня! Но если она получила это письмо, не ведая зла? Если она ув- леклась неопытным чувством и некому было удержать ее? если я первая ви- новатее всех, потому что не уследила за сердцем ее? если это письмо пер- вое? если вы оскорбили вашими грубыми подозрениями ее девственное, бла- гоуханное чувство? если вы загрязнили ее воображение своими циническими толками об этом письме? если вы не видали этого целомудренного, девственного стыда, который сияет на лице ее, чистый, как невинность, который я вижу теперь, который я видела, когда она, потерянная, измучен- ная, не зная, что говорить, и разрываясь от тоски, отвечала признанием на все ваши бесчеловечные вопросы? Да, да! это бесчеловечно, это жесто- ко; я не узнаю вас; я вам не прощу этого никогда, никогда!

- Да, пощадите, пощадите меня! - закричала я, сжимая ее в объятиях. - Пощадите, верьте, не отталкивайте меня...

Я упала перед нею на колени.

- Если, наконец, - продолжала она задыхающимся голосом, - если б, на- конец, не было меня подле нее, и если б вы запугали ее словами своими, и если б бедная сама уверилась, что она виновата, если б вы смутили ее со- весть, душу и разбили покой ее сердца... боже мой! Вы хотели выгнать ее из дома! Но знаете ли, с кем это делают? Вы знаете, что если ее выгони- те, то выгоните нас вместе, нас обеих, - и меня тоже. Вы слышали меня, сударь?

Глаза ее сверкали; грудь волновалась; болезненное напряжение ее дошло до последнего кризиса.

- Так довольно же я слушал, сударыня! - закричал наконец Петр Алек- сандрович, - довольно этого! Я знаю, что есть страсти платонические, - и на мою пагубу знаю это, сударыня, слышите? на мою пагубу. Но не ужиться мне, сударыня, с озолоченным пороком! Я не понимаю его. Прочь мишуру! И если вы чувствуете себя виноватою, если знаете за собой что-нибудь (не мне напоминать вам, сударыня), если вам нравится, наконец, мысль оста- вить мой дом... то мне остается только сказать, напомнить вам, что нап- расно вы позабыли исполнить ваше намерение, когда была настоящая пора, настоящее время, лет назад тому... если вы позабыли, то я вам напомню...

Я взглянула на Александру Михайловну. Она судорожно опиралась на ме- ня, изнемогая от душевной скорби, полузакрыв глаза, в неистощимой муке. Еще минута, и она готова была упасть.

- О, ради бога, хоть в этот раз пощадите ее! Не выговаривайте послед- него слова, - закричала я, бросаясь на колени перед Петром Александрови- чем и забыв, что изменяла себе. Но было поздно. Слабый крик раздался в ответ словам моим, и бедная упала без чувств на пол.

- Кончено! вы убили ее! - сказала я. - Зовите людей, спасайте ее! Я вас жду у вас в кабинете. Мне нужно с вами говорить; я вам все расска- жу...

- Но что? но что?

- После!

Обморок и припадки продолжались два часа. Весь дом был в страхе. Док- тор сомнительно качал головою. Через два часа я вошла в кабинет Петра Александровича. Он только что воротился от жены и ходил взад и вперед по комнате, кусая ногти в кровь, бледный, расстроенный. Я никогда не видала его в таком виде.

- Что же вам угодно сказать мне? - проговорил он суровым, грубым го- лосом. - Вы что-то хотели сказать?

- Вот письмо, которое вы перехватили у меня. Вы его узнаете?

- Да.

- Возьмите его.

Он взял письмо и поднес к свету. Я внимательно следила за ним. Через несколько минут он быстро обернул на четвертую страницу и прочел под- пись. Я видела, как кровь бросилась ему в голову.

- Что это? - спросил он у меня, остолбенев от изумления.

- Три года тому, как я нашла это письмо в одной книге. Я догадалась, что оно было забыто, прочла его и - узнала все. С тех пор оно оставалось при мне, потому что мне некому было отдать его. Ей я отдать его не мог- ла. Вам? Но вы не могли не знать содержания этого письма, а в нем вся эта грустная повесть... Для чего ваше притворство - не знаю. Это, пока- мест, темно для меня. Я еще не могу ясно вникнуть в вашу темную душу. Вы хотели удержать над ней первенство и удержали. Но для чего? для того, чтоб восторжествовать над призраком, над расстроенным воображением больной, для того, чтоб доказать ей, что она заблуждалась и что вы безг- решнее ее! И вы достигли цели, потому что это подозрение ее - неподвиж- ная идея угасающего ума, может быть, последняя жалоба разбитого сердца на несправедливость приговора людского, с которым вы были заодно. "Что ж за беда, что вы меня полюбили?" Вот что она говорила, вот что хотелось ей доказать вам. Ваше тщеславие, ваш ревнивый эгоизм были безжалостны. Прощайте! Объяснений не нужно! Но, смотрите, я вас знаю всего, вижу насквозь, не забывайте же этого!

Я вошла в свою комнату, едва помня, что со мной сделалось. У дверей меня остановил Овров, помощник в делах Петра Александровича.

- Мне бы хотелось поговорить с вами, - сказал он с учтивым поклоном. Я смотрела на него, едва понимая то, что он мне сказал.

- После, извините меня, я нездорова, - отвечала я наконец, проходя мимо него.

- Итак, завтра, - сказал он, откланиваясь, с какою-то двусмысленною улыбкой.

Но, может быть, это мне так показалось. Все это как будто мелькнуло у меня перед глазами.


Впервые опубликовано: "Отечественные записки", 1849 (январь-февраль, май), под названием "Неточка Незванова. История одной женщины". В жур- нальной редакции повесть состояла из трех частей - "Детство", "Новая жизнь" и "Тайна". При подготовке собрания сочинений 1860 г., учитывая, что продолжения не последует, Достоевский превратил начало большого ро- мана в повесть, убрал деление на части, ввел нумерацию глав, исключил несколько эпизодов, вводивших новые лица для развития сюжета, и внес не- которые сокращения.