Кесарь (Эберс)/ДО

Yat-round-icon1.jpg
Кесарь
авторъ Георг Эберс, переводчикъ неизвѣстенъ
Оригинал: нем. Der Kaiser, опубл.: 1881. — Источникъ: az.lib.ru • Текст издания: «Русская Мысль», №№ 3-5, 7-12, 1881.

    КЕСАРЬ.
    РОМАНЪ
    Георга Эберса.
    Править

    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

    Глава первая.Править

    Утренній сумракъ разсѣялся. Солнце перваго декабря 129-го года по Рождествѣ Спасителя показалось надъ горизонтомъ, но оно было задернуто млечно-бѣлымъ туманомъ, поднимавшимся съ моря. Было холодно.

    Казій, гора средней вышины, возвышается на узкомъ полуостровѣ между южною Палестиной и Египтомъ и съ сѣверной стороны омывается моремъ, которое сегодня не блеститъ, какъ обыкновенно, яркою лазурью. Темно-синими, почти черными, кажутся дальнія его волны, ближайшія же окрашены совершенно иначе, — мутной, зеленовато-сѣрою полосой примыкаютъ къ своимъ сосѣднимъ съ горизонтомъ сестрамъ, какъ пыльный дернъ къ темной поверхности лавы.

    Сѣверо-восточный вѣтеръ, поднявшійся послѣ солнечнаго восхода, подулъ сильнѣе; млечно-бѣлая пѣна показалась на вершинахъ волнъ, но сегодня онѣ не разбивались съ дикою силой о подножіе горы, а лѣниво катились къ нему съ необозримо-длинными, искривленными хребтами, будто вылитыя изъ тяжелаго расплавленнаго свинца. Порой, однако, взлетали вверхъ свѣтлыя, прозрачныя брызги, когда поверхности волны касались легкія крылья чаекъ, которыя безпокойно, будто гонимыя страхомъ, съ пронзительнымъ крикомъ, стаями носились надъ водой.

    Три человѣка медленно спускались по дорогѣ, ведущей съ вершины горы къ ея подножію, но только старшій изъ нихъ, шедшій впереди, обращалъ вниманіе на небо, на море, на стаи чаекъ и на величественную, лежавшую у ногъ его, равнину. Порой онъ останавливался и едва замедлялъ шагъ, какъ оба его спутника дѣлали то же. Картина, открывавшаяся передъ нимъ, казалось, приковывала его взоры и оправдывала то удивленіе, съ которымъ онъ, время отъ времени, покачивалъ своей, слегка наклоненной впередъ и украшенной сѣдинами, головой. Узкая пустынная полоса, раздѣляя двѣ водныя массы, тянулась передъ нимъ въ западу и терялась въ безбрежной дали. По этой естественной гати медленно подвигался караванъ. Мягкія ноги верблюдовъ беззвучно опускались на песчаную дорогу. Всадники ихъ, обернутые въ бѣлые плащи, казалось, спали, а погонщики грезили. Сѣрые орлы на окраинѣ дороги оставались неподвижны при ихъ приближеніи.

    Влѣво отъ низменности, по которой тянулась дорога изъ Сиріи въ Египетъ, лежало матовое, сливавшееся съ сѣрыми облаками, море, а вправо, среди пустыни, виднѣлось что-то странное и живописное, концовъ чего на востокѣ и на западѣ не могъ достигнуть глазъ и что походило то на снѣжную равнину, то на стоячую воду, то на тростниковую чащу.

    Старшій изъ путниковъ безпрестанно глядѣлъ на небо и въ туманную даль, второй — рабъ, несшій на широкомъ плечѣ своемъ одѣяла и плащи — не спускалъ глазъ съ своего господина, а третій — свободнорожденный юноша — шелъ опустивъ на землю усталый и разсѣянный взоръ. Тропинка, ведущая съ вершины горы къ берегу, пересѣкалась широкой улицей, въ концѣ которой виднѣлось величественное зданіе храма. На нее-то и вступилъ бородатый путникъ. Но, пройдя нѣсколько шаговъ, онъ остановился, бросилъ недовольный взглядъ въ сторону, пробормоталъ нѣсколько непонятныхъ словъ, повернулъ назадъ и быстрыми шагами, достигнувъ только-что покинутаго пути, пошелъ по направленію къ морю.

    Юный его спутникъ слѣдовалъ за нимъ, не поднимая глазъ и не прерывая своихъ мечтаній, какъ будто онъ былъ его тѣнью; рабъ, однако, вскинулъ свою коротко остриженную русую голову и тонкая улыбка, показалась на его губахъ, когда онъ увидалъ на лѣвой сторонѣ улицы издохшаго чернаго козленка, а подлѣ него старую египтянку, которая, при приближеніи мужчинъ, скрыла подъ темно-синимъ покрываломъ свое морщинистое лицо.

    «Такъ вотъ оно что», — прошепталъ рабъ и кивнулъ, цѣлуя воздухъ вытянутыми губами, черноголовой дѣвочкѣ, сидѣвшей у ногъ старухи. Но дѣвочка и не замѣтила этой нѣмой ласки: глаза ея, какъ прикованные, слѣдовали за путниками и особенно за молодымъ человѣкомъ. Когда они удалились настолько, что голосъ ея уже не могъ быть ими услышанъ, дѣвочка, содрогнувшись всѣмъ тѣломъ, будто она встрѣтила духа пустыни, полушепотомъ спросила:

    — Бабушка, кто это?

    Старуха приподняла покрывало и приложила костлявую руку къ губамъ внучки.

    — Это онъ, — боязливо прошептала она.

    — Кесарь?

    Многозначительный кивокъ былъ отвѣтомъ старухи. Дѣвочка со страстнымъ любопытствомъ прижалась къ ней, далеко вытянула впередъ смуглую головку, чтобы лучше видѣть, и тихо спросила: — « Молодой?»

    — Дурочка!… Тотъ, что впереди, сѣдобородый.

    — Этотъ?… Мнѣ бы хотѣлось, чтобы молодой былъ кесаремъ.

    Дѣйствительно, человѣкъ, шедшій молча впереди своихъ спутниковъ, былъ римскій императоръ Адріанъ. Появленіе его, казалось, оживило пустыню, ибо едва онъ приблизился къ тростнику, какъ съ пронзительнымъ крикомъ поднялись оттуда чибисы, а за песчанымъ холмомъ, на краю широкой улицы, покинутой Адріаномъ, показались два человѣка въ жреческихъ одеждахъ. Оба они принадлежали къ храму казійскаго Ваала, небольшому, обращенному къ морю и выстроенному изъ прочнаго камня, зданію, которое вчера посѣтилъ императоръ.

    — Не ошибся ли онъ дорогой? — спросилъ одинъ изъ жрецовъ другаго на финикійскомъ языкѣ.

    — Врядъ ли, — отвѣчалъ тотъ. — Масторъ разсказывалъ, что онъ даже въ темнотѣ находитъ путь, по которому разъ прошелъ.

    — А онъ однако болѣе смотритъ на облака, нежели на землю.

    — Но вѣдь онъ обѣщалъ намъ вчера….

    — Опредѣленнаго онъ не сказалъ ничего, — перебилъ другой.

    — Однако, я явственно слышалъ, какъ онъ крикнулъ при прощаніи: «Можетъ-быть я возвращусь и спрошу вашего оракула».

    — Можетъ быть!…

    — Мнѣ даже кажется, будто онъ сказалъ: «вѣроятно».

    — Кто знаетъ, какое знаменіе явилось ему тамъ, наверху, и гонитъ его теперь. Онъ направляется къ прибрежному лагерю.

    — Но въ нашей праздничной залѣ ждетъ приготовленная для него трапеза.

    — Ну, онъ и внизу найдетъ, въ чемъ нуждается. Пойдемъ! Сегодня отвратительное утро, — я весь замерзъ.

    — Погоди еще немного. Посмотри-ка!

    — Что такое?

    — У него нѣтъ даже шляпы на сѣдыхъ кудряхъ.

    — Еще никто не видалъ его путешествующимъ съ покрытою головой.

    — Да и сѣрый плащъ на немъ вовсе не имѣетъ царственнаго вида.

    — Во время трапезы онъ всегда облекается въ пурпуръ.

    — Знаешь ты, кого мнѣ напоминаетъ его походка и внѣшность?

    — Ну?

    — Нашего покойнаго верховнаго жреца Авиваала: онъ выступалъ такъ же величественно и задумчиво и носилъ такую же бороду, какъ кесарь.

    — Да, именно… И такой же пытливый, задумчивый взглядъ.

    — Онъ тоже часто смотрѣлъ вверхъ. Даже широкій лобъ тотъ же у обоихъ… Впрочемъ, носъ Авиваала былъ болѣе согнутъ, а волосы его были менѣе кудрявы.

    — Уста нашего учителя всегда выражали серьезность и достоинство, между тѣмъ какъ губы Адріана, что бы онъ ни говорилъ и ни слушалъ, то и дѣло подергиваются, будто онъ желаетъ насмѣхаться.

    — Посмотри, вотъ, онъ обратился къ своему любимцу… Антонію. Такъ, кажется, зовутъ этого миловиднаго юношу?

    — Антиной, а не Антоній. Въ Виѳиніи, говорятъ, онъ отыскалъ его.

    — Какой красавецъ!

    — Безподобный красавецъ!… Какой ростъ, какое лицо!… Но я, впрочемъ, не желалъ бы, чтобъ онъ былъ моимъ сыномъ.

    — Любимецъ кесаря?

    — Именно потому. У него и теперь такой видъ, будто онъ всѣмъ уже насладился и ничему не можетъ болѣе радоваться.

    У самаго берега моря, на небольшой площадкѣ, защищенной отъ восточнаго вѣтра ноздреватыми скалами, стояло нѣсколько палатокъ. Между ними пылали костры, вокругъ которыхъ тѣснились римскіе солдаты и императорскіе слуги. Полунагіе мальчишки, дѣти живущихъ въ этой пустынѣ рыбаковъ и погонщиковъ верблюдовъ, суетились тамъ и здѣсь, поддерживая пламя сухимъ тростникомъ и увядшими вѣтвями вереска; но какъ высоко ни поднималось пламя, дымъ однако не уносился подъ небеса, а гонимый туда и сюда внезапными порывами вѣтра, какъ распуганное стадо барановъ, разстилался маленькими тучками надъ поверхностью почвы. Казалось, ему было страшно подняться въ сѣрый, непривѣтливый и влажный воздухъ.

    Наиболѣе просторная изъ палатокъ, передъ которой взадъ и впередъ попарно прохаживались четыре, приставленныхъ для караула, римскихъ солдата, была широко открыта со стороны моря. Рабы, выходившіе черезъ широкія двери ея наружу, должны были обѣими руками придерживать на своихъ стриженыхъ головахъ доски, на которыхъ стояли серебряныя и золотыя блюда, тарелки, ковши и кубки съ остатками ѣды, чтобы вѣтеръ не сдулъ ихъ на землю.

    На низкомъ ложѣ, во внутренности палатки, лишенной всякихъ украшеній, у ея правой, колеблемой бурею, стѣны лежалъ императоръ. Безкровныя губы его были плотно стиснуты, руки скрещены на груди и глаза на половину закрыты. Но Адріанъ не спалъ, потому что иногда ротъ его открывался и начиналъ двигаться, будто испытывая вкусъ какого-нибудь яства. Порой онъ поднималъ длинныя, сплошь покрытыя маленькими морщинками и голубоватыми жилками вѣки, и устремлялъ взглядъ на небо или опускалъ его на средину палатки.

    Тамъ, на окаймленной голубымъ сукномъ шкурѣ огромнаго медвѣдя, лежалъ любимецъ Адріана, Антиной. Красивое чело его покоилось на искусно сохраненной головѣ убитаго его повелителемъ звѣря, правая нога свободно качалась на воздухѣ, подпертая согнутою у колѣна лѣвой, а руки были заняты молосскою собакой кесаря, которая, положивъ свою умную голову на высокую, обнаженную грудь юноши, часто тянулась къ его губамъ, чтобы доказать ему свою привязанность. Но Антиной не допускалъ ее до этого и, смѣясь, сжималъ тогда руками морду животнаго или закутывалъ ему голову концомъ бѣлаго паллія, свалившагося у него съ плечъ.

    Собакѣ, казалось, игра эта приходилась по вкусу; но когда Антиной вдругъ крѣпко затянулъ ткань вокругъ ея головы, она, напрасно силившись освободиться изъ стѣсняющаго ея дыханіе покрова, громко завыла и этотъ жалобный звукъ заставилъ кесаря перемѣнить положеніе и бросить на того, кто лежалъ на медвѣдѣ, недовольный взглядъ. Только взглядъ, — ни одного слова порицанія. Вскорѣ однако измѣнилось и выраженіе глазъ Адріана: они съ такимъ любовнымъ вниманіемъ остановились на фигурѣ юноши, какъ будто она была высокимъ произведеніемъ искусства, на которое нельзя достаточно налюбоваться. И дѣйствительно, такимъ создали небожители тѣло этого смертнаго. Чудесно нѣжна и вмѣстѣ мощна была каждая мышца этой шеи, этой груди, этихъ рукъ и ногъ. Правильнѣе не могъ быть выточекъ ни одинъ человѣческій ликъ.

    Антиной, замѣтивъ, что повелитель его обратилъ вниманіе на забаву съ собакой, выпустилъ изъ рукъ голову колосса и поднялъ на императора свои большіе, но мало-оживленные, глаза.

    — Что ты тамъ дѣлаешь? — ласково спросилъ Адріанъ.

    — Ничего, — прозвучалъ отвѣтъ.

    — Ничего не дѣлать нельзя. Если кто-либо и думаетъ, что этого достигъ, такъ онъ по крайней мѣрѣ мыслитъ, что не занятъ, а мыслить — это уже многое.

    — Я совсѣмъ не могу мыслить.

    — Всякій можетъ, и если ты не думалъ сейчасъ, то ты игралъ.

    — Да, съ твоею собакой.

    Сказавъ это, Антиной спустилъ ноги на землю, отстранилъ отъ себя животное и подперъ обѣими руками свою кудрявую голову.

    — Ты утомленъ? — спросилъ его императоръ.

    — Да.

    — Мы оба провели безъ сна одинаковую часть ночи и я, который такъ много старше тебя, еще чувствую себя бодрымъ.

    — Не ты ли говорилъ только вчера, что старые солдаты болѣе всего пригодны для ночной службы?

    — Конечно, — отвѣчалъ, кивнувъ головою, кесарь, — въ твои годы живется трижды скорѣе, чѣмъ въ мои, и потому нуженъ вдвое болѣе долгій сонъ. Ты въ правѣ быть усталымъ. Впрочемъ, черезъ три часа послѣ полуночи мы взобрались на гору, а какъ часто пиршество кончается позднѣе.

    — Тамъ, наверху, было такъ холодно и пасмурно.

    — Только послѣ солнечнаго восхода.

    — Прежде ты этого не замѣчалъ, потому что былъ занятъ своими звѣздами.

    — А ты однимъ собой, это правда.

    — Нѣтъ, я думалъ и о твоемъ здоровьѣ, когда передъ восходомъ Геліоса воздухъ сталъ холодѣть.

    — Мнѣ нужно было дождаться его появленія.

    — Развѣ ты и по тому, какъ встаетъ солнце, узнаешь грядущее?

    Адріанъ удивленно взглянулъ на своего собесѣдника, покачалъ отрицательно головой, посмотрѣлъ на кровлю палатки и послѣ продолжительнаго молчанія отрывисто произнесъ:

    — День — это только настоящее, изъ мрака же поднимается будущее. Въ земляной глыбѣ развивается зерно, изъ черной тучи льется дождь, изъ материнскаго лона выходятъ новыя поколѣнія. Сонъ освѣжаетъ утомленные члены. Къ чему ведетъ мрачная смерть? Кто можетъ это сказать?

    Послѣ этихъ словъ императоръ долго сидѣлъ погруженный въ глубокое раздумье.

    Юноша первый прервалъ молчаніе.

    — Но если солнечный восходъ, — сказалъ онъ, — не можетъ открыть тебѣ будущаго, зачѣмъ же ты часто прерываешь по ночамъ свой покой и всходишь на горы, чтобы видѣть его?

    — Зачѣмъ?… Зачѣмъ? — медленно произнесъ Адріанъ, задумчиво погладивъ свою сѣдѣющую бороду, и продолжалъ потомъ, какъ бы обращаясь къ самому себѣ: — Разумъ не находитъ на этотъ вопросъ отвѣта, уста напрасно ищутъ словъ… Да еслибъ я и зналъ, какъ выразиться, — развѣ кто-нибудь понялъ бы меня изъ этого сброда? Лучше всего пояснить это примѣрами. Всякій, кто причастенъ жизни — зритель на міровой аренѣ. Кто желаетъ быть великъ на подмосткахъ театра, тотъ взлѣзаетъ на котурнъ, а развѣ гора — не высшая подставка, которую человѣкъ можетъ найти для своей подошвы? Этотъ Казій — только холмъ, но я стоялъ на болѣе высокихъ вершинахъ и, какъ Юпитеръ на своемъ Олимпѣ, видалъ облака подъ собою.

    — Тебѣ не нужно всходить на горы, чтобы чувствовать себя богомъ, — воскликнулъ Антиной, — божественнымъ называютъ тебя люди. Ты повелѣваешь — и міръ долженъ повиноваться. Конечно, имѣя гору подъ собою, чувствуешь себя ближе къ небу, чѣмъ въ долинѣ, но….

    — Но что?

    — Я не рѣшаюсь высказать, что мнѣ пришло на умъ.

    — Да ну, говори же!

    — Ты знаешь, была маленькая дѣвочка. Когда я бралъ ее въ себѣ на плечи, она поднимала ручки высоко, высоко и говорила: «я большая!» Ей думалось тогда, что она выше меня, а вѣдь это была только маленькая Панга.

    — Да, въ ея собственномъ воображеніи она была велика; въ этомъ и лежитъ разгадка: для каждаго вещь только то, за что онъ ее считаетъ. Правда, меня называютъ божественнымъ, но я сто разъ на день чувствую всю ограниченность человѣческихъ силъ и человѣческой природы, за предѣлами которой я не могу ничего видѣть. На вершинѣ горы я этого не ощущаю. Тамъ мерещится мнѣ, что я дѣйствительно великъ, потому что ничто на землѣ — ни вблизи, ни вдали — не превышаетъ меня. И когда тамъ передъ моими взорами исчезаетъ ночь, когда блескъ юнаго солнца снова рождаетъ для меня вселенную, возвращая моему воображенію все, что только сейчасъ было объято мракомъ, дыханіе мое становится вольнѣе и глубже и легкія съ наслажденіемъ втягиваютъ болѣе чистый и легкій воздухъ поднебесья. Тамъ, наверху, среди ничѣмъ не нарушаемой тишины, ни одно воспоминаніе о томъ, что дѣлается здѣсь, внизу, не достигаетъ меня; я чувствую себя однимъ цѣлымъ съ великой, открывающейся предо мною, природой. Приливаютъ и отливаютъ морскія волны, нагибаются и выпрямляются вершины лѣсныхъ деревьевъ, туманы, испаренія и облака поднимаются вверхъ и разносятся во всѣ стороны бушующими вѣтрами — и я чувствую себя тамъ, наверху, до такой степени слившимся со всѣмъ твореніемъ, которое меня окружаетъ, что мнѣ иногда кажется, будто имъ движитъ мое дыханіе. Какъ журавлей и ласточекъ, такъ и меня тянетъ куда-то вдаль, и гдѣ же дозволено глазу болѣе, чѣмъ на вершинѣ горы, видѣть или, по крайней мѣрѣ, предугадывать недостижимую цѣль? Безграничная даль, которой ищетъ душа, здѣсь какъ будто принимаетъ постижимую чувствами форму и взоръ касается ея предѣловъ. Свободнѣе, шире, а не только выше, чувствуетъ себя тамъ все мое существо и исчезаетъ та тоска, которая неразлучна со мной, какъ только я возвращаюсь къ жизненной суетѣ и заботы о государствѣ требуютъ мокъ силъ…. Но этого ты не понимаешь, мальчикъ!… Это — все вещи, которыми я не дѣлился ни съ однимъ смертнымъ.

    — Но мнѣ ты не колеблешься открыть ихъ? — воскликнулъ Антиной, который, совершенно поворотившись къ императору и широко открывъ глаза, не проронилъ ни одного изъ сказанныхъ имъ словъ.

    — Тебѣ? — спросилъ Адріанъ и улыбка, похожая на насмѣшку, заиграла на его губахъ. — Отъ тебя у меня такъ же мало тайнъ, какъ отъ амура Праксителя въ моей рабочей въ Римѣ.

    Изъ сердца юноши кровь хлынула къ щекамъ и окрасила ихъ яркимъ пурпуромъ.

    Императоръ замѣтилъ это.

    — Ты для меня болѣе чѣмъ произведеніе искусства, — ласково поправился онъ. — Мраморъ не можетъ краснѣть. Во времена великаго Аѳинянина красота правила жизнью, но ты доказываешь мнѣ, что богамъ угодно воплощать ее и въ нашемъ нынѣшнемъ мірѣ. Твой обликъ примиряетъ меня со всѣми противорѣчіями бытія. Я люблю тебя; но какъ же я могу требовать, чтобы ты понималъ меня? Твое чело не было создано для размышленій. Или ты развѣ понялъ что-нибудь изъ моихъ словъ?

    Антиной подперъ верхнюю часть тѣла лѣвою рукой и, поднявъ кверху правую, рѣшительно крикнулъ: — Да!

    — Что же? — спросилъ кесарь.

    — Мнѣ знакома тоска.

    — Тоска по чемъ?

    — По многому.

    — Назови хоть что-нибудь.

    — Наслажденіе, за которымъ не слѣдовало бы разочарованія…. Я такого не знаю.

    — Это ты раздѣляешь со всею римскою молодежью. Та впрочемъ, обыкновенно не думаетъ о послѣдствіяхъ… Дальше!

    — Я не смѣю.

    — Кто же мѣшаетъ тебѣ говорить со мною откровенно?

    — Ты самъ мнѣ это запретилъ.

    — Я?

    — Да, ты…Ты не велѣлъ мнѣ упоминать тебѣ о моей родинѣ, о матери, о всѣхъ моихъ.

    Лобъ кесаря нахмурился.

    — Я — твой отецъ, — строго произнесъ онъ, — и мнѣ должна принадлежать вся твоя душа.

    — Она твоя, — отвѣчалъ юноша, снова опустился на медвѣжій мѣхъ и 'плотно натянулъ на плечи паллій, потому что порывъ холоднаго вѣтра ворвался въ отворившуюся дверь палатки, черезъ которую въ эту минуту входилъ съ своему повелителю Флегонъ, тайный секретарь императора. За нимъ слѣдовалъ рабъ съ нѣсколькими запечатанными свитками подъ мышкой.

    — Угодно ли тебѣ, кесарь, пробѣжать вновь полученныя бумаги и письма? — спросилъ чиновникъ, прекрасно убранные волосы котораго были теперь растрепаны морскимъ вѣтромъ.

    — Да… А потомъ мы занесемъ на память то, что мнѣ удалось наблюсти въ теченіе этой ночи. Таблицы съ тобой?

    — Я велѣлъ разложить ихъ въ палаткѣ, приготовленной для работы.

    — Буря все усиливается?

    — Вѣтеръ, кажется, дуетъ одновременно и съ востока, и съ сѣвера. Море поднимается очень высоко и переѣздъ императрицы будетъ не веселъ.

    — Когда она выѣхала?

    — Около полуночи былъ поднятъ якорь. Судно, которое везетъ ее изъ Александріи, прекрасно, но сильно качается изъ стороны въ сторону.

    Адріанъ при этихъ словахъ громко и рѣзко засмѣялся.

    — Это ей перевернетъ сердце и желудокъ сверху внизъ! — воскликнулъ онъ. — Я бы желалъ при этомъ присутствовать. Впрочемъ, нѣтъ, клянусь всѣми богами, не желалъ бы. Сегодня она навѣрное забудетъ нарумяниться. И кто же устроитъ ея прическу, если женщинъ ея постигнетъ та же судьба? Сегодня мы еще пробудемъ здѣсь. Если я увижу ее немедленно послѣ ея пріѣзда въ Александрію, то, навѣрное, найду только желчь и уксусъ.

    Сказавъ это, Адріанъ поднялся съ своего ложа, послалъ Антиною привѣтствіе рукой и вышелъ изъ палатки въ сопровожденіи своего секретаря.

    При разговорѣ властителя міра съ своимъ любимцемъ присутствовалъ, скрываясь въ глубинѣ палатки, уроженецъ Азигіи, Масторъ. Онъ былъ не болѣе какъ рабъ и на него поэтому обращали такъ же мало вниманія, какъ на молосскую собаку, которая послѣдовала за Адріаномъ, или на подушки, служившія императору изголовьемъ.

    Красиво, стройно сложенный мужчина крутилъ нѣкоторое время концы своихъ длинныхъ, рыжеватыхъ, усовъ, проводилъ рукой по круглому, хорошо выстриженному, затылку, стягивалъ хитонъ на груди, блестѣвшей особенно яркою бѣлизной, и не сводилъ при этомъ глазъ съ Антиноя, который послѣ ухода кесаря отвернулся въ другую сторону и спряталъ лицо свое вмѣстѣ съ закрывавшими его руками въ густой мѣхъ на головѣ медвѣдя.

    Мастору хотѣлось заговорить съ юношей, но онъ не рѣшался окликнуть его, не зная, какимъ образомъ тотъ отнесется къ его словамъ. Иногда Антиной какъ будто любилъ его слушать и разговаривалъ съ нимъ какъ съ другомъ, иногда же онъ отталкивалъ его такими жесткими словами, какъ какой-нибудь зазнавшійся выскочка самаго низшаго изъ своихъ слугъ. Наконецъ, рабъ собрался съ духомъ и назвалъ юношу по имени, предпочитая скорѣе выслушать нѣсколько грубыхъ словъ, чѣмъ погребсти въ себѣ самомъ уже сложившуюся въ слова горячо прочувствованную мысль, какъ бы ничтожна она ни была.

    Антиной нѣсколько приподнялъ голову и отнялъ руки отъ лица.

    — Что тебѣ? — печально спросилъ онъ.

    — Я только хотѣлъ сказать тебѣ, — началъ язигъ, — что я знаю, кто была та маленькая дѣвочка, которую ты ставилъ себѣ на плечи. Это была, не правда ли, твоя сестрица, о которой ты мнѣ разсказывалъ недавно?

    Тотъ, къ кому относились эти слова, кивнулъ головой, снова спряталъ ее себѣ въ ладони и плечи его стали такъ судорожно двигаться вверхъ и внизъ, что Мастору показалось, будто онъ плачетъ.

    Нѣсколько минутъ длилось опять молчаніе.

    — Ты знаешь, — снова заговорилъ рабъ, ближе подходя къ Антиною, — у меня дома сынокъ и дочка и я люблю слушать разсказы о маленькихъ дѣвочкахъ. Мы теперь одни, вдвоемъ, и если это тебѣ облегчаетъ сердце…

    — Нѣтъ, оставь меня, — я тебѣ уже десять разъ разсказывалъ о своей матери и о маленькой Пантэ, — отвѣчалъ Антиной, силясь казаться спокойнымъ.

    — Ну, такъ сдѣлай это сегодня въ одиннадцатый разъ, — просилъ рабъ. — Я вѣдь могу говорить о близкихъ мнѣ, сколько мнѣ хочется, и въ лагерѣ, и на кухнѣ. А ты?… Ну-ка, какъ звали собачку, которой маленькая Пантэ сдѣлала красную шапочку?

    — Мы прозвали ее Каллистой, — вскричалъ Антиной, отирая рукою слезы. — Отецъ терпѣть ее не могъ, но мы всегда надѣялись на защиту матери. Я былъ ея любимцемъ и мнѣ стоило только обнять ее, посмотрѣть ей съ умоляющимъ видомъ въ глаза, чтобъ она согласилась на все, о чемъ бы я ее ни попросилъ.

    Радостный лучъ блеснулъ изъ утомленныхъ глазъ юноши: онъ вспомнилъ о цѣломъ рядѣ наслажденій, за которыми не послѣдовало разочарованія.

    Глава вторая.Править

    Одинъ изъ дворцовъ, построенныхъ въ Александріи царями династіи Птоломеевъ, былъ расположенъ на мысѣ Лохіи, который на подобіе пальца, указывающаго на сѣверъ, вдается въ голубое море, образуя восточную границу обширной гавани. Хотя въ этой гавани и никогда не было недостатка въ многочисленныхъ судахъ, но теперь она была особенно переполнена, а вымощенная полированными плитами улица, соединявшая омываемый моремъ дворцовый кварталъ города, Брухіумъ, съ мысомъ, была до такой степени запружена любопытными гражданами, пѣшими и въ повозкахъ, что послѣдніе должны были останавливаться, не достигнувъ гавани, назначенной для императорскихъ судовъ.

    И дѣйствительно, пристань представляла въ этотъ день много необычайнаго. Подъ защитой высокихъ насыпей стояли тамъ великолѣпныя триремы, галеры, барки и ластовыя суда, которыя привезли въ Александрію супругу Адріана и свиту царственной четы. Огромное судно съ высокою каютой на задней половинѣ палубы и головой волчицы на длинномъ, смѣло поднятомъ, носу возбуждало наибольшее любопытство. Оно все было сдѣлано изъ кедроваго дерева и носило названіе «Сабина». Молодой горожанинъ указалъ пальцемъ на это имя, вырѣзанное золотыми буквами на звѣздѣ по срединѣ корабля, и толкнулъ локтемъ своего товарища.

    — У Сабины голова волчицы, — сказалъ онъ смѣясь.

    — Павлиная была бы болѣе у мѣста, — отвѣчалъ другой. — Ты видѣлъ ее вчера, когда она въѣзжала къ Кесареумъ?

    — Къ несчастію, да, — воскликнулъ первый, но тотчасъ же замолчалъ, замѣтивъ прямо за собой римскаго ликтора, который несъ на лѣвомъ плечѣ красиво связанный пучокъ вязовыхъ прутьевъ и съ тростью въ правой рукѣ, стараясь при помощи товарищей раздвинуть толпу и очистить мѣсто для слѣдовавшей за ними шагомъ колесницы своего начальника, императорскаго префекта, Тиціана.

    — Удивительный народъ! — проговорилъ префектъ, слышавшій дерзкія слова гражданъ, обращаясь въ стоявшему рядомъ съ нимъ чиновнику и быстро перекидывая конецъ своей тоги, которая сложилась въ новыя складки. — Сердиться на него я не въ состояніи, но вмѣстѣ съ тѣмъ охотнѣе проѣхался бы отсюда до Канона на остріи ножа, чѣмъ на языкѣ какого-нибудь александрійца.

    — Слышалъ ты, какъ какой-то толстякъ прежде отзывался о Верѣ?

    — Да, ликторъ хотѣлъ схватить его, но строгостью съ ними ничего не сдѣлаешь. Еслибъ имъ пришлось платить хотя бы одну сестерцію за каждое язвительное слово, то повѣрь мнѣ, Понтій, городъ скоро бы обѣднѣлъ, а казна сдѣлалась бы богаче сокровищницы стараго Гигеса изъ Сардъ.

    — Такъ пусть себѣ богатѣютъ! — отозвался собесѣдникъ префекта, главный архитекторъ города, мужчина лѣтъ тридцати, съ умными глазами, энергично глядѣвшими изъ-подъ высокихъ бровей. — Они умѣютъ работать, а потъ солонъ, — продолжалъ онъ, крѣпко сжимая свитокъ, который держалъ въ рукѣ. — Въ трудѣ они помогаютъ другъ другу, а въ покоѣ кусаются, какъ бѣшеные кони у одной привязи. Волкъ — красивый звѣрь, а только выбей ему зубы и онъ станетъ отвратительною собакой.

    — Будто моими устами сказано! — воскликнулъ префектъ. — Но вотъ мы, наконецъ, и пріѣхали. Вѣчные боги! не думалъ я, чтобы дѣла были такъ плохи. Издалека дворецъ все-таки казался еще довольно величественнымъ.

    Тиціанъ и архитекторъ сошли съ колесницы. Первый приказалъ ликтору позвать дворцоваго управителя и принялся вмѣстѣ съ своимъ спутникомъ осматривать прежде всего ворота, ведущіе во дворецъ. Съ своими двойными колоннами, подпиравшими высокій фронтонъ, они имѣли довольно красивый видъ, но тѣмъ не менѣе отнюдь не представляли утѣшительнаго зрѣлища, такъ какъ штукатурка во многихъ мѣстахъ отвалилась отъ стѣнъ, капители на мраморныхъ колоннахъ были поломаны, а двери, окованныя металломъ, криво висѣли на петляхъ.

    Понтій зоркимъ взглядомъ вымѣрилъ каждую часть воротъ и затѣмъ прошелъ вмѣстѣ съ префектомъ на первый дворъ дворца, гдѣ во времена Птоломеевъ помѣщались палатки посланниковъ, царскихъ секретарей и дежурныхъ чиновниковъ.

    Здѣсь вошедшимъ представилось неожиданное препятствіе. Изъ домика привратника были протянуты веревки поперекъ вымощеннаго пространства, на которомъ кое-гдѣ зеленѣла трава и цвѣлъ высокій репейникъ. На веревкахъ висѣло сырое бѣлье всякой величины и формы.

    — Превосходное помѣщеніе для императора! — со вздохомъ замѣтилъ Тиціанъ, пожимая плечами, и остановилъ ликтора, уже поднявшаго фасціи, чтобы сбросить веревки.

    — Не такъ плохо, какъ кажется, — сказалъ рѣшительно зодчій. — Привратникъ! Эй, привратникъ!… Гдѣ же торчитъ этотъ бездѣльникъ?

    Ликторъ поспѣшилъ во внутренность дворца, Понтій же направился къ дому привратника и остановился, пробравшись въ согнутомъ положеніи среди мокраго бѣлья. Нетерпѣніе и досада отражались на его чертахъ съ той самой минуты, какъ онъ вошелъ въ ворога дворца. Но вдругъ мужественное лицо его озарилось улыбкой.

    — Тиціанъ, потрудись подойти поближе! — позвалъ онъ въ полголоса префекта.

    Пожилому сановнику, высокая фигура котораго на цѣлую голову превосходила ростъ архитектора, не легко было съ согнутою спиной прокладывать себѣ путь подъ веревками. Онъ однако добродушно подчинился этому неудобству.

    — Я начинаю уважать дѣтскія рубашонки! — крикнулъ онъ Понтію, тщательно избѣгая зацѣпить за бѣлье. — Подъ ними все-таки можно пролѣзть, не сломавъ себѣ спиннаго хребта. Ого, да это очаровательно!

    Это послѣднее восклицаніе относилось къ зрѣлищу, дѣйствительно довольно своеобразному, которымъ зодчій приглашалъ полюбоваться префекта.

    Фасадъ привратницкой былъ совершенно закрытъ плющомъ, который, проникая также въ окно и дверь жилища, окружалъ ихъ роскошными гирляндами. Среди этой яркой зелени висѣло множество клѣтокъ со скворцами, дроздами и другими пѣвчими птичками. Широкая дверь домика была отворена настежь и открывала видъ на довольно просторную, ярко раскрашенную комнату. Въ глубинѣ ея виднѣлась глиняная модель Аполлона художественной работы. Вокругъ статуи были развѣшены по стѣнѣ цитры и лиры различной величины и формы.

    Посреди комнаты, прямо противъ отворенной двери, стоялъ столъ, на которомъ помѣщались: высокій насѣстъ съ нѣсколькими гнѣздами, полными щеглятъ и зеленою травкой, натыканной между жердочками, кружка для вина и кубовъ слоновой кости съ тонкою фигурною рѣзьбой. Подлѣ нихъ на каменной плитѣ стола покоилась рука старушки, спокойно заснувшей въ своемъ креслѣ. Несмотря на маленькіе сѣдые усики на верхней ея губѣ и густую краску, разлитую по лбу и щекамъ, она имѣла ласковый и добрый видъ. къ тому же ей, вѣроятно, снилось что-либо очень пріятное, такъ какъ положеніе ея рта и глазъ, изъ которыхъ одинъ былъ полуоткрытъ, а другой плотно зажмуренъ, придавали ея лицу игривое и веселое выраженіе.

    На колѣняхъ у нея спалъ сѣрый котъ, а рядомъ съ нимъ, какъ будто раздоръ былъ совершенно чуждъ этому жилищу, не только не поражавшему запахомъ нищеты, но наполненному какимъ-то особеннымъ благоуханіемъ, — дремала маленькая мохнатая собачонка, снѣжная бѣлизна которой обличала заботливость хозяйки. Двѣ такія же собачонки лежали растянувшись на половикѣ у ногъ старухи и крѣпко спали, подобно ей.

    Архитекторъ пальцемъ указалъ подошедшему префекту на эту идиллическую сцену.

    — Еслибы съ нами былъ живописецъ, — прошепталъ онъ, — какая прелестная вышла бы картинка!

    — Очаровательная! — согласился Тиціанъ. — Только этотъ пурпуръ на лицѣ кажется мнѣ нѣсколько подозрительнымъ, если принять въ соображеніе величину стоящей подлѣ нея кружки.

    — Но видалъ ли ты что-нибудь болѣе мирное, ласковое и спокойное?

    — Такъ, вѣроятно, спала Бавкида, когда Филемонъ позволялъ себѣ маленькія отлучки изъ дому. Или, можетъ-быть, этотъ нѣжный супругъ былъ вѣчнымъ домосѣдомъ?

    — Думаю, что да. Но вотъ, кажется, миръ и нарушенъ.

    Близость двухъ друзей разбудила одну изъ собачонокъ. Она тявкнула и тотчасъ же вскочили обѣ ея товарки и вмѣстѣ съ нею залились дружнымъ лаемъ. Сама любимица старухи соскочила съ ея колѣней. Но на хозяйку и кота шумъ этотъ не произвелъ однако ни малѣйшаго впечатлѣнія и оба продолжали спать невозмутимымъ сномъ.

    — Вотъ такъ сторожъ! — засмѣялся архитекторъ.

    — А эту фалангу собачонокъ, охраняющихъ кесарскій дворецъ, можно уложить на мѣстѣ однимъ ударомъ, — прибавилъ префектъ. — Но тише!… Достойная матрона просыпается.

    Собачій лай дѣйствительно, наконецъ, потревожилъ старуху. Она нѣсколько выпрямилась, протянула руки кверху, но, пробормотавъ что-то нараспѣвъ, снова опустилась на кресло.

    — Неподражаемо! — воскликнулъ префектъ. — Ты слышалъ, Понтій? «Ей, веселѣй!» — крикнула она сквозь сонъ… Интересно бы знать, какимъ представляется это созданіе, когда не спитъ.

    — А мнѣ было бы жаль заставить старуху покинуть свое гнѣздо, — сказалъ архитекторъ, развертывая планъ дворцовыхъ построекъ.

    — Ты и не прикоснешься къ этому домику! — горячо замѣтилъ префектъ. — Я знаю Адріана. Онъ любитъ оригинальныхъ людей и оригинальныя вещи и я ручаюсь, что онъ по-своему подружится съ старухой… А, вотъ, наконецъ, и управитель этого дворца!

    Префектъ не ошибся. Вблизи раздались шаги ожидаемаго. Уже изъ нѣкотораго отдаленія слышалось пыхтѣніе торопящагося человѣка, который, приближаясь, сорвалъ перетянутыя черезъ дворъ веревки вмѣстѣ съ висѣвшимъ на нихъ бѣльемъ, прежде чѣмъ Тиціанъ успѣлъ воспрепятствовать этому.

    Когда такимъ образомъ рухнулъ занавѣсъ, отдѣлявшій пришедшаго отъ представителя императора и его спутника, онъ поклонился первому такъ низко, какъ только позволила ему непомѣрная тучность тѣла; но быстрая ходьба, подвигъ, совершенный имъ надъ веревками, и удивленіе при видѣ во ввѣренномъ его попеченію зданіи перваго сановника Египта — до такой степени отняли у него и безъ того не щедрое дыханіе, что оказался не въ состояніи даже выговорить обычнаго привѣтствія.

    Тиціанъ впрочемъ и не оставилъ ему на это времени. Выразивъ свое сожалѣніе о плачевной участи лежащаго на землѣ бѣлья и сообщивъ чиновнику имя и славную извѣстность своего друга Понтія, онъ увѣдомилъ его въ короткихъ словахъ, что императоръ желаетъ поселиться на нѣкоторое время въ охраняемомъ имъ дворцѣ, что онъ, Тиціанъ, знаетъ о его неисправномъ положенія и пріѣхалъ, чтобы съ архитекторомъ и съ нимъ посовѣтоваться о томъ, что можетъ быть сдѣлано въ теченіе нѣсколькихъ дней для приведенія заброшеннаго зданія въ возможный для принятія Адріана видъ и для исправленія, по крайней мѣрѣ, бросающихся въ глаза недостатковъ. Онъ же, управитель, потрудится поэтому провести ихъ теперь по заламъ дворца.

    — Сейчасъ, сію минуту! — отвѣчалъ грекъ, разжирѣвшій въ теченіе долгихъ лѣтъ спокойной жизни. — Я бѣгу принести ключи.

    Съ новымъ пыхтѣніемъ управитель удалился, взбивая по дорогѣ быстрыми движеніями своихъ короткихъ и толстыхъ пальцевъ правую сторону еще густыхъ волосъ.

    Понтій посмотрѣлъ ему въ слѣдъ.

    — Позови его назадъ, Тиціанъ! — сказалъ онъ. — Его видно потревожили во время завивки кудрей. Только одна сторона была готова, когда онъ былъ отозванъ ликторомъ. Ручаюсь головой, онъ заставитъ завить себѣ другую прежде, нежели воротится. Я знаю моихъ грековъ.

    — Оставь его, — отвѣчалъ Тиціанъ. — Если ты правильно судишь о немъ, онъ только тогда станетъ отвѣчать на наши вопросы безъ задней мысли, когда будетъ завита и другая половина его головы. Мнѣ также хорошо знакомъ характеръ эллиновъ.

    — Лучше, чѣмъ мнѣ, — съ убѣжденіемъ въ голосѣ отозвался архитекторъ. — Государственные мужи дѣйствительно работаютъ надъ людьми, какъ мы надъ безжизненными массами. А замѣтилъ ли ты, какъ поблѣднѣлъ этотъ толстякъ, когда ты заговорилъ о тѣхъ немногихъ дняхъ, которые остаются до прибытія кесаря? Хорошо, должно-быть, выглядитъ тамъ, внутри… Каждый часъ дорогъ и мы уже слишкомъ долго промедлили здѣсь.

    Префектъ наклоненіемъ головы согласился съ архитекторомъ и послѣдовалъ за нимъ во внутренность зданія.

    Какъ величественно, какъ художественно было расположеніе этого огромнаго строенія, по которому повелъ римлянъ, украшенный теперь со всѣхъ сторонъ великолѣпными кудрями, архитекторъ Керавнъ!

    Дворецъ былъ расположенъ на искусственномъ холмѣ, на самой срединѣ Лохіадскаго мыса. Изъ оконъ и съ высокихъ балконовъ можно было окинуть взоромъ улицы и площади, дома, дворцы и общественныя зданія всемірнаго города и его кишащую кораблями гавань. Роскошный, разнообразный и пестрый видъ представлялся съ полуострова на западъ и югъ, а передъ смотрящимъ съ дворцоваго балкона на востокъ и сѣверъ открывалось никогда не утомляющее зрѣлище безконечнаго моря, ограниченнаго лишь однимъ небеснымъ сводомъ.

    Когда Адріанъ съ Казійской горы отправилъ съ гонцомъ приказаніе своему префекту Тиціану приготовить для пріема его именно это зданіе, онъ хорошо зналъ, какія выгоды можетъ извлечь изъ его прекраснаго положенія. Привести же въ надлежащій видъ запущенную внутренность дворца, заброшеннаго уже со временъ паденія Клеопатры, — это было дѣло его чиновниковъ.

    Восемь, можетъ-быть девять дней давалъ онъ имъ, немного болѣе недѣли, срока. И въ какомъ же положеніи нашли это полуразвалившееся, разграбленное жилище, нѣкогда блиставшее такою роскошью, Тиціанъ и Понтій, у котораго на лбу выступилъ крупный потъ, — такъ иного пришлось ему осматривать, изслѣдовать, чертить и мѣрить!

    Колонны и лѣстницы во внутреннихъ покояхъ сохранилась довольно хорошо, но въ открытые потолки огромныхъ залъ для пиршества и собраній уже давно проникалъ дождь; великолѣпные мозаическіе поды во многихъ мѣстахъ покоробились и потрескалась, а кое-гдѣ среди залы, галлереи или окруженнаго колоннадой двора виднѣлись даже зеленыя лужайки. Уже Октавіанъ-Августъ, Тиверій, Веспасіанъ, Титъ и цѣлый рядъ префектовъ заставляли тщательно выламывать прекраснѣйшія мозаическія картины и перевозить въ Римъ или въ провинцію, чтобы тамъ отдѣлывать ими свои городскіе или загородные дома.

    Та же участь постигла и лучшія статуи, которыми за нѣсколько столѣтій передъ тѣмъ украсили этотъ дворецъ покровители искусствъ, Лагиды, имѣвшіе въ Брухіумѣ на ряду съ нимъ и другіе, еще болѣе величественные.

    Посреди обширной мраморной залы, стоялъ, соединявшійся съ превосходнымъ городскимъ водопроводомъ, чудесно отдѣланный фонтанъ. Сквозной вѣтеръ свободно проникалъ сюда чрезъ многочисленныя отверстія и въ ненастные дни расплескивалъ воду по всему полу, лишенному своихъ мозаическихъ украшеній, которыя теперь, куда бы ни ступила нога, замѣнялись ослизлымъ и влажнымъ слоемъ темно-зеленой растительной ткани.

    — Добрались до конца! — скорѣе просопѣлъ, нежели проговорилъ дворцовый управитель Керавнъ, прислоняясь къ одной изъ колоннъ этой залы и вытирая лобъ.

    Слова эти такъ звучали, какъ будто онъ думалъ о собственномъ концѣ, а не о концѣ дворца, и съ насмѣшкою надъ нимъ отзывался голосъ архитектора, который немедленно отвѣчалъ со свойственною ему рѣшительностью:

    — Прекрасно! Въ такомъ случаѣ мы можемъ отсюда тотчасъ же приступить ко вторичному осмотру…

    Керавнъ не возражалъ, но при мысли о множествѣ ступенекъ, на которыя снова придется взбираться, лицо его приняло выраженіе приговореннаго къ смерти.

    — Необходимо ли, чтобъ и я присутствовалъ при твоей дальнѣйшей работѣ, которая, вѣроятно, будетъ заключаться въ обзорѣ деталей? — спросилъ Тиціанъ у архитектора.

    — Нѣтъ, — отвѣчалъ послѣдній, — конечно, съ тѣмъ условіемъ, чтобы ты потрудился сейчасъ же вникнуть въ мой планъ, одобрить въ общемъ мои предположенія и уполномочить меня свободно распоряжаться людьми и средствами въ каждомъ отдѣльномъ случаѣ.

    — Согласенъ! — воскликнулъ префектъ. — Я знаю, что Понтій не употребитъ ни одного человѣка и ни одной сестерціи болѣе, чѣмъ потребуетъ поставленная ему цѣль.

    Архитекторъ молча поклонился.

    — Во-первыхъ, — продолжалъ Тиціанъ, — считаешь ли ты возможнымъ выполнить свою задачу въ теченіе восьми дней и девяти ночей?

    — Въ случаѣ крайности, можетъ быть, но еслибы въ моемъ распоряженіи было еще четыре дня, то непремѣнно.

    — Это значитъ, что слѣдовало бы отдалить прибытіе Адріана на четырежды двадцать четыре часа?…

    — Вышли ему на встрѣчу въ Пелузій людей, способныхъ заинтересовать его, — напримѣръ, астронома Птоломея и софиста Фаворина, которые ожидаютъ его здѣсь. Они съумѣютъ удержать тамъ кесаря.

    — Мысль не дурна! Посмотримъ… Но кто же можетъ предугадывать настроеніе духа императрицы? Во всякомъ случаѣ считай, что передъ тобой только восемь дней.

    — Хорошо.

    — Гдѣ же думаешь ты помѣстить Адріана?

    — Пригодны, собственно говоря, только незначительныя части этого стараго зданія.

    — Въ этомъ я, къ несчастію, убѣдился самъ, — произнесъ префектъ съ удареніемъ и продолжалъ, обращаясь къ управителю, но не строго выговаривая, а тономъ сожалѣнія: — Мнѣ кажется, Керавнъ, твоя обязанность была уже ранѣе увѣдомить меня объ упадкѣ этого дворца.

    — Я уже жаловался, — проговорилъ тотъ, — но мнѣ отвѣчали на мое донесеніе, что въ казнѣ не имѣется, свободныхъ денегъ.

    — Мнѣ ничего неизвѣстно объ этомъ! — воскликнулъ Тиціанъ. — Когда отправилъ ты свое донесеніе въ префектуру?

    — Это было при твоемъ предшественникѣ, Гатеріи Непотѣ.

    — Такъ! — протяжно произнесъ префектъ. — Тогда бы я на твоемъ мѣстѣ повторялъ свое донесеніе ежегодно и уже во всякомъ случаѣ при вступленіи въ должность новаго префекта… Но теперь не время говорить о старыхъ упущеніяхъ. Во время пребыванія здѣсь кесаря я, можетъ-быть, пришлю тебѣ на подмогу одного изъ моихъ чиновниковъ.

    Тиціанъ безцеремонно повернулся затѣмъ спиной къ управителю.

    — Ну, мой Понтій, — обратился онъ къ архитектору, — какую часть дворца избираешь ты для передѣлки?

    — Внутреннія залы и комнаты сохранились еще лучше другихъ.

    — Но о нихъ-то мы должны всего менѣе думать! — воскликнулъ Тиціанъ. — Кесарь всѣмъ довольствуется въ лагерѣ, но комнаты ему надо устроить тамъ, гдѣ есть свѣжій воздухъ и обширный кругозоръ.

    — Въ такомъ случаѣ изберемъ западную амфиладу. Подержи-ка планъ, мой благородный другъ! — обратился архитекторъ въ Керавну.

    Управитель повиновался, архитекторъ же пальцемъ провелъ по воздуху надъ лѣвою стороной чертежа.

    — Вотъ западный фасадъ дворца, — сказалъ онъ, — съ котораго открывается видъ на гавань. Съ юга входишь сперва въ высокій перистиль, который можетъ быть обращенъ въ пріемную. Его окружаютъ комнаты для рабовъ и тѣлохранителей. Слѣдующіе меньшіе покои подлѣ главной галлереи мы предназначило для чиновниковъ и секретарей, а въ этой огромной гипетральной залѣ, — въ той, гдѣ музы, — Адріанъ будетъ давать аудіенціи и тамъ же могутъ собираться гости, которыхъ онъ допускаетъ къ своему столу въ широкомъ перистилѣ. Небольшія, хорошо сохранившіяся комнаты по сторонамъ длиннаго прохода, ведущаго въ жилище управителя, будутъ заняты пажами, секретарями и другими приближенными къ кесарю слугами, а вотъ этотъ длинный покой, выложенный порфиромъ и зеленымъ мраморомъ съ бронзовыми украшеніями, я полагаю, понравится Адріану какъ рабочая и опочивальня.

    — Превосходно! — воскликнулъ Тиціанъ. — Мнѣ бы хотѣлось показать твой планъ императрицѣ.

    — Тогда мнѣ вмѣсто восьми дней понадобится столько же недѣль, — спокойно отвѣчалъ Понтій.

    — Ты правъ! — со смѣхомъ согласился префектъ. — Но скажи-ка мнѣ, Керавнъ, почему именно въ лучшихъ комнатахъ недостаетъ дверей?

    — Онѣ были изъ драгоцѣннаго дерева и ихъ пожелали имѣть въ Римѣ.

    — Дѣйствительно, мнѣ тамъ попадались нѣкоторыя изъ нихъ, — пробормоталъ Тиціанъ.

    — Твоимъ столярамъ работы будетъ по горло, Понтій.

    — Скорѣе торговцы коврами должны радоваться. Гдѣ придется, мы завѣсимъ двери тяжелыми портьерами.

    — А что же выйдетъ изъ этого сыраго жилища лягушекъ, которое, если не ошибаюсь, должно по твоему плану примыкать къ столовой?

    — Садъ, наполненный лиственными растеніями.

    — Это не дурно. Но эти поломанныя статуи?

    — Худшія, понятно, будутъ вынесены вонъ.

    — Но стоитъ ли Аполлонъ съ девятью музами въ помѣщеніи, предназначенномъ тобой для аудіенцій?

    — Да.

    — Эти статуи, кажется, сохранились довольно порядочно?

    — Такъ себѣ.

    — Ураніи совсѣмъ не существуетъ, — замѣтилъ управитель, продолжая держать передъ собою планъ.

    — Куда же она дѣвалась? — спросилъ Тиціанъ нѣсколько разсерженнымъ голосомъ.

    — Твоему предшественнику, префекту Гатерію Непоту, она особенно понравилась и онъ увезъ ее съ собою въ Римъ, — отвѣчалъ тотъ.

    — И надо же было ему увезти именно Уранію! — съ досадой воскликнулъ префектъ. — Она-то ужь никакъ не можетъ отсутствовать въ пріемной императора-астронома. Что тутъ теперь дѣлать?

    — Будетъ затруднительно подобрать готовую Уранію одной величины съ другими музами, да намъ нѣтъ и времени для поисковъ, — придется изготовить новую.

    — Въ восемь-то дней?

    — И столько же ночей.

    — Но, помилуй, вѣдь прежде чѣмъ мраморъ….

    — Кто же думаетъ о немъ!… Папіасъ сдѣлаетъ намъ музу изъ соломы, полотна и гипса, — я знаю это колдовство, — а чтобы другія не отличались черезчуръ отъ своей новорожденной сестрицы, ихъ также покроютъ бѣлою краской.

    — Отлично! Но зачѣмъ же ты избираешь для этого какого-то Папіаса, когда вѣдь можно обратиться къ Гармодію?

    — Гармодій серьезно относится къ искусству, и прежде чѣмъ онъ покончитъ свои наброски, императоръ уже будетъ здѣсь. Папіасъ же съ своими тридцатью помощниками сдѣлаетъ все, что ему ни закажешь, лишь бы только платились хорошія деньги. Впрочемъ, его послѣднія работы, въ особенности эта прелестная Гигея, изваянная имъ для еврея Досиѳея, и бюстъ Плутарха, помѣщенный въ Кесареумѣ, поставили меня въ тупикъ, — такъ много въ нихъ красоты и силы. Но кто же можетъ отличить, что принадлежитъ ему и что его ученикамъ? Однимъ словомъ, онъ знаетъ, какъ работать, и если обѣщать ему достаточное вознагражденіе, онъ способенъ въ пять дней вырѣзать изъ мрамора цѣлое морское сраженіе.

    — Ну, такъ поручи дѣло Папіасу. Но еще одно: что ты думаешь сдѣлать съ этими несчастными, изуродованными полами?

    — Гипсъ и краска должны ихъ вылѣчить, — отвѣтилъ Понтій. — Гдѣ это. не удастся, мы, по восточному обычаю, положимъ ковры. Милостивая Ночь, какъ скоро начинаетъ темнѣть! Дай ка мнѣ планъ, Керавнъ, а самъ позаботься о факелахъ и лампахъ, потому что какъ нынѣшній, такъ и слѣдующій дни будутъ заключать двадцать четыре хорошо вымѣренныхъ часа. У тебя, Тиціанъ, я попрошу съ дюжину надежныхъ рабовъ; они мнѣ понадобятся для посылокъ. Ну, что же ты стоишь, любезный? Давай свѣта, говорю я тебѣ! Полжизни могъ ты безъ зазрѣнія совѣсти предаваться покою и столько же лѣтъ невозмутимаго блаженства ожидаютъ тебя послѣ отъѣзда императора…

    Управитель при этихъ словахъ молча направился къ выходу, но архитекторъ не пожертвовалъ окончаніемъ своей тирады.

    — Если ты до тѣхъ поръ не задохнешься въ собственномъ жиру! — крикнулъ онъ ему въ слѣдъ. — Желательно бы знать, нильская ли тина или кровь течетъ въ жилахъ этого чудовища?

    — Это для меня безразлично, — возразилъ префектъ, — только бы твое одушевленіе не измѣнило тебѣ до окончанія работъ. Не утомляйся слишкомъ въ началѣ и не требуй отъ своихъ силъ невозможнаго, — Римъ и вселенная еще ожидаютъ отъ тебя великаго… Итакъ, значитъ, я могу совершенно спокойно написать кесарю, что все на Лохіи будетъ готово къ его пріѣзду, а тебѣ на прощаніи воскликнуть: отчаяваться безумно, если только есть Понтій и Понтій не отказывается помочь!

    Глава третья.Править

    Ликторамъ, ожидавшимъ подлѣ колесницы его возвращенія, префектъ приказалъ немедленно вернуться къ нему въ домъ и выслать оттуда архитектору Понтію нѣсколькихъ наиболѣе надежныхъ рабовъ его, хорошо знакомыхъ съ мѣстностью и жителями Александріи, а вмѣстѣ съ тѣмъ привезти для него же въ старый дворецъ на Лохіи покойное ложе съ покрывалами и подушками и обѣдъ съ хорошимъ виномъ. Покончивъ съ этими распоряженіями, Тиціанъ вступилъ на колесницу и, минуя Брухіумъ, отправился вдоль по морскому берегу къ великолѣпному зданію Кесареума.

    Онъ подвигался въ своей цѣли медленно, такъ какъ все гуще и гуще становилась толпа любопытныхъ гражданъ, со всѣхъ сторонъ окружавшихъ громадное строеніе.

    Уже издалека префектъ увидалъ яркій свѣтъ, разливавшійся отъ воротъ дворца. Два огненные столба поднимались къ небу съ огромныхъ сковородъ съ зажженною на нихъ смолою. Два стройныхъ обелиска украшали высокія, обращенныя въ морю, ворота Кесареума и на нихъ еще только зажигались лампы, утвержденныя какъ на самыхъ остріяхъ, такъ и на каждой изъ сторонъ пирамидальныхъ колоннъ.

    «И это все въ честь Сабины! — подумалъ префектъ. — Надо сказать правду, все удается, за что ни примется Понтій, и надзоръ-дѣло совершенно лишнее тамъ, гдѣ онъ распоряжается».

    Успокоенный этимъ соображеніемъ, Тиціанъ миновалъ ворота храма, воздвигнутаго Октавіаномъ Юлію кесарю, и, проѣхавъ далѣе, велѣлъ возницѣ установить коней у разукрашеннаго въ египетскомъ вкусѣ входа, который велъ въ Кесареумъ со стороны Брухіума и Птоломеевскихъ садовъ. Зданіе этого дворца, построеннаго жителями Александріи для Тиверія, было еще значительно увеличено его преемниками и занимало теперь громадное пространство. Священная роща отдѣляла его отъ храма Юлія, съ которымъ онъ сообщался длинною крытою колоннадой.

    У главнаго входа стояло нѣсколько запряженныхъ колесницъ и толпились вокругъ носилокъ бѣлые и черные рабы въ ожиданіи своихъ господъ. Здѣсь ликторы оттѣсняли любопытную толпу, тамъ разговаривали, прислонясь къ колоннѣ, мѣстные офицеры, а за воротами выстраивался, при звукѣ трубы, римскій караулъ, ожидавшій приближающейся смѣны.

    Все это почтительно разступилось передъ колесницей префекта. Проходя чрезъ ярко освѣщенныя галлереи и залы Кесареума, переполненныя произведеніями искусствъ, статуями, картинами и собраніями рукописей, Тиціанъ вспомнилъ, сколько труда и заботъ потратилъ онъ въ теченіе мѣсяцевъ на то, чтобы при содѣйствіи Понтія превратить этотъ дворецъ, заброшенный со времени похода Тита на Іудею, въ жилище вполнѣ достойное императора Адріана.

    Въ настоящее время императрица занимала предназначенные для ея супруга и отдѣланные со всевозможною роскошью покои и Тиціанъ съ сожалѣніемъ подумалъ, что невозможно будетъ перевезти Сабину, узнавшую объ ихъ существованіи, въ сравнительно болѣе бѣдный дворецъ на Лохіи.

    Приближаясь къ красивой залѣ, приготовленной для торжественныхъ пріемовъ императора, онъ встрѣтилъ дворецкаго Сабины, взявшагося немедленно ввести его въ комнаты своей госпожи.

    Открытый въ лѣтнее время сводъ покоя, въ которомъ префектъ долженъ былъ найти императрицу, теперь, въ виду наступающихъ дождей александрійской зимы и вслѣдствіе того, что Сабина даже въ жаркую пору жаловалась на стужу, былъ защищенъ висѣвшимъ на цѣпяхъ мѣднымъ щитомъ, оставлявшимъ въ потолкѣ широкія отверстія для входа и выхода воздуха.

    Пріятная теплота и полная благоуханія атмосфера обдали Тиціана, когда дворецкій отворилъ передъ нимъ высокія, рѣзныя двери. Теплота эта распространялась отъ двухъ печей, весьма оригинально устроенныхъ посреди роскошной залы. Одна изъ нихъ представляла собою кузницу Вулкана. Ярко пылавшіе угли лежали передъ мѣхами, которые черезъ короткіе, правильные промежутки времени приводились въ движеніе стоявшимъ за ними автоматомъ, между тѣмъ какъ фигуры божества и его товарищей окружала огонь съ молотами и щипцами въ неподвижныхъ рукахъ. Другая печь состояла изъ громаднаго серебрянаго гнѣзда, въ которомъ также пылали древесные уголья; надъ нимъ съ распростертыми крыльями парила, похожая на орла, вылитая изъ бронзы, птица — фениксъ. Множество лампъ освѣщало, кромѣ того, это, богато-снабженное изящными креслами, ложами и столами, вазами и статуями, пространство, которое было, безспорно, слишкомъ велико по числу собранныхъ въ немъ людей.

    Для такихъ пріемовъ предназначено было префектомъ и Понтіемъ другое, болѣе уютное, помѣщеніе, но императрица почему-то предпочла ему эту огромную залу. Чувство неловкости, даже смущенія, вовсе не свойственное знатному, пожилому сановнику, охватило префекта, когда ему пришлось отыскивать глазами, разбросанныя по громадному пространству, группы людей и слышать тихій, сдержанный говоръ, невнятный шепотъ и глухой, чуть слышный, смѣхъ вмѣсто плавно и свободно льющейся изъ устъ собесѣдниковъ рѣчи. Ему представилось на минуту, что онъ вступилъ въ самое жилище вѣчно шепчущей клеветы, а между тѣмъ ему была хорошо извѣстна причина, почему никто не осмѣливался говорить здѣсь свободно и повышая голосъ. Всякое громкое слово болѣзненно отзывалось на слуховомъ органѣ императрицы; чистые звуки свѣжаго голоса казались ей чѣмъ-то отвратительнымъ, хотя никто не обладалъ такимъ громкимъ и далеко слышнымъ груднымъ голосомъ, какъ собственный ея супругъ, не привыкшій сдерживать его дома для своей жены.

    Сабина сидѣла на возвышенномъ сѣдалищѣ, болѣе походившемъ на ложе, нежели на стулъ; ноги ея, свѣсившіяся внизъ, покоились на мягкой, мохнатой шкурѣ дикаго зубра и обложены были по колѣна мягкими шелковыми подушками. Голова ея была круто поднята кверху и казалось непонятнымъ, какъ могла тонкая шея Сабины удерживать ее въ такомъ положеніи со всею тяжестью жемчужныхъ и алмазныхъ нитей, вплетенныхъ въ высокіе ряды цилиндрическихъ локоновъ ея красновато-русыхъ волосъ. Худое лицо императрицы казалось крошечнымъ отъ обилія естественныхъ и искусственныхъ украшеній, нагроможденныхъ такимъ образомъ надъ лбомъ ея и теменемъ. Красивымъ лицо это не могло быть даже и смолоду; оно было однакожъ правильно и тонко очерчено и, несмотря на морщинки, проглядывавшія изъ-за густаго слоя румянъ и бѣлилъ, Тиціанъ при видѣ его подумалъ, что художникъ, которому поручено было за нѣсколько лѣтъ передъ тѣмъ изобразить императрицу въ образѣ Venus victrix, могъ бы, пожалуй, сохранить въ лицѣ богини нѣкоторое сходство съ царственнымъ оригиналомъ. Только совершенно лишенные рѣсницъ глаза этой матроны казались чрезвычайно малы, несмотря на темные искусственные обводы около нихъ, а на худой и тонкой шеѣ ея рѣзко выступали натянутыя сухожилья.

    Глубоко склонясь передъ императрицей, Тиціанъ хотѣлъ дотронуться до ея правой, унизанной кольцами, руки, но Сабина быстро отдернула ее, будто опасаясь, что прикосновеніе друга и родственника ея мужа можетъ испортить эту, тщательно выхоленную, но ни къ чему не пригодную, игрушку, и спрятала обѣ руки въ складки своего верхняго плаща. На сердечное привѣтствіе префекта она отвѣтила однако, на сколько могла, любезно.

    Тиціана, который въ прежнія времена въ Римѣ бывалъ во дворцѣ чуть ли не ежедневно, она видѣла теперь въ Александріи въ первый разъ. Вчера еле живую, измученную морскимъ переѣздомъ, ее перенесли въ Кесареумъ въ закрытыхъ носилкахъ, а сегодня утромъ она отказалась принять его, потому что находилась въ полномъ распоряженіи своихъ докторовъ, купальщицъ и художниковъ по части уборки волосъ.

    — Какъ переносишь ты жизнь въ этой странѣ? — спросила она тѣмъ тихимъ и беззвучнымъ голосомъ, въ которомъ вѣчно слышался какъ бы намекъ на то, что разговоръ — вообще дѣло тяжелое и безполезное. Въ полдень здѣсь нестерпимо жжетъ солнце, а къ вечеру становится такъ холодно, такъ ужасно холодно!…

    При этихъ словахъ Сабина еще плотнѣе закуталась въ свой верхній плащъ.

    — А я надѣялся, что намъ удалось совершенно притупить для тебя и безъ того не слишкомъ острыя стрѣлы египетской зимы, — отвѣчалъ префектъ, указывая на пылавшіе среди покоя уголья.

    — Все такъ же молодъ, все та же картинная рѣчь, все тотъ же поэтъ! — вяло промолвила императрица. — Часа два тому назадъ я видѣла твою жену. Ей, кажется, не слишкомъ полезенъ климатъ Африки. Я испугалась сама при видѣ бывшей красавицы, матроны Юліи. Право, у ней нехорошій видъ.

    — Время, увы, обычный врагъ женской красоты.

    — Большею частью — да, но истинная красота нерѣдко противостояла нападкамъ времени.

    — Ты сама живое доказательство тому, что утверждаешь!

    — То-есть, по-твоему, я старѣю?

    — Нѣтъ, по-моему, ты умѣешь оставаться прекрасной.

    — Поэтъ! — пробормотала императрица и тонкая нижняя губа ея некрасиво дрогнула.

    — Государственныя дѣла не уживаются съ служеніемъ музамъ.

    — Но того, кому предметы кажутся прекраснѣе, чѣмъ они въ дѣйствительности, или кто, по крайней мѣрѣ, даетъ имъ болѣе пышныя названія, чѣмъ они заслуживаютъ, — того я называю поэтомъ, мечтателемъ, льстецомъ, — какъ придется.

    — Скромность отвергаетъ даже вполнѣ заслуженную дань удивленія.

    — Не понимаю, къ чему это глупое словопреніе! — вздохнувъ, проговорила утомленная Сабина, глубже опускаясь въ свои подушки. — Ты записался въ ученики къ этимъ риторамъ въ здѣшнемъ музеѣ, а я нѣтъ. Посмотри, вонъ, тамъ, сидитъ софистъ Фаворинъ. Онъ можетъ-быть въ эту минуту доказываетъ астроному Птоломею, что звѣзды — только кровавыя пятна въ нашихъ глазахъ, которыя мы только по привычкѣ переносимъ на небо. Флоръ, историкъ, записываетъ, быть-можетъ, это замѣчательное разсужденіе, поэтъ Панкратъ воспѣваетъ блестящую мысль философа, а грамматикъ… Впрочемъ, какая роль выпадаетъ въ этомъ случаѣ на долю грамматика — это ты долженъ знать лучше меня. Какъ его зовутъ?

    — Аполлоніемъ.

    — Это тотъ самый, которому Адріанъ придалъ прозвище Темнаго?… Чѣмъ труднѣе понимать рѣчи этихъ господъ, тѣмъ выше они цѣнятся.

    — За тѣмъ, что покоится въ морской глубинѣ, приходится нырять, а то, что плаваетъ на поверхности воды, то и безъ насъ прибивается волнами къ берегу и становится игрушкою дѣтей. Аполлоній — великій ученый.

    — Въ такомъ случаѣ мужъ мой долженъ былъ бы оставить его спокойно заниматься своими учениками и книгами. Онъ пожелалъ, чтобъ я пригласила этихъ людей къ своему столу. Съ Флоромъ и Панкратомъ я бы еще помирилась, но другіе…

    — Отъ Фаворина и Птоломея я могъ бы легко освободить тебя: отправь ихъ на встрѣчу кесарю.

    — Съ какою цѣлью?

    — Чтобы занять его дорогой.

    — Онъ возитъ свою игрушку съ собою, — промолвила императрица и губы ея сложились въ презрительную улыбку, а лицо приняло недовольное и грустное выраженіе.

    — Художественный глазъ его наслаждается изящными, прекрасными формами Антиноя, которыя я еще не удостоился созерцать.

    — И ты сгораешь нетерпѣніемъ увидѣть это чудо?

    — Признаюсь, да.

    — А между тѣмъ ты желаешь отсрочить свиданіе съ императоромъ? — спросила Сабина и изъ маленькихъ глазъ ея сверкнулъ пытливый, недовѣрчивый взглядъ. — Зачѣмъ хочется тебѣ отдалить прибытіе моего мужа?

    — Нужно ли мнѣ говорить тебѣ, — возразилъ Тиціанъ съ живостью, — какую радость испытываю я при мысли снова послѣ четырехлѣтней разлуки увидать моего повелителя и друга съ юношескихъ лѣтъ, величайшаго и мудрѣйшаго изъ людей? Чего бы я не далъ, чтобъ онъ былъ уже здѣсь! И, несмотря на это, я всей душой желаю, чтобъ онъ пріѣхалъ не черезъ восемь, а только черезъ четырнадцать дней.

    — Что же случилось?

    — Верховой привезъ мнѣ сегодня письмо, въ которомъ императоръ объявляетъ о своемъ желаніи остановиться не здѣсь, въ Кесареумѣ, а въ старомъ дворцѣ на Лохіи.

    Глубокія складки покрыли при этихъ словахъ лобъ Сабины, а взоръ ея мрачно и безжизненно опустился къ ней на колѣни.

    — Это потому, что я живу здѣсь! — проговорила она задыхающимся голосомъ и какъ-то странно втягивая въ себя нижнюю губу.

    Тиціанъ сдѣлалъ видъ, что не разслышалъ произнесенныхъ императрицею словъ.

    — Тамъ, — продолжалъ онъ весело, — Адріанъ найдетъ тотъ далекій кругозоръ, который онъ такъ любилъ съ самаго дѣтства. Но дѣло въ томъ, что эта старая постройка пришла въ совершенный упадокъ и требуетъ окончательной передѣлки. Хотя мы съ нашимъ знаменитымъ архитекторомъ Понтіемъ уже начали принимать мѣры къ тому, чтобъ обратить, по крайней мѣрѣ, часть зданія въ возможное и мало-мальски достойное Адріана жилище, остающагося намъ времени, однако, такъ мало….

    — Я желаю видѣть своего супруга здѣсь чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше! — рѣзко перебила императрица рѣчь префекта и, повернувшись направо, къ колоннадѣ, окаймлявшей эту часть залы, крикнула: «Веръ!»

    Голосъ ея былъ однако слишкомъ слабъ, чтобы пролетѣть такое значительное пространство.

    — Пожалуйста, позови ко мнѣ Вера, претора Люція-Аврелія Вера, — сказала она, обращаясь къ префекту.

    Тиціанъ немедленно повиновался этому приказанію.

    Уже при вступленіи своемъ въ залу онъ обмѣнялся дружественными привѣтствіями съ человѣкомъ, котораго въ настоящее время требовала къ себѣ императрица. Теперь онъ долженъ былъ близко подойти къ претору прежде, чѣмъ тому удалось обратить на него свое вниманіе. Веръ составлялъ средоточіе небольшой группы мужчинъ и женщинъ, которые съ жадностью ловили его слова.

    То, что онъ имъ въ полголоса разсказывалъ, было, вѣроятно, очень забавно, такъ какъ слушатели съ трудомъ могли удерживать смѣхъ, боясь, чтобъ онъ не превратился въ тотъ потрясающій стѣны хохотъ, который такъ ненавидѣла императрица.

    Въ ту самую минуту, когда префектъ приблизился къ этому веселому кружку, молодая дѣвушка, съ хорошенькою головкой, увѣнчанной цѣлою горой мелкихъ круглыхъ кудрей, съ шутливо-сердитымъ видомъ ударила Вера по рукѣ.

    — Нѣтъ, это ужь слишкомъ дерзко, — сказала она. — Если ты будешь продолжать такъ, то впредь, какъ только ты со мною заговорить, я буду затыкать себѣ уши. Это такъ же вѣрно, какъ то, что мое имя Бальбилла….

    — И что я происхожу отъ самого царя Антіоха, — съ поклономъ договорилъ Веръ.

    — Ты неисправимъ, — засмѣялся префектъ, кивая насмѣшнику головой. — Сабина желаетъ съ тобой говорить.

    — Сейчасъ, сейчасъ! — отвѣтилъ Веръ. — Мой разсказъ, во-первыхъ, сущая правда, а во-вторыхъ — вы обязаны ему тѣмъ, что избавились отъ необходимости слушать этого скучнаго грамматика, которому оставалось только припереть къ стѣнѣ моего остроумнаго друга Фаворина, что онъ и дѣлаетъ теперь. Александріа твоя мнѣ нравится, Тиціанъ, хотя ей, конечно, недостаетъ многаго, чтобы быть такою столицей, какъ Римъ. Люди здѣсь еще не разучились удивляться. Ихъ есть еще возможность чѣмъ-либо изумить. Сегодня, когда я выѣзжалъ прогуляться….

    — Скороходы твои съ розами въ волосахъ и крыльями за плечами летѣли, говорятъ, передъ тобою, подобно вѣстникамъ любви.

    — Въ честь прекрасныхъ женщинъ Александріи.

    — Такъ же, какъ въ Римѣ въ честь римлянокъ и въ честь аѳинянокъ въ Аѳинахъ, — перебила его Бальбилла.

    — Скороходы претора бѣгаютъ быстрѣе парѳянскихъ копей, — воскликнулъ дворецкій императрицы. — Онъ назвалъ ихъ именами вѣтровъ.

    — Именами, которыхъ они вполнѣ достойны, — прибавилъ Веръ. — Ну, теперь пойдемъ, Тиціанъ!

    Онъ дружески взялъ подъ руку префекта, приходившагося ему родственникомъ, и направился вмѣстѣ съ нимъ къ креслу императрицы.

    — Если я заставляю ждать ее, то это для блага кесаря, — шепнулъ преторъ ему на ухо, приближаясь къ Сабинѣ.

    Софистъ Фаворинъ, разговаривавшій, въ другомъ углу залы, съ астрономомъ Птоломеемъ, грамматикомъ Аполлоніемъ и поэтомъ-философомъ Панкратомъ, остановилъ свой взглядъ на проходившихъ мимо него сановникахъ.

    — Красивая пара! — сказалъ онъ. — Одинъ — олицетвореніе великаго Рима, повелѣвающаго міромъ, другой — съ своею фигурою Гермеса….

    — Другой, — перебилъ грамматикъ софиста съ важностью и негодованіемъ во взорѣ, — другой — олицетвореніе дерзости, доведенной до безумія любви къ роскоши, и постыдно испорченный столицей. Это — безпутный женскій герой…

    — Я не стану защищать ему подобныхъ, — прервалъ его въ свою очередь Фаворинъ своимъ мягкимъ, благозвучнымъ голосомъ и съ тою прелестью греческой интонаціи, которая восхищала даже грамматика. — Дѣла его и жизнь, безъ сомнѣнія, достойны всякаго порицанія, но ты долженъ будешь согласиться со мною, что все существо его проникнуто очарованіемъ эллинской красоты, что хариты цѣловали его при вступленіи въ жизнь и что онъ, осуждаемый строгимъ ученіемъ нравственности, заслуживаетъ быть увѣнчаннымъ славою и лавромъ поклонниками вѣчно-юной красоты.

    — Для художника, ищущаго модели, это, конечно, хорошее пріобрѣтеніе.

    — А вѣдь аѳинскіе судьи оправдали Фрину потому, что она была прекрасна.

    — И поступили несправедливо.

    — Врядъ ли это такъ съ точки зрѣнія боговъ, совершеннѣйшія созданія которыхъ заслуживаютъ, я думаю, поклоненія.

    — И въ красивѣйшихъ сосудахъ бываетъ иногда заключенъ ядъ.

    — Но тѣло и душа всегда однакожь гармонируютъ другъ съ другомъ въ извѣстной мѣрѣ.

    — Значитъ, ты осмѣлишься физически прекраснаго Вера назвать и прекраснымъ нравственно?

    — Нѣтъ; но испорченный Люцій-Аврелій Веръ вмѣстѣ съ тѣмъ самый веселый, самый очаровательный изъ всѣхъ извѣстныхъ мнѣ римлянъ. Совершенно чуждый злобы и заботъ, онъ мало интересуется какимъ бы то ни было нравственнымъ ученіемъ; онъ стремится обладать всѣмъ, что только ему нравится, а потому и самъ старается нравиться другимъ.

    — Ну, по отношенію ко мнѣ старанія его остались напрасны.

    — А я такъ положительно подчиняюсь его вліянію.

    Послѣднія слова какъ грамматика, такъ и софиста были произнесены громче, чѣмъ обыкновенно говорилось въ присутствіи императрицы.

    Сабина, только-что разсказавшая претору о томъ, какое жилище избралъ себѣ ея супругъ, тотчасъ же передернула плечами и ротъ ея судорожно искривился, будто отъ ощущенія боли; Веръ же съ видомъ неодобренія обратилъ къ разговаривавшимъ свое красивое и, при всей правильности и тонкости чертъ, вполнѣ мужественное лицо.

    Большіе, блестящіе глаза Вера встрѣтились при этомъ съ враждебнымъ взглядомъ грамматика. Всякое заявленіе отвращенія къ его особѣ было для Вера невыносимо. Онъ нетерпѣливо провелъ рукою по своимъ чернымъ, какъ вороново врыло, и лишь на вискахъ слегка посѣдѣвшимъ, волосамъ, которые, не будучи курчавы, обрамляли его лицо мягкими, шелковистыми локонами.

    — Отвратительное созданіе этотъ пустозвонъ! — сказалъ онъ, не обращая вниманія на вопросы Сабины объ его мнѣніи относительно послѣдняго распоряженія ея супруга. — У него дурной глазъ, который грозитъ бѣдою намъ всѣмъ, а его голосъ, громкій какъ труба, мнѣ столь же невыносимъ, какъ и тебѣ. Неужели мы должны каждый день выносить за столомъ его присутствіе?

    — Этого желаетъ Адріанъ.

    — Въ такомъ случаѣ я уѣзжаю въ Римъ, — возразилъ Веръ. — Жена моя и безъ того соскучилась по дѣтямъ, а мнѣ, какъ претору, приличнѣе быть на берегахъ Тибра, чѣмъ на берегахъ Нила.

    Слова эти были произнесены такъ же равнодушно, какъ будто дѣло шло о предстоящемъ ужинѣ, а между тѣмъ они, повидимому, очень взволновали императрицу. Голова ея, которая во время разговора съ Тиціаномъ казалась почти неподвижной, затряслась теперь съ такою силой, что жемчугъ и каменья, вплетенные въ ея волосы, застучали другъ о друга. Потомъ въ теченіе нѣсколькихъ секундъ она упорно смотрѣла внизъ и, когда Веръ нагнулся, чтобы поднять брилліантъ, выпавшій изъ ея прически, быстро проговорила:

    — Ты правъ. Аполлоній невыносимъ. Вышлемъ его на встрѣчу мужу.

    — Тогда я останусь! — воскликнулъ Веръ, довольный какъ капризный мальчикъ, котораго желанія исполнили.

    — Вѣтренникъ! — прошептала Сабина и, смѣясь, погрозила ему пальцемъ. — Покажи мнѣ этотъ камень! Это — одинъ изъ самыхъ крупныхъ и лучшихъ… Можешь оставить его себѣ.

    Часъ спустя, Веръ вмѣстѣ съ префектомъ оставляли залу.

    — А вѣдь ты, самъ того не зная, оказалъ мнѣ большую услугу, братецъ, — сказалъ Тиціанъ своему спутнику. — Не можешь ли ты устроить, чтобъ астронома Птоломея и софиста Фаворина также отправили вмѣстѣ съ грамматикомъ на встрѣчу императору въ Пелузій?

    — Нѣтъ ничего легче, — отозвался преторъ.

    Въ тотъ же самый вечеръ дворецкій префекта принесъ архитектору Понтію извѣстіе, что для окончанія работъ онъ можетъ располагать не восемью или девятью днями, а цѣлыми двумя недѣлями.

    Глава четвертая.Править

    Огонь за огнемъ погасалъ въ окнахъ Кесареума, жилища императрицы, а во дворцѣ на Лохіи освѣщеніе становилось все болѣе и болѣе яркимъ. Во всѣхъ торжественныхъ случаяхъ зажигались смоляныя бочки на крышахъ стараго дворца и всѣ выступы величественной постройки унизывались рядами плошекъ. Но никто изъ окрестныхъ жителей не видывалъ отъ роду, чтобы извнутри дворца лились такіе потоки свѣта, какъ въ эту ночь.

    Сторожившіе гавань сначала съ испугомъ глядѣли на Лохію, думая, не случился ли тамъ пожаръ; но вскорѣ они были успокоены ликторомъ префекта Тиціана, передавшимъ имъ приказаніе держать въ теченіе этой и всѣхъ слѣдующихъ до прибытія императора ночей ворота гавани открытыми для всякаго, кому, по порученію архитектора Понтія, придется отправляться съ Лохіи въ городъ или возвращаться изъ города во дворецъ.

    И дѣйствительно, далеко за полночь не проходило четверти часа, чтобы люди, призванные архитекторомъ, не стучались въ притворенныя, но бдительно охраняемыя ворота.

    Домикъ привратника былъ также ярко освѣщенъ.

    Спали въ немъ крѣпкимъ сномъ только птицы да котъ старухи, застигнутой поутру префектомъ спящею подлѣ кружки вина. Собачонки же не переставали неистово лаять, бросаясь на дворъ, какъ только появлялся новый посѣтитель черезъ отворенныя настежъ ворота.

    — Замолчи, Аглая! Что о тебѣ подумаютъ люди?… Талія! ну, прилично ли это умному животному?…. Сюда, Евфросина!… Да будь же разсудительна, милая! — кричала особенно ласковымъ, вовсе не повелительнымъ. голосомъ старуха, которая теперь уже не спала, а стояла за своимъ столомъ, складывая высушенное бѣлье.

    Украшенныя именами трехъ грацій, собаченки ни мало не стѣснялись однако дружественными увѣщаніями хозяйки; только чувствительный ударъ ногой разсерженнаго ими прохожаго заставлялъ ихъ время отъ времени возвращаться съ трогательнымъ визгомъ домой и ласкаться къ своей госпожѣ, требуя утѣшенія. Старуха не заставляла себя долго просить, — каждый разъ брала она обиженную на руки и успокоивала ее ласковыми словами и поцѣлуями.

    На этотъ разъ почтенная матрона была не одна въ своемъ уютномъ домикѣ. Въ глубинѣ комнаты, на узкомъ и длинномъ ложѣ, стоявшемъ подъ изваяніемъ Аполлона, лежалъ,: одѣтый въ красный хитонъ, высокій, худощавый мужчина. Висѣвшая у потолка лампада тусклымъ свѣтомъ озаряла его самого и лютню, на которой онъ игралъ.

    Подъ тихіе звуки струнъ этого довольно большого инструмента, который онъ держалъ, уткнувъ въ подушки своего ложа, онъ то напѣвалъ, то насвистывалъ длинныя мелодіи.

    По два, по три и даже по четыре раза повторялъ онъ одинъ и тотъ же мотивъ.

    Иногда онъ внезапно давалъ полный просторъ своему высокому и, несмотря на совершенно сѣдые его волосы; еще довольно звучному и пріятному голосу и пѣлъ тогда нѣсколько строфъ съ большимъ выраженіемъ и искусствомъ; иногда же, когда любимицы старухи начинали лаять черезчуръ отчаянно, онъ вскакивалъ съ своего мѣста, съ лютнею въ лѣвой рукѣ и съ длиннымъ, тонкимъ камышомъ въ правой, опрометью бросался на дворъ, кликалъ по именамъ неугомонныхъ животныхъ и начиналъ дѣйствовать тростью, будто желая ударить ихъ; но удары его какъ-то никогда не задѣвали ихъ спинъ, а всегда падали только за каменныя плиты около нихъ.

    Возвращаясь послѣ такихъ вылазокъ, онъ снова ложился на покинутое имъ ложе.

    — Эвфоріонъ, масло-то побереги! — восклицала тогда старуха, указывая на висѣвшую лампочку, за которую вспыльчивый супругъ ея часто задѣвалъ головой.

    — Убери своихъ собачонокъ! — обыкновенно отвѣчалъ тотъ съ однимъ и тѣмъ же угрожающимъ движеніемъ руки и огненнымъ взглядомъ своихъ черныхъ главъ.

    Уже болѣе часа продолжались музыкальные упражненія неутомимаго пѣвца, когда собаки не съ лаемъ, а съ долгимъ, радостнымъ визгомъ снова ринулись вонъ черезъ полуоткрытую дверь.

    Старуха быстро отложила въ сторону бѣлье и стала прислушиваться.

    — Передъ появленіемъ кесаря сюда слетается столько же птицъ, сколько чаекъ проносится надъ моремъ передъ бурей. Только бы насъ-то оставили въ покоѣ! — проговорилъ, поднимаясь на ноги, высокорослый, Эвфоріонъ.

    — Послушай, вѣдь это Поллуксъ; я знаю своихъ собакъ! — воскликнула жена его и со всей возможною для нея, скоростью поспѣшила за порогъ сторожки.

    Тамъ, дѣйствительно уже стоялъ тотъ, кого она ждала, поочередно поднимая за затылокъ трехъ прыгавшихъ на него четвероногихъ грацій и давая каждой по легонькому щелчку, въ носъ.

    Увидавъ старуху, пришедшій взялъ ее обѣими руками за голову, поцѣловалъ въ лобъ и ласково промолвилъ.

    — Добраго вечера, маленькая матушка!… Здорово, огромный батюшка! — крикнулъ онъ затѣмъ пѣвцу, пожимая протянутую ему руку.

    — Самъ ты не ниже меня, — отвѣчалъ на это Эвфоріонъ и, притянувъ къ себѣ молодого человѣка, положилъ свою широкую ладонь одновременно на собственную сѣдую голову и на украшенную густыми темно-русыми волосами голову, своего первороднаго сына.

    — Словно вынуты изъ одной и той же формы! — воскликнулъ юноша.

    Дѣйствительно, сходство его съ отцамъ было поразительно, хотя, конечно, онъ походилъ на него такъ, какъ благородный конь походитъ на утомленную долголѣтнею работой лошадь, мраморъ на известнякъ или кедръ на лиственницу.

    Оба были замѣчательнаго роста, имѣли тѣ же густые волосы, темные глаза и нѣсколько горбатый, совершенно одинаково очерченный, носъ; но веселость, свѣтившуюся во взорахъ юноши, онъ унаслѣдовалъ не отъ долговязаго пѣвца, а отъ крошечной женщины, которая, ласково гладя его по рукѣ, снизу смотрѣла ему въ лицо.

    А откуда же взялось это могучее, не поддающееся никакому описанію «нѣчто», придававшее много благородства его красивой головѣ, — то, о чемъ нельзя было опредѣленно сказать, сіяло ли оно у него въ глазахъ, или выражалось въ очертаніяхъ, совершенно непохожаго на отцовскій, лба?

    — Я знала, что ты придешь, — заговорила мать. — Мнѣ это снилось сегодня послѣ обѣда и я докажу тебѣ, что ты не удивилъ меня своимъ приходомъ. Посмотри, тамъ, на угольяхъ, ожидаетъ тебя твое любимое кушанье — пареная капуста съ сосисками.

    — Теперь я не могу остаться, — возразилъ Поллуксъ, — право не могу, какъ бы ласково ни!улыбалось мнѣ твое доброе лицо я какъ бы заманчиво ни глядѣли на меня изъ-подъ капусты эти миленькія колбаски. Хозяинъ мой, Паппій, уже прошелъ впередъ и тамъ, во дворцѣ, намъ придется сдѣлать чудо въ болѣе короткое время, чѣмъ обыкновенно требуется для рѣшенія того, съ какого конца приняться, за работу.

    — Ну, такъ я принесу тебѣ капусту туда, — сказала Дорида, приподнимаясь на цыпочки, чтобы приблизить ко рту сына сосиску.

    Поллуксъ не отказался отъ предложеннаго такимъ способомъ кушанья.

    — Превосходно! — проговорилъ онъ, жуя. — Я бы желалъ, чтобы то, что мнѣ удастся слѣпить тамъ, во дворцѣ, могло съ такимъ же правомъ называться хорошею статуей, какъ этотъ сочный цилиндрикъ, который только-что исчезъ замѣчательно вкусною сосиской.

    — Еще одну? — спросила Дорида.

    — Нѣтъ, матушка! Да и во дворецъ не приноси мнѣ этой капусты. До полуночи мнѣ нельзя терять ни одной минуты, — только тогда могу я сдѣлать перерывъ, — а тебѣ до тѣхъ поръ надо уже давно видѣть всякіе пріятные сны.

    — Я принесу тебѣ капусту, — сказалъ отецъ, — потому что мнѣ и безъ того долго не придется заснуть. При первомъ посѣщеніи императрицы долженъ быть исполненъ въ театрѣ «гимнѣ Сабинѣ», сочиненный Месомедомъ. Мнѣ поручили высокій голосъ въ хорѣ старцевъ, которые молодѣютъ при взглядѣ на нее. Завтра у насъ репетиція, а я еще ничего не знаю. Старое такъ и сидитъ у меня въ горлѣ, звуки просто такъ сами и напрашиваются, а вотъ новое-то, новое-то!…

    — Все улетучивается? — засмѣялся Поллуксъ.

    — Хоть бы согласились они наконецъ доставить на сцену «Пляску Сатировъ» твоего отца или его «Тезея!» — воскликнула Дорида.

    — Погоди, матушка! Я самъ посовѣтую это кесарю, какъ скоро онъ провозгласитъ меня Фидіемъ нашего времени и съ гордостью назоветъ меня своимъ другомъ. Тогда онъ; конечно, спроситъ, кто тѣ счастливые смертные, которые меня родили и вырастили. «Это — Эвфоріонъ, — отвѣчу я ему, — Эвфоріонъ, божественный поэтъ и дивный пѣвецъ… А мать моя — это достойная матрона, сторожащая дворецъ твой, это — та Дорида, что испачканный хламъ обращаетъ въ бѣлоснѣжную ткань!»

    Эти послѣднія слова молодой художникъ пропѣлъ прекраснымъ и звучнымъ голосомъ на мотивъ одной изъ пѣсенъ, сложенныхъ его отцомъ.

    — Зачѣмъ ты не сдѣлался пѣвцомъ? — воскликнулъ Эвфоріонъ.

    — Тогда бы я могъ имѣть въ виду, — отозвался Поллуксъ, — на закатѣ жизни сдѣлаться твоимъ преемникомъ въ этомъ маленькомъ домикѣ?

    — А теперь-то что? — возразилъ старикъ, пожимая плечами. — Теперь ты за жалкую плату насаждаешь тѣ лавры, которыми украшается Паппій.

    — Ударитъ же и его, часъ, — перебила Дорида, — признаютъ люди и его талантъ! Не даромъ снился онъ мнѣ недавно съ лавровымъ вѣнкомъ на головѣ.

    — Терпѣнье, отецъ, терпѣнье! — снова заговорила молодой человѣкъ, крѣпко пожимая руку старика. — Я молодъ, здоровъ и тружусь, сколько могу; въ головѣ же у меня цѣлый міръ прекрасныхъ мыслей. То, что я могъ самостоятельно выполнять до сихъ поръ, способствовало до крайней, мѣрѣ славѣ другихъ, и хотя мои произведенія далеко не достигаютъ того образа красоты, который мерещится мнѣ гдѣ-то тамъ, въ туманной дали, мнѣ кажется однако, что еслибы счастье въ минуту милости, уронило на все это хоть пару свѣжихъ росинокъ, изъ меня могло бы выйти нѣчто болѣе чѣмъ плохо оплачиваемая правая рука Паппія, который тамъ, наверху, въ настоящую минуту не знаетъ, что безъ меня и дѣлать.

    — Только будь всегда веселъ да трудолюбивъ! — воскликнула Дорида.

    — Безъ счастія и случая все это ни къ чему! — пробормоталъ пѣвецъ, снова пожимая плечами.

    Молодой художникъ простился съ своими родителями и уже хотѣлъ-было удаляться, но мать удержала его за руку, чтобы показать ему новый выводокъ щеглятъ, только вчера вылупившихся изъ яицъ.

    Поллуксъ согласился, и не изъ желанія только угодить ей, — онъ самъ былъ не прочь полюбоваться на пеструю птицу; охранявшую и согрѣвавшую своихъ птенцовъ.

    Рядомъ съ клѣткой стояла кружка для вина и отдѣланный имъ самимъ художественною рѣзьбой кубокъ его матери.

    Взглядъ его упалъ на эти сосуды и онъ, задумавшись, сталъ передвигать ихъ съ мѣста на мѣсто.

    Послѣ нѣкотораго молчанія онъ наконецъ собрался съ духомъ.

    — Кесарь будетъ часто проходить здѣсь, матушка, — сказалъ онъ смѣясь. — Отложи-ка пока свое, празднованіе Діонисовыхъ торжествъ. Что бы тебѣ, право, помириться на одной четвертой вина и трехъ четвертыхъ воды? Вѣдь будетъ вкусно и такъ.

    — Жаль портить прекрасный даръ боговъ, — возразила старуха.

    — Ну, только четвертую долю вина, ради меня, — упрашивалъ Поллуксъ и, схвативъ мать за оба плеча, горячо поцѣловалъ ее въ лобъ.

    — Ради тебя, большое дитя? — переспросила Дорида со слезами на глазахъ. — Ради тебя, ежели на то пошло, хоть одну только презрѣнную воду!… Эвфоріонъ, ты можешь потомъ допить то, что осталось въ кружкѣ!


    Архитекторъ Понтій съ того же вечера: дѣятельно принялся за возложенную на него работу. При содѣйствіи обоихъ помощниковъ, постоянно слѣдовавшихъ за нимъ, онъ неутомимо измѣрялъ, обдумывалъ, разсылалъ короткія письма; заносилъ числа, имена и соображенія свои на планъ или на двойныя восковыя таблицы и ни минуты не оставался празднымъ.

    Занятія его то и дѣло прерывались появленіемъ на Лохію вызванныхъ имъ смотрителей мастерскихъ и фабрикъ, содѣйствіе которыхъ представилось ему необходимымъ въ дѣлѣ возобновленія дворца. И они являлись, несмотря на поздній часъ, потому что были вызваны отъ имени префекта.

    Однимъ изъ послѣднихъ прибылъ ваятель Паппій, хотя Понтій собственноручно написалъ ему, что имѣетъ сдѣлать ему для императора значительный, выгодный и, главное, спѣшный заказъ, къ выполненію котораго, можетъ-быть, придется приступить; уже въ теченіе этой ночи; Дѣло шло о статуѣ Ураніи, которую слѣдовало изваять въ самомъ дворцѣ, въ десять дней, особеннымъ способомъ, уже примѣненнымъ Паппіемъ при послѣднемъ празднествѣ въ честь Адониса, и по размѣрамъ, приложеннымъ архитекторомъ. Относительно другихъ работъ, которыя нужно было окончить не менѣе быстро, равно какъ и относительно вознагражденія Понтій предлагалъ ему уговориться на мѣстѣ и своевременно.

    Ваятель былъ человѣкъ предусмотрительный и потому явился на Лохію не одинъ, а съ лучшимъ изъ своихъ помощниковъ, Поллуксомъ, сыномъ старыхъ дворцовыхъ сторожей, и съ цѣлой толпой рабовъ, которые везли за нимъ на тачкахъ и колесницахъ инструменты, доски, краски, гипсъ и другіе сырые матеріалы.

    По пути въ Лохію онъ сообщилъ молодому ваятелю, много рода предстояло имъ дѣло, и при этомъ снисходительно объявилъ, что дозволитъ ему испытать собственныя силы на созданіи статуи Ураніи.

    У воротъ дворца онъ поручилъ Поллуксу привѣтствовать отъ его имени своихъ родителей и затѣмъ одинъ отправился во дворецъ, чтобы тамъ безъ, свидѣтелей приступить къ переговорамъ своимъ съ архитекторомъ Понтіемъ.

    Молодой помощникъ прекрасно понималъ своего хозяина.

    Онъ зналъ, что ему придется одному создать и отдѣлать всю статую, и что Паппій, сдѣлавъ кое-какія ничтожныя измѣненія на готовой работѣ, выдастъ ее въ концѣ концовъ за собственное свое произведеніе.

    Съ подобнаго рода нечестнымъ образомъ дѣйствія Поллуксу приходилось не разъ мириться въ продолженіе двухъ лѣтъ и онъ безпрекословно подчинился и теперь намѣреніямъ своего хозяина. У послѣдняго было много заказовъ, а творчество представляло само по себѣ величайшее изъ наслажденій для молодаго художника.

    Паппій, рано принявшій его въ ученики и сообщившій все то знаніе и умѣнье, какими, обладалъ самъ, не былъ скрягою, а Поллуксъ нуждался въ деньгахъ не только для себя, но и для прокормленія своей овдовѣвшей сестры съ ея дѣтьми, о которыхъ онъ заботился, какъ будто это было его собственное семейство. Онъ радовался также всякому незначительному удобству, которое онъ могъ доставлять бѣднымъ родителямъ, охотно уплачивая за ученіе своего младшаго брата Тевкра, посвятившаго себя рѣзьбѣ на камнѣ.

    Иногда ему, правда, приходила въ голову мысль заявить своему хозяину, что онъ намѣренъ впредь стать на собственныя ноги и пожинать лавры для себя, но что же сталось бы съ тѣми, которые полагались теперь на его помощь, еслибъ онъ пожертвовалъ своимъ вѣрнымъ и все-таки порядочнымъ заработкомъ и, подобно многимъ неизвѣстнымъ начинающимъ, остался бы безъ заказовъ?

    Къ чему послужили бы ему и творческій даръ, и искреннѣйшая рѣшимость, еслибъ ему не представилось случая исполнить свои произведенія изъ благороднаго матеріала? А пріобрѣтать его на собственныя средства онъ былъ не въ состояніи.

    Въ то время, какъ онъ разговаривалъ съ своими стариками, Паппій уже открылъ свои переговоры съ архитекторомъ.

    Понтій, обстоятельно изложилъ свои требованія ваятелю.

    Послѣдній слушалъ съ большимъ вниманіемъ, ни разу не перебивая говорившаго, и только изрѣдка поглаживалъ правою рукой свое особенно тщательно выбритое, гладкое, какъ восковая маска, и раскрашенное лицо, какъ будто желая сдѣлать его еще болѣе гладкимъ, или измѣнялъ расположеніе складокъ на груди своей дорогой, голубого цвѣта, тоги, которую онъ старался носить на подобіе римскихъ сенаторовъ.

    Но когда Понтій, дойдя съ нимъ до конца предназначенныхъ для императора покоевъ, показалъ ему послѣднюю статую, которая, требовала возобновленія, нуждаясь въ новой рукѣ, Паппій рѣшительно воскликнулъ:

    — Это дѣло неподходящее!

    — Не слишкомъ ли это быстрое рѣшеніе? — возразилъ зодчій. — Или ты не знаешь прекраснаго изреченія, которое приписывается многимъ мудрецамъ, что неосмотрительнѣе называть невозможнымъ дѣло только трудное, чѣмъ браться за такое, которое можетъ, вѣроятно, превзойти наши силы?

    Паппій улыбнулся, разглядывая свою, покрытую золотыми украшеніями, обувь.

    — Намъ, ваятелямъ, — сказалъ онъ, — труднѣе, нежели вамъ, работающимъ надъ громадными массами, сродниться съ мыслью о титанической борьбѣ съ невозможнымъ. Я еще не вижу средствъ, присутствіе которыхъ могло бы укрѣпить мои силы для начатія подобнаго рода борьбы.

    — Средства эти и тебѣ назову, — быстро и рѣшительно отвѣчалъ Понтій: — съ твоей стороны добрая воля, достаточное количество помощниковъ и работа по ночамъ, а съ нашей — благоволеніе императора и очень много золота.

    Послѣ этихъ словъ переговоры приняли болѣе благопріятный оборотъ и быстро приблизились къ концу, причемъ архитекторъ принужденъ былъ, въ большинствѣ случаевъ, безусловно соглашаться съ дѣльными, обдуманными предложеніями ваятеля.

    — Теперь я отправлюсь домой, — сказалъ въ заключеніе Паппій, — а помощникъ мой немедленно же примется за подготовительныя работы. Намъ необходимо будетъ огородить мѣсто это щитами, чтобы никто не могъ намъ мѣшать и тормозить дѣла своими замѣчаніями.

    Полчаса спустя, среди залы, на томъ мѣстѣ, гдѣ должна была находиться Уранія, уже возвышался деревянный помостъ; вокругъ него ставились высокія рамы, затянутыя холстомъ, а вскорѣ за этими легкими ширмами уже работалъ Поллуксъ, занимаясь лѣпкою маленькой восковой модели, между тѣмъ, какъ хозяинъ его направлялся къ себѣ домой, чтобы распорядиться приготовленіемъ всего необходимаго для будущихъ работъ.

    Не доставало уже только часа до полуночи, а обѣдъ, присланный архитектору Тиціаномъ; оставался еще нетронутымъ.

    Понтій чувствовалъ себя голоднымъ, но прежде, чѣмъ приняться за вкусное и заманчивое жаркое, огненно-красныя лангусты, коричневато-желтый паштетъ и разноцвѣтные плоды, которые рабъ, разставилъ на мраморномъ столѣ, онъ счёлъ своимъ долгомъ еще разъ пройтись по избранной для передѣлки анфиладѣ,

    Слѣдовало удостовѣриться, работаютъ ли, какъ должно, и не нуждаются ли въ чемъ-либо занятые предварительною очисткой комнатъ рабы, которымъ оставалось трудиться еще нѣсколько часовъ до краткаго отдыха; послѣ чего они должны были съ утреннимъ свѣтомъ снова возвратиться въ усиленномъ количествѣ для продолженія своего спѣшнаго и тяжелаго труда.

    Всюду требовали лучшаго освѣщенія, а рабочіе, чистившіе полъ и колонны въ залѣ музъ, громко кричали о невозможности продолжать работу при такомъ небольшомъ количествѣ факеловъ и лампъ.

    Въ эту минуту надъ перегородкой, окружавшей мѣсто, назначенное для изготовленія Ураніи, показалась красивая голова молодаго художника.

    — Моя муза съ небесною сферой въ рукѣ, — воскликнулъ онъ звучнымъ голосомъ, --покровительствуетъ астрологамъ и любитъ, всего болѣе ночь, но только тогда, когда стоитъ оконченная на своемъ пьедесталѣ. Чтобы лѣпить ее, надо свѣта, много свѣта! Не весело въ этомъ пустомъ стойлѣ слушать весь этотъ гамъ, который уменьшится, какъ скоро здѣсь станетъ свѣтлѣе. Давай же свѣта, человѣкъ, для моей богини и для этихъ хлопочущихъ людей.

    Понтій съ улыбкой поднялъ, глаза на Поллукса, произнесшаго эти слова.

    — Твой вопль справедливъ и будетъ услышанъ, другъ! — сказалъ онъ. — Но думаешь ли ты, въ самомъ дѣлѣ, что въ свѣтѣ заключается сила заглушать шумъ?

    — По крайней мѣрѣ, гдѣ его нѣтъ, — возразилъ Поллуксъ, — каждый звукъ кажется вдвое громче.

    — Ну, на это имѣются и другія основанія, о которыхъ мы потолкуемъ съ тобою завтра во время отдыха, а теперь я пойду позаботиться о лампахъ и факелахъ.

    — Да воздастъ тебѣ за это Уранія, которая покровительствуетъ и изящнымъ искусствамъ! — крикнулъ Поллуксъ вслѣдъ уходившему архитектору.

    Отыскавъ своего главнаго надсмотрщика, Понтій спросилъ, велѣлъ ли онъ, согласно его распоряженію, дворцовому управителю, Керавну, явиться къ нему и представить лампы и смоляныя плошки, заготовленныя для внѣшняго освѣщенія дворца.

    — Трижды ходилъ я къ этому человѣку, — отвѣчалъ надсмотрщикъ, — но онъ каждый разъ только отдувался какъ лягушка и не удостаивалъ меня ни единаго слова. Дочь его, на которую тебѣ стоитъ взглянуть, потому что она очаровательна, да еле живой черный рабъ проводили меня, по его приказанію, въ чуланъ, гдѣ я я нашелъ тѣ нѣсколько лампъ, которыя ты видишь здѣсь.

    Архитекторъ съ недовольнымъ видомъ быстро повернулся къ надсмотрщику спиной. Развернувъ планъ, дворца и отыскавъ на немъ жилище упрямаго Керавна, онъ взялъ стоявшую близъ нею лампочку изъ красной глины и, привыкшій руководиться чертежами, скоро нашелъ помѣщеніе управителя, отдѣленное отъ залы музъ только нѣсколькими комнатами и длинною галлереей.

    Полупритворенная дверью ввела его въ темную переднюю, за которой слѣдовала другая комната и обширный, порядочно убранный покой, очевидно, служившій пріемной и столовой хозяину.

    Входъ въ нее былъ безъ дверей и закрывался только широко раздвинутыми полинялыми занавѣсками.

    Понтій могъ такимъ образомъ, оставаясь незамеченнымъ, безпрепятственно оглядѣть столъ, на которомъ, между блюдомъ и тарелками, красовался огромный бронзовый свѣтильникъ.

    За столомъ, обративъ свое круглое, раскраснѣвшееся лицо ко входу, сидѣлъ, развалясь въ широкомъ креслѣ, толстый управитель, и раздосадованный архитекторъ не преминулъ бы быстро и рѣшительно появиться передъ нимъ, еслибы до слуха его, едва онъ вступилъ во вторую комнату, не донеслось тихое, но болѣзненное рыданіе.

    Плачущая была стройная молодая дѣвушка, которая только что вошла черезъ боковую дверь и остановилась подлѣ управителя, поставивъ передъ нимъ дощечку съ хлѣбомъ.

    — Ну, не плачь же,. Селена! сказалъ Керавнъ, медленно ломая хлѣбъ и видимо стараясь успокоить дочь.

    — Какъ же мнѣ не плакать? — отвѣчала дѣвушка. — Позволь мнѣ хоть завтра купить для тебя немного мяса: вѣдь ты знаешь, что врачи запретили тебѣ есть постоянно одинъ только хлѣбъ!

    — Человѣкъ долженъ же быть сытымъ, — перебилъ толстякъ, — а мясо дорого. У меня девять ртовъ, которые приходится кормить, не считая рабовъ. Откуда же возьму я деньги, чтобы покупать мясо для всѣхъ?

    — Мы легко обойдемся и безъ него, но тебѣ-то оно необходимо.

    — Нельзя, дитя мое, нельзя! Мясникъ больше въ долгъ не отпускаетъ, другіе заимодавцы не даютъ покоя, а у насъ до конца мѣсяца остается всего-на-все десять драхмъ.

    Слова эти заставили дѣвушку поблѣднѣть.

    — Но, отецъ, — боязливо сказала она, — ты еще сегодня утромъ показывалъ мнѣ три золотыхъ, которые достались на твою долю изъ подарка, раздѣленнаго между гражданами по случаю пріѣзда императрицы?

    Управитель нѣкоторое время медлилъ отвѣтомъ и съ озадаченнымъ видомъ перекатывалъ между пальцами кусочекъ хлѣбнаго мякиша.

    — Я купилъ на нихъ эту пряжку съ отшлифованнымъ ониксомъ, — наконецъ, заговорилъ онъ. — Просто, знаешь ли, до смешнаго дешево! Кесарь, когда пріѣдетъ, долженъ сразу увидѣть, кто я такой, а въ случаѣ моей смерти всякій съ радостью дастъ вамъ за это произведеніе искусства болѣе, чѣмъ я заплатилъ. Повѣрь мнѣ, деньги императрицы въ этой вещицѣ не пропадутъ.

    Селена ничего не отвѣтила, но, глубоко вздохнувъ, окинула взоромъ рядъ совершенно безполезныхъ предметовъ, которые управитель накупилъ исключительно вслѣдствіе ихъ «дешевизны», въ то время, какъ она и семеро младшихъ нуждались въ самомъ необходимомъ.

    — Отецъ, — снова начала она послѣ нѣкотораго молчанія, — ты запретилъ мнѣ объ этомъ говоритъ, но я все-таки скажу, хотя бы ты на меня и разсердился. Архитекторъ, который распоряжается тамъ работами, уже два раза присылалъ за тобою.

    — Молчи! — крикнулъ управитель, окончательно побагровѣвъ, и ударивъ по столу кулакомъ. — Ты забыла, что ли, кто этотъ архитекторъ и кто я?

    — Я знаю, что ты благороднаго, македонскаго происхожденія, что ты, можетъ-быть, даже находящійся въ родствѣ съ царственнымъ домомъ Птоломеевъ и засѣдаешь въ собраніи гражданъ, но на этотъ разъ будь все-таки снисходителенъ и добръ. Вѣдь у него работы по-горло, онъ усталъ…. '

    — И мнѣ сегодня не пришлось посидѣть спокойно. Что подобаетъ, то подобаетъ. Я — Керавнъ, сынъ Птоломея, предки котораго прибыли въ Египетъ вмѣстѣ съ великимъ Александромъ и участвовали въ основаніи этого города, — это знаетъ всякій! Богатство наше, правда, уменьшилось, но именно потому-то я и стою на томъ, чтобы признавали благородство нашей крови. Понтій велитъ позвать Керавна… Ха-ха-ха! Не будь это такъ возмутительно, это во всякомъ случаѣ было бы смѣшно, потому что… Знаешь ли ты, кто этотъ человѣкъ, кто онъ такой? Я ужъ тебѣ это говорилъ. Дѣдъ его былъ вольноотпущенникъ покойнаго префекта Клавдія Бальбилла, а отецъ его вышелъ въ люди и разбогатѣлъ только по милости римлянъ. Значитъ, онъ потомокъ рабовъ, а ты хочешь, чтобъ я былъ его покорнымъ слугой, чтобъ я шелъ, когда ему вздумается позвать меня.

    — Но, отецъ, отецъ! вѣдь онъ велѣлъ просить къ себѣ не сына Птоломея, а управителя этого дворца!

    — Пустое вранье, говорю тебѣ. Замолчи! Я шагу къ нему ней сдѣлаю.

    Дѣвушка, закрывъ лицо руками, зарыдала такъ громко и жалобно, что Керавнъ содрогнулся.

    — Клянусь великимъ Сераписомъ! закричалъ онъ внѣ себя. — Не могу я этого долѣе выносить. Ну, къ чему это хныканье?

    Селена собралась съ духомъ и, ближе подойдя къ взволнованному отцу, заговорила прерывающимся отъ слезѣ голосомъ: долженъ идти, отецъ, долженъ непремѣнно! Я говорила съ надсмотрщикомъ и онъ рѣшительно и холодно объявилъ мнѣ, что архитекторъ дѣйствуетъ здѣсь отъ имени императора и можетъ, если ты не послушаешься, немедленно отставить тебя отъ должности. Что же будетъ съ нами, если это случится?… Отецъ, отецъ! подумай о слѣпомъ Геліосѣ и бѣдной Вероникѣ! Мы съ Арсиноей еще какъ-нибудь найдемъ себѣ пропитаніе, но меньшіе, меньшіе-то…

    Дѣвушка не договорила и, опустившись на колѣни, съ рыданіемъ простерла къ упрямцу руки.

    Вся кровь прилила къ головѣ и глазамъ Керавна. Барабаня пальцами по раскраснѣвшемуся лбу, онъ, будто пораженный ударомъ, тяжело опрокинулся на спинку кресла.

    Испуганная дочь немедленно вскочила на ноги и подала ему стоявшій на столѣ бокалъ съ разбавленнымъ водою виномъ, но Керавнъ отстранилъ его рукою.

    — Меня отставить отъ должности! — вскричалъ онъ задыхающимся, хриплымъ голосомъ, — меня выгнать хотятъ изъ этого дворца!… Тахъ, въ этомъ ящикѣ изъ чернаго дерева, лежитъ рукописаніе Эвергета, передающее предку моему Филиппу должность управителя этого дворца, какъ званіе наслѣдственное въ его семействѣ. Супруга этого Филиппа имѣла честь быть любовницей или, какъ утверждаютъ другіе, дочерью царя. Тамъ хранится документъ, написанный красными и черными чернилами на желтомъ папирусѣ и снабженный печатью и подписью втораго Эвергета. Всѣ цари изъ дома Лагидовъ подтвердили его, всѣми римскими префектами онъ принимался въ уваженіе, а теперь, теперь…

    Управитель съ видомъ отчаянія ломалъ себѣ руки.

    — Но вѣдь ты еще въ должности, — перебила его Селена, — и еслибы тебѣ только было угодно…

    — Угодно, угодно! — кричалъ толстякъ, потрясая жирными руками надъ налитою кровью головой. — Мнѣ будетъ угодно! Я не повергну васъ въ несчастіе. Я пойду, пойду къ нему! Ради дѣтей моихъ позволю имъ наругаться надо мной. Какъ пеликанъ, буду кормить птенцовъ своихъ собственною кровью. Но ты должна понимать, что мнѣ стоитъ такое самоуниженіе! Оно невыносимо для меня и сердце мое готово разорваться на части. Развѣ этотъ архитекторъ не потѣшался надо мной, какъ будто я его слуга? Развѣ онъ не крикнулъ мнѣ, — я слышалъ это своими ушами, — мнѣ, которому и безъ того врачи угрожаютъ ударомъ, на прощаніе свое дурацкое пожеланіе, чтобъ я задохся отъ собственнаго своего жира?… Оставь, оставь меня! Я знаю, что римлянамъ все здѣсь дозволено. Ну, вотъ я и всталъ. Принеси мнѣ мой желтый палліумъ, который я надѣваю въ совѣтѣ, достань мнѣ мой золотой обручъ для головы! Какъ жертвенное животное украшу я себя, я покажу ему…

    Стоявшій въ сосѣдней комнатѣ архитекторъ не проронилъ ни слова изъ этого разговора, который то сердилъ его, то вызывалъ въ немъ смѣхъ, то трогалъ до глубины души.

    Дѣятельной натурѣ его было противно всякое лѣнивое и праздное существо, — и вялое, равнодушное отношеніе разжирѣвшаго чиновника къ дѣлу, требовавшему отъ всѣхъ участвующихъ быстроты и напряженія силъ, вызвало на уста его тѣ нѣсколько словъ, въ которыхъ онъ теперь раскаявался.

    Конечно, его не могла не раздражать глупая, нищенская гордость управителя, — да и кому же пріятно слышать что-нибудь унизительное о своемъ происхожденіи, — но жалобы несчастной дочери этого человѣка возбудили въ немъ искреннее участіе къ ней. Ему жаль было и безразсуднаго бѣдняка, котораго онъ могъ мановеніемъ руки лишить послѣдняго пристанища, — человѣка, оскорбленнаго его словами гораздо глубже, нежели былъ онъ самъ только-что имъ слышанными рѣчами, — и Понтій съ радостью поддался увлеченію благородной души своей пощадить гордость этого родственника египетскихъ царей.

    Онъ съ силою постучался извнутри въ дверь прихожей, громко кашлянулъ и съ низкимъ поклономъ появился на порогѣ столовой.

    — Я пришелъ исполнить долгъ свой и навѣстить тебя, благородный Керавнъ, — сказалъ онъ съ привѣтливою улыбкой. — Извини за поздній часъ, но ты едва ли можешь себѣ представить, какъ я былъ занятъ съ тѣхъ поръ, какъ мы разстались.

    Керавнъ посмотрѣлъ на поздняго гостя сперва испуганными, потомъ остолбенѣвшими отъ удивленія глазами.

    Но вдругъ, будто у него гора съ плечъ свалилась, онъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ къ двери и протянулъ архитектору обѣ руки съ такимъ теплымъ выраженіемъ искренняго довольства, что Понтій удивился, какъ не замѣтилъ онъ ранѣе благообразія лица этого толстаго чудака.

    — Прими участіе въ нашей скромной трапезѣ, — попросилъ хозяинъ. — Поди, позови рабовъ, Селена! Можетъ-быть въ домѣ еще найдется фазанъ или жареная курица, или что-нибудь въ этомъ родѣ… Конечно, теперь довольно поздно.

    — Отъ души благодарю тебя, — съ улыбкою возразилъ архитекторъ. — Ужинъ мой ожидаетъ, меня въ залѣ музъ и я спѣшу вернуться къ рабочимъ, ты же съ своей стороны сдѣлалъ бы мнѣ большое удовольствіе, согласившись раздѣлить его со мною. Вамъ нужно поговорить объ освѣщеніи покоевъ, а такого рода дѣла всегда улаживаются лучше за кускомъ сочнаго мяса и кувшиномъ хорошаго вина.

    — Весь къ твоимъ услугамъ! — проговорилъ Керавнъ, кланяясь.

    — Такъ я пойду впередъ, а ты покамѣстъ вели собрать, сколько у тебя найдется, лампъ, факеловъ и смоляныхъ плошекъ и выдай ихъ рабамъ, которые черезъ нѣсколько минутъ будутъ за дверями дожидаться твоихъ приказаній.

    Съ этими словами Понтій покинулъ жилище управителя.

    — Ахъ, какъ я перепугалась! — глубоко вздохнувъ, проговорила Селена. — Я пойду и разыщу эти лампы. Какъ ужасно могло бы все это окончиться!…

    — Я и самъ радъ, что дѣло уладилось такъ мирно, — пробормоталъ Керавнъ. — Если принять во вниманіе его происхожденіе, надо сознаться, что архитекторъ еще очень порядочный человѣкъ.

    Глава пятая.Править

    Выраженіе досады и раздраженія, съ которымъ Понтій разыскивалъ жилище управителя, уступило мѣсто веселой улыбкѣ на мужественныхъ губахъ, когда онъ бодрымъ шагомъ возвращался оттуда къ своимъ рабочимъ.

    — Господинъ управитель имѣлъ нѣкоторое основаніе считать себя обиженнымъ, — сказалъ онъ, отвѣчая на вопросительный. взглядъ встрѣтившаго его надсмотрщика. — Теперь мы съ нимъ друзья и онъ сдѣлаетъ для освѣщенія все, что можетъ.

    Въ залѣ музъ онъ остановился у перегородки, за которой работалъ Поллуксъ.

    — Другъ ваятель, послушай-ка, — крикнулъ онъ ему, — не пора ли ужинать?

    — Давно пора, — отозвался Поллуксъ, — иначе ужинъ вашъ обратится въ завтракъ.

    — Такъ отложи черезъ четверть часа свои инструменты въ сторону и помоги мнѣ съ здѣшнимъ управителемъ уничтожить присланный мнѣ ужинъ.

    — Для этого тебѣ не нужно моей помощи, коль скоро съ тобою будетъ Керавнъ, — передъ нимъ всякое кушанье таетъ какъ ледъ передъ солнцемъ.

    — Въ такомъ случаѣ хоть спаси его отъ чрезмѣрнаго отягощенія желудка.

    — Невозможно! Я только-что немилосердно трудился надъ блюдомъ капусты съ сосисками. Моя мать сварила это божественное кушанье, а отецъ принесъ его своему первенцу.

    — Капуста съ сосисками! — повторилъ архитекторъ и въ голосѣ его слышалось, что голодный его желудокъ не прочь былъ бы поближе познакомиться съ этимъ блюдомъ.

    — Взойди сюда, — тотчасъ же воскликнулъ Поллуксъ, — и будь моимъ гостемъ. Съ капустой случилось то же, что предстоитъ этому дворцу, — она разогрѣта.

    — Подогрѣтая капуста вкуснѣе свѣжей, но огонь, на которомъ мы стараемся подновить это зданіе, пылаетъ слишкомъ жарко и требуетъ слишкомъ большаго ухода отъ истопника. Къ тому же лучшія вещи расхищены и врядъ ли могутъ быть замѣнены.

    — Какъ сосиски; которыя я выловилъ изъ своей капусты, — засмѣялся ваятель. — Угостить тебя хорошенько я не могу, потому что съ моей стороны было бы непростительною лестью назвать это блюдо «капустой съ сосисками». Я обращался съ нимъ какъ съ горнымъ рудникомъ, и теперь, когда колбасныя залежи почти истощились, остается одна непригодная руда, въ которой два или три жалкихъ обломка напоминаютъ о минувшемъ богатствѣ. На дняхъ матушка сваритъ это блюдо для тебя; она приготовляетъ его съ неподражаемымъ искусствомъ.

    — Славная мысль, но на сегодняшній вечеръ ты будешь моимъ гостемъ.

    — Я окончательно сытъ.

    — Ну, такъ пусть твоя веселость будетъ приправой къ нашему ужину.

    — Извини меня, Понтій, но лучше позволь мнѣ остаться за моей перегородкой. Во-первыхъ, я въ прекрасномъ настроеніи, въ самомъ разгарѣ дѣла и чувствую, что въ эту ночь изъ моей работы что-нибудь да выйдетъ…

    — Въ такомъ случаѣ до завтра.

    — Дослушай меня до конца.

    — Ну?

    — Пригласивъ меня, ты оказалъ бы плохую услугу и другому твоему гостю.

    — Развѣ ты знаешь управителя?

    — Еще бы!… Съ самаго дѣтства. Я — сынъ привратника этого дворца.

    — Вотъ какъ! Значитъ, ты родомъ изъ уютнаго домика съ плющомъ, птицами и веселой старушкой?

    — Эта самая старушка и родила меня на свѣтъ, и вотъ, какъ только ея придворный мясникъ будетъ бить свинью, она приготовитъ намъ съ тобой такое блюдо капусты, какого еще не видалъ никто.

    — Я съ удовольствіемъ его отвѣдаю.

    — Вотъ приближается нильскій гиппопотамъ или, что одно и то же, управитель Керавнъ:

    — Ты съ нимъ во враждѣ?

    — Я съ нимъ нисколько, но онъ-то меня терпѣть не можетъ, — возразилъ ваятель. — Это — глупая исторія, о которой не спрашивай меня за ужиномъ, если желаешь имѣть веселаго собесѣдника. Да и вообще лучше не говори Керавну, что я здѣсь; это ни къ чему доброму не приведетъ.

    — Какъ тебѣ угодно. Вотъ наконецъ и наши лампы.

    — Ихъ довольно, чтобъ освѣтить подземное царство! — воскликнулъ Поллуксъ, сдѣлалъ архитектору прощальный знакъ рукой и скрылся за своею перегородкой, чтобы съ новымъ рвеніемъ предаться работѣ надъ моделью.


    Было далеко за полночь. Рабы, съ большимъ усердіемъ принявшіеся за дѣло, уже окончили въ залѣ музъ свою работу и могли въ продолженіе нѣсколькихъ часовъ отдыхать на соломѣ, разостланной въ другомъ отдѣленіи дворца.

    Архитекторъ Понтій надѣялся также воспользоваться этимъ временемъ, чтобы нѣсколькими часами сна возстановить свои силы для трудовъ слѣдующаго дня, но между этимъ намѣреніемъ и его выполненіемъ стала объемистая фигура управителя.

    Пригласивъ Керавна, онъ разсчитывалъ насытить мясомъ человѣка, обрекшаго себя, по скудости средствъ, на питаніе однимъ хлѣбомъ, и дѣйствительно чудовищный аппетитъ гостя оправдалъ всѣ возложенныя на него ожиданія.

    Но послѣ того, какъ приняли со стола послѣднее блюдо, управитель счелъ своею обязанностью отблагодарить хозяина, доставивъ ему возможность болѣе продолжительно наслаждаться лицезрѣніемъ его высокородной особы.

    Къ тому же прекрасное вино префекта развязало языкъ, обыкновенно несообщительному старику.

    Сначала онъ распространялся о разныхъ недугахъ, мучившихъ его и угрожавшихъ самой его жизни, а когда Понтій, желая свести разговоръ на что-либо другое, неосторожно упомянулъ о собраніи гражданъ, краснорѣчіе Керавна заблистало съ полною силой. Осушая чашу за чашей, онъ подробно изложилъ основанія, заставлявшія какъ его, такъ и друзей его дѣлать все возможное, чтобы лишить правъ гражданства многочисленную общину іудеевъ и даже по возможности совершенно вытѣснить ее изъ самой Александріи.

    Горячность его достигла, наконецъ, такихъ размѣровъ, что, позабывъ и о хорошо извѣстномъ ему происхожденіи хозяина, и даже о самомъ его присутствіи, онъ сталъ не стѣсняясь настаивать на необходимости удалить изъ среды гражданъ и всѣхъ потомковъ вольноотпущенниковъ.

    При видѣ пылавшихъ щекъ и посоловѣлыхъ глазъ толстяка, Понтій легко догадался, это это вино говоритъ въ немъ, и оставилъ слова его безъ отвѣта. Но, въ твердомъ намѣреніи не лишать себя долѣе ни минуты столь нужнаго ему покоя, онъ всталъ изъ-за стола и, пробормотавъ нѣсколько словъ въ видѣ извиненія, удалился въ комнату, гдѣ уже давно было приготовлено для него мягкое ложе.

    Раздѣвшись, онъ приказалъ рабу поглядѣть, что дѣлаетъ Керавнъ, и вскорѣ получилъ успокоительное извѣстіе, что тотъ уже спитъ глубокимъ сномъ.

    — Прислушайся самъ, — тамъ закончилъ рабъ свое донесеніе, — даже отсюда слышенъ его могучій храпъ. Я подсунулъ ему подъ голову подушку, а то при такой тучности какъ бы не случилось съ господиномъ какого худа.


    Любовь — растеніе, всходящее часто и для тѣхъ, кто его ни сѣялъ, — растеніе, которое, становясь могучимъ деревомъ, щедрой тѣнью своей осѣняетъ многихъ, ничѣмъ не способствовавшихъ его росту.

    Какъ мало старался управитель Керавнъ въ теченіе своей жизни пріобрѣсти любовь дочери и какъ много, напротивъ, сдѣлалъ онъ такого, что не могло не волновать теченіе ея молодой жизни! Но, несмотря на все это, Селена, девятнадцатилѣтній организмъ которой нуждался въ покоѣ, которая болѣе радовалась наступленію ночи и цѣлительнаго сна, чѣмъ утренней зарѣ, приносившей ей, что ни день, новыя заботы и новое горе, — Селена все еще сидѣла и работала при свѣтѣ бронзоваго трехсвѣчника, и чѣмъ позднѣе становилось, тѣмъ болѣе мучило ее продолжительное отсутствіе отца.

    Съ недѣлю тому назадъ бодрый старикъ, хотя впрочемъ ненадолго, неожиданно лишился чувствъ; врачъ объяснилъ ей тогда, что дышащій повидимому здоровьемъ паціентъ долженъ строго слѣдовать его предписаніямъ и воздерживаться отъ всякихъ излишествъ. Малѣйшая неосторожность могла, по словамъ его, быстро и внезапно порвать его жизненную нить.

    Въ этотъ вечеръ, проводивъ отца, ушедшаго вслѣдъ за архитекторомъ, Селена принялась за починку платьевъ маленькихъ братьевъ и сестеръ. Въ этомъ, конечно, могла бы помочь ей сестра ея, Арсиноя, которая только на два года была моложе ея и обладала не менѣе ловкими пальцами, но она рано удалилась на покой и сдала съ дѣтьми, нуждавшимися въ надзорѣ и ночью.

    Старая рабыня-негритянка, служившая еще ихъ бабкѣ, вызвалась было помочь ей, но, полуслѣпая и днемъ, она еще хуже видѣла при огнѣ и послѣ нѣсколькихъ стежекъ оказалась окончательно неспособной къ шитью.

    Селена отправила ее спать и принялась одна за скучную свою работу.

    Цѣлый часъ шила она, не поднимая глазъ и раздумывая о томъ, какъ бы устроить такъ, чтобы до конца мѣсяца получше прокормить семью на тѣ немногія драхмы, которыя оставались въ ея распоряженіи.

    Чѣмъ долѣе однако тянулось время, тѣмъ сильнѣе одолѣвала ее усталость, но она продолжала сидѣть, хотя хорошенькая ея головка все чаще и чаще склонялась на грудь.

    И дѣйствительно, ей нужно было дождаться возвращенія отца: возлѣ нея стояло приготовленное врачомъ успокоительное питье, которое старикъ, безъ напоминанія дочери, пожалуй, позабылъ бы выпить по возвращеніи домой.

    Въ концѣ второго часа шитье выпало изъ рукъ Селены. Пригрезилось ей, что стулъ ломится подъ нею и она падаетъ сначала медленно, потомъ все быстрѣе и быстрѣе въ какую-то бездну, которая разверзлась подъ ея ногами.

    Въ надеждѣ найти помощь, — такъ снилось ей, она устремила взглядъ къ верху, но надъ пропастью не было ничего, кромѣ лица отца ея, равнодушно глядѣвшаго въ сторону.

    Опускаясь все ниже и ниже, она стала звать его, умоляя о помощи, но Керавнъ долгое время, казалось, не слышалъ ея мольбы.

    Наконецъ, онъ глянулъ внизъ и, замѣтивъ ее, спокойно улыбнулся; но вмѣсто того, чтобы броситься въ ней, онъ набралъ на краю пропасти земли и каменьевъ и сталъ бросать ихъ ей на пальцы, напрасно цѣплявшіеся за кусты и корни, наполнявшіе разсѣлины скалъ.

    Она просила его бросить эту страшную игру, молила о состраданіи, о пощадѣ; но въ лицѣ, смотрѣвшемъ на нее сверху, не дрогнуло ни одного мускула, — оно какъ будто застыло въ какой-то бездушной улыбкѣ. Сердце отца ея также, казалось, окаменѣло. Комъ за комомъ, камень за камень безостановочно падалъ на нее, пока израненныя руки не оторвались наконецъ отъ спасавшихъ ее корней и не поглотила ее роковая бездна.

    Собственный отчаянный крикъ пробудилъ Селену. Но, переходя отъ сна къ дѣйствительности, она еще на мгновеніе, за быстро рѣдѣющимъ туманомъ, ясно увидала, испещренную бѣлыми и желтыми анемонами, фіолетовыми колокольчиками и краснымъ макомъ, высокую траву лужайки, на которую, она упала, какъ на мягкое, душистое ложе; вблизи синѣло и искрилось озеро, а за нимъ возвышались граціозно очерченныя горы съ розовыми вершинами, съ зелеными дубравами и склонами, блиставшими въ яркихъ лучахъ солнца. Ясный сводъ неба съ легкими, серебристыми тучками, еле гонимыми дуновеніемъ нѣжнаго вѣтерка, покрывалъ эту очаровательную, быстро исчезавшую картину, которую она не могла сравнить ни съ чѣмъ, что когда-либо видѣла на родинѣ.

    Не много поспала Селена, но когда, окончательно проснувшись, она стала протирать глаза, ей казалось, что сновидѣніе ея длилось почти цѣлую ночь.

    Одинъ изъ огоньковъ бронзоваго свѣтильника потухъ, а другой еле вспыхивалъ около чадившей свѣтильни. Она быстро загасила его крючкомъ, висѣвшимъ на цѣпочкѣ у пояса, подлила новаго масла въ послѣднюю, еще горѣвшую, лампочку и при свѣтѣ ея заглянула въ спальню отца.

    Онъ все еще не возвращался.

    Ей стало невыносимо-страшно…

    Ужъ не лишило ли его сознанія вино архитектора?

    Не новый ли обморокъ случился съ нимъ на возвратномъ пути домой?

    Воображенію ея представился образъ тяжеловѣснаго старика, тщетно силящагося приподняться, можетъ-быть уже умирающаго, лежа на холодномъ полу.

    Тутъ выбирать было нечего.

    Она должна была отправиться въ залу музъ, чтобъ узнать, что случилось съ отцомъ, поднять его, подать ему помощь, или, если онъ все еще сидитъ за ужиномъ, подъ какимъ-нибудь предлогомъ постараться заманить его домой.

    Вся судьба семьи, можетъ-быть, зависѣла теперь отъ быстроты ея рѣшенія: жизнь отца, кровъ и пища для восьми безпомощныхъ существъ.

    Декабрьская ночь была сурова.

    Рѣзкій, холодный вѣтеръ дулъ черезъ плохо защищенное отверстіе въ потолкѣ. Селена повязала себѣ голову платкомъ и накинула на плечи плащъ, принадлежавшій нѣкогда ея покойной матери.

    Въ длинной галлереѣ, отдѣлявшей жилище Керавна отъ передней части громаднаго дворца, ей приходилось непрестанно защищать рукой мерцавшій свѣтильникъ, которымъ она освѣщала свой путь.

    Колеблемое вѣтромъ пламя и вся ея стройная фигура отражались то здѣсь, то тамъ на гладкой поверхности темнаго мрамора.

    Толстыя сандаліи, подвязанныя къ ея ногамъ, прикасаясь къ каменнымъ плитамъ, будили громкое эхо въ пустомъ пространствѣ огромныхъ залъ и страхъ все болѣе и болѣе овладѣвалъ встревоженною душой Селены. Пальцы ея, державшіе свѣтильникъ, дрожали и сердце громко стучало, когда она проходила черезъ круглую залу, гдѣ, какъ говорили, много лѣтъ тому назадъ Птоломей Эвергетъ Толстый умертвилъ собственнаго сына и гдѣ каждое ея дыханіе, казалось, вызывало отголосокъ.

    Но даже и здѣсь, среди этой страшной залы, любящая дочь не переставала оглядываться по сторонамъ, отыскивая глазами отца.

    Наконецъ, она вздохнула свободнѣе. Черезъ щели надтреснутой боковой двери залы музъ пробивался лучъ свѣта и, преломляясь, отражался на полу и стѣнѣ послѣдняго покоя, который ей предстояло миновать.

    Селена вступила въ залу, тускло освѣщенную лампами изъ-за перегородки ваятеля и нѣсколькими сильно нагорѣвшими восковыми свѣчами.

    Свѣчи эти горѣли на столѣ, наскоро сколоченномъ въ дальнемъ углу залы изъ козелъ и досокъ, за которымъ уснулъ ея отецъ.

    Низкіе тоны, вырывавшіеся изъ широкой груди спящаго, ясно звучали среди пустаго пространства и Селенѣ отъ нихъ снова стало страшно. Но еще болѣе пугали ее мрачныя, длинныя тѣни колоннъ, которыя какъ преграды ложились на ея пути.

    Прислушиваясь, остановилась она среди залы и вскорѣ въ этомъ, напугавшемъ ее, ревѣ признала съ дѣтства знакомые ей звуки отцовскаго храпа.

    Немедленно бросилась она къ старику, начала дергать его за платье и встряхивать, звала его, опрыскала ему лобъ водой, называла самыми нѣжными именами, съ которыми сестра ея Арсиноя обыкновенно ласкалась къ отцу. Керавнъ оставался неподвиженъ. Селена освѣтила лампой его лицо; ей показалось тогда, что расплывшіяся черты его покрыты синеватымъ отливомъ и она разразилась тѣми болѣзненными рыданіями, которыя за нѣсколько часовъ передъ тѣмъ растрогали сердце архитектора.

    Въ эту минуту за перегородкой, скрывавшей ваятеля и его возникавшее созданіе, обнаружились признаки жизни.

    Поллуксъ долго работалъ съ охотой и рвеніемъ, но наконецъ храпѣніе управителя стало надоѣдать ему.

    Тѣло его музы приняло уже опредѣленныя очертанія, за выполненіе же головы онъ могъ приняться только при дневномъ свѣтѣ.

    Съ тѣхъ поръ, какъ приливъ творческаго вдохновенія покинулъ Поллукса, руки его опустились; онъ чувствовалъ себя утомленнымъ и сознавалъ, что безъ модели ему врядъ ли удастся справиться съ драпировкою одеждъ Ураніи, и потому, подвинувъ скамейку къ наполненному гипсомъ ящику, онъ облокотился на него, чтобы немного отдохнуть.

    Но сонъ бѣжалъ отъ глазъ художника, сильно возбужденнаго быстрой ночною работой, и едва Селена отворила дверь, онъ уже снова стоялъ на ногахъ и смотрѣлъ сквозь щели перегородки.

    Увидавъ высокую, закутанную фигуру, съ дрожавшимъ въ рукѣ свѣтильникомъ, которая, проходя черезъ обширную залу, вдругъ остановилась и какъ бы замерла на ея срединѣ, онъ перепугался не на шутку, но это не помѣшало ему наблюдать за каждымъ движеніемъ ночнаго привидѣнія съ несравненно большимъ любопытствомъ, нежели страхомъ.

    Когда затѣмъ Селена обернулась и свѣтъ лампы упалъ на блѣдное, красивое лицо ея, онъ немедленно узналъ въ ней дочь дворцоваго управителя и легко догадался, зачѣмъ она явилась сюда.

    Тщетныя попытки ея разбудить отца безспорно имѣли въ себѣ много трогательнаго, но въ то же время въ нихъ было что-то неотразимо-забавное и Поллуксъ минутами чувствовалъ сильное искушеніе разсмѣяться. Но, услыхавъ горестный плачъ Селены, онъ быстро раздвинулъ двѣ рамы перегородки и, приблизившись къ ней, сталъ звать ее по имени, сперва тихо, чтобы не испугать, потомъ громче и громче. Когда она повернула къ нему голову, онъ ласково просилъ ее не пугаться, завѣряя, что онъ не духъ, а только весьма скромный смертный и именно, какъ она видитъ, не болѣе какъ негодный, но находящійся на пути къ исправленію, сынъ привратника Эвфоріона.

    — Это ты, Поллуксъ? — съ удивленіемъ спросила дѣвушка.

    — Да, Селена. Но что съ тобой? Не могу ли я чѣмъ-либо помочь тебѣ?

    — Мой бѣдный отецъ, — вся въ слегахъ, проговорила она. — Онъ неподвиженъ, онъ окоченѣлъ… А лицо-то, лицо-то его!… О, вѣчные боги!

    — Кто храпитъ, тотъ не умеръ, — возразилъ ваятель.

    — Но, вѣдь, врачъ предупреждалъ меня…

    — Помилуй, онъ совсѣмъ и не боленъ! Дѣло въ томъ, что Понтій угостилъ его болѣе крѣпкимъ виномъ, чѣмъ-то, къ которому онъ привыкъ. Оставь его въ покоѣ! Съ этой подушкой подъ головой онъ спитъ такъ же безмятежно и крѣпко, какъ дитя. Когда онъ недавно запѣлъ носомъ черезчуръ громко, я пробовалъ было свистать по-птичьему: это иногда заставляетъ храпящихъ замолчать; но, кажется, легче заставить плясать вонъ этихъ каменныхъ музъ, чѣмъ пробудить его отъ сна.

    — Еслибы мы могли только перенести его домой на кровать.

    — Конечно, если у тебя есть четверня лошадей…

    — Ты все такой же дурной, какъ и прежде.

    — Право, немного получше, Селена… Тебѣ надо снова привыкнуть къ моей манерѣ выражаться. Я только хотѣлъ сказать, что мы оба вмѣстѣ не достаточно сильны, чтобы поднять его.

    — Но что же мнѣ теперь дѣлать? Врачъ говорилъ мнѣ…

    — Не говори ты мнѣ о врачахъ! Болѣзнь, которою страдаетъ твой отецъ, мнѣ хорошо извѣстна. Завтра она пройдетъ, а если и оставитъ послѣ себя какія-нибудь послѣдствія до солнечнаго захода, такъ это — маленькую боль, которую онъ будетъ ощущать подъ волосами. Право, дай ему выспаться.

    — Да… но здѣсь такъ холодно.

    — Такъ вотъ возьми мой плащъ и прикрой его хорошенько.

    — Тогда ты будешь зябнуть.

    — Къ этому-то я привыкъ… А съ какихъ это поръ Керавнъ сталъ водиться съ врачами?

    Селена разсказала, какой несчастный случай приключился съ ея отцомъ, и, слѣдовательно, какъ основательны были ея спасенія.

    Ваятель молча выслушалъ ея разсказъ и заговорилъ тогда, измѣнивъ совершенно тонъ:

    — Меня это искренне огорчаетъ. Давай-ка, помочимъ ему голову холодною водой. Пока не придутъ рабы, я черезъ каждые четверть часа буду перемѣнять компрессъ. Вотъ сосудъ съ водой, а вотъ и полотенце. Отлично! Вотъ дѣло и сдѣлано. Можетъ-быть онъ отъ этого проснется, а если и нѣтъ, то люди перенесутъ его къ вамъ, какъ только вернутся на работу.

    — Какъ стыдно, какъ стыдно! — со вздохомъ проговорила дѣвушка.

    — Ни мало. Самъ верховный жрецъ Сераписа бываетъ иногда нездоровъ. Поручи это дѣло мнѣ.

    — А ну какъ онъ снова взволнуется, если увидитъ тебя? Онъ на тебя такъ сердитъ, такъ сердитъ…

    — Великій Зевсъ! да что же я такого особеннаго ему сдѣлалъ? Боги прощаютъ грѣхи мудрецовъ, а человѣкъ не хочетъ извинить ребяческой шалости…

    — Ты поднялъ его на смѣхъ.

    — Я, дѣйствительно, прилѣпилъ на плечи толстаго Салека, что у воротъ, на мѣсто отбитой головы новую изъ глины, которая походила на него. Это была первая моя самостоятельная работа.

    — Ты сдѣлалъ это, чтобъ огорчить моего отца.

    — Да вовсе же нѣтъ, Селена! Я просто увлекся шуткой — и только.

    — Но вѣдь ты зналъ, какъ легко оскорбить его.

    — Да развѣ пятнадцатилѣтній сорванецъ думаетъ когда-либо о послѣдствіяхъ своей проказы?… Ну, побей онъ меня тогда хорошенько, такъ сердце его разрядилось бы въ громы и молніи и снова настала бы ясная погода. Но поступить такъ… Вѣдь онъ срѣзалъ ножомъ лицо моего дѣтища и медленно растопталъ ногами оставшіеся обломки. Мнѣ онъ далъ только одну затрещину, — правда, я чувствую ее даже и теперь, — а потомъ началъ обращаться со мной и моими родителями такъ холодно и грубо, съ такимъ презрѣніемъ…

    — Онъ никогда не приходитъ въ сильный гнѣвъ, но ужь если сердится, такъ сердится долго… Такимъ раздосадованнымъ, какъ тогда, мнѣ рѣдко случалось его видѣть.

    — Ему бы можно было свести свои счеты со мною съ глазу на глазъ, а то былъ тутъ мой отецъ, посыпались сильныя выраженія, матушка прибавила своего, — ну, съ тѣхъ поръ и объявлена вражда между нашимъ домишкой и вами тутъ, на верху. Всего болѣе огорчило меня то, что тебѣ съ сестрой запретили ходить къ намъ и играть со мною.

    — Это и меня заставило провести не мало скучныхъ часовъ.

    — А вѣдь хорошо было, когда мы, бывало, наряжались въ различный театральный хламъ и плащи отца!

    — Иногда ты лѣпилъ намъ куколъ изъ глины.

    — Помнишь, какъ мы изображали также олимпійскія игры?

    — Д всегда была учительницей, когда мы съ меньшими играли въ школу.

    — Съ Арсиноей тебѣ всего труднѣе было справляться.

    — А наше уженье?… Какъ дѣйствительно было тогда весело!

    — А помнишь, когда мы приносили рыбу домой, то матушка давала намъ муки и изюму, чтобы варить ее?

    — Ты не забыла, вѣроятно, и праздникъ Адониса, и какъ я остановилъ бѣшенаго скакуна нумидійскаго всадника?

    — Еще бы мнѣ это позабыть!… Лошадь уже свалила съ ногъ нашу Арсиною. Матушка подарила тебѣ въ награду миндальный пирогъ.

    — Да, который, изъ благодарности, и былъ немедленно съѣденъ твоей неблагодарной сестренкой. Мнѣ же она оставила одни только крохи… Ну, что Арсиноя? Такая ли она красавица, какой обѣщала быть? Вотъ уже два года, какъ я видѣлъ ее въ послѣдній разъ, — вѣдь, нашъ братъ-художникъ только въ сумерки можетъ оставлять свои занятія. Цѣлые восемь мѣсяцевъ работалъ я на хозяина въ Птолемаидѣ и своихъ-то стариковъ я могъ видѣть не болѣе разу въ мѣсяцъ.

    — Мы также мало выходимъ, а къ вамъ-то не смѣемъ и заглянуть. Сестра моя…

    — Она очень хороша, не правда ли?

    — Мнѣ кажется, да. Попадись ей только кусочекъ ленты, она тотчасъ же вплетаетъ его себѣ въ волосы и всѣ мужчины на улицѣ заглядываются на нее. Ей минуло недавно шестнадцать лѣтъ.

    — Шестнадцать лѣтъ… маленькой Арсиноѣ? Да сколько же, значить, прошло времени со смерти вашей матери?

    — Четыре года и восемь мѣсяцевъ.

    — Время ея смерти глубоко врѣзалось тебѣ въ память. Такую мать, правда, и забыть трудно. Добрая была она женщина. Я никого не встрѣчалъ привѣтливѣе ея; я знаю также, что она старалась смягчить твоего отца въ отношеніи къ намъ, но ей пришлось умереть, не достигнувъ этого.

    — Да, — глухо проговорила Селена. — Какъ могли боги допустить ея кончину!… Правда, они иногда бываютъ болѣе жестоки, чѣмъ самые люди…

    — Бѣдные твои малютки!

    Дѣвушка грустно поникла головой. Самъ художникъ нѣкоторое время молча глядѣлъ въ землю; потомъ онъ быстро поднялъ голову.

    — У меня дома есть кое-что, что порадуетъ тебя, Селена! — воскликнулъ онъ.

    — Ничто не можетъ радовать меня съ тѣхъ поръ, какъ она умерла.

    — Увидишь, увидишь! — живо возразилъ Поллуксъ. — Ты знаешь, что а не могъ забыть этой милой женщины и вотъ въ минуты досуга мнѣ удалось на память вылѣпить ея бюстъ. Завтра я тебѣ принесу его.

    — Да неужели? — воскликнула Селена и радостный лучъ блеснулъ изъ ея большихъ, утомленныхъ, глазъ.

    — Что, обрадовалась, не правда ли?

    — Я очень, очень рада, конечно… Но если отецъ узнаетъ, что ты подарилъ мнѣ это изваяніе?

    — Неужели онъ въ состояніи разбить его?

    — Если и не разобьетъ, такъ просто не потерпитъ у себя дома, какъ только узнаетъ, что это — твоя работа.

    Поллуксъ снялъ полотенце со лба управителя, смочилъ его и снова бережно положилъ на голову спящаго.

    — Меня осѣнила блестящая мысль! — воскликнулъ онъ затѣмъ, ударяя себя рукою по лбу. — Вѣдь все дѣло только въ томъ, чтобы бюстъ мой иногда напоминалъ тебѣ черты твоей покойной матери; для этого ему нѣтъ никакой надобности стоять непремѣнно у васъ въ комнатахъ. На площадкѣ, виднѣющейся съ вашего балкона и мимо которой ты можешь ходить, когда тебѣ угодно, стоятъ бюсты царицъ изъ дома Птоломеевъ; нѣкоторые изъ нихъ страшно изуродованы и должны быть реставрированы. Я возьму на себя подновленіе Вероники и на ея-то плечи и приставлю головку твоей матери. Нравится ли тебѣ мой планъ?

    — Да, Поллуксъ, ты — добрый человѣкъ.

    — А что же я тебѣ говорилъ?… Я уже начинаю исправляться. Но времени-то, времени откуда мнѣ взять? Если браться за Веронику, такъ придется дорожить каждою минутой.

    — Такъ возвращайся же поскорѣе къ своему дѣлу, а я останусь здѣсь и буду дѣлать компрессы, къ чему я, въ несчастью, слишкомъ хорошо привыкла.

    Сказавъ это, Селена, чтобы свободнѣе дѣйствовать руками, откинула за плечи материнскій плащъ, и стройная фигура ея съ правильнымъ профилемъ блѣднаго лица и живописными складками одежды представилась въ эту минуту художнику какъ будто изваянною изъ мрамора.

    — Оставайся такъ, въ этомъ положеніи, не шевелись! — крикнулъ Поллуксъ изумленной дѣвушкѣ такъ живо и громко, что она испугалась. — Плащъ этотъ восхитительно-непринужденно спадаетъ съ твоего плеча. Ради всѣхъ боговъ не прикасайся къ нему! Если ты позволишь мнѣ лѣпить по нему теперь, то въ нѣсколько минутъ я выиграю цѣлый день для нашей Вероники. Компрессы я буду дѣлать во время роздыховъ.

    Не дожидаясь отвѣта Селены, ваятель бросился за свою перегородку, вернулся сперва съ рабочею лампой въ каждой рукѣ и маленькими инструментами въ зубахъ, а потомъ вынесъ оттуда свою восковую модель и поставилъ ее на самый край стола, за которымъ покоился управитель.

    Свѣчи были потушены, лампы нѣсколько разъ передвигались съ мѣста на мѣсто и ставились то выше, то ниже, пока, наконецъ, не получилось удовлетворительное освѣщеніе. Бросившись тогда на стулъ, Поллуксъ выставилъ ноги впередъ и на подобіе ястреба, высматривающаго отдаленную добычу, вытянулъ шею и голову съ горбатымъ носомъ, то опуская глаза, то опять поднимая ихъ, чтобы схватить какую-нибудь новую черту. Концы его пальцевъ и ногти такъ и плясали по поверхности восковой модели, вонзались въ мягкое вещество, наклеивали новые куски на формы, казавшіяся уже оконченными, или рѣшительно срѣзывали цѣлые пласты, быстро и ловко скатывая ихъ для новаго употребленія.

    Судорожно двигались руки художника, но изъ-подъ сведенныхъ бровей его сверкалъ серьезный, строгій и спокойный взглядъ, исполненный невыразимо-глубокаго вдохновенія.

    Ни однимъ словомъ не дозволила ему Селена обращаться съ нею какъ съ моделью для статуи; тѣмъ не менѣе какъ будто воодушевленіе его сообщилось и ей, — она какъ бы окаменѣла въ своемъ положеніи, — и когда во время работы взглядъ его останавливался на ней, дѣвушка чувствовала, какъ далеки въ эти минуты обычная легкость и веселость отъ товарища ея дѣтскихъ игръ.

    Ни онъ, ни она нѣкоторое время не открывали рта.

    Наконецъ, Поллуксъ отступилъ на нѣсколько шаговъ отъ своего произведенія и, низко нагнувшись, смѣрилъ съ ногъ до головы сперва Селену, потомъ свою работу строгимъ, испытующимъ взглядомъ.

    — Такъ, — сказалъ онъ тогда, глубоко вздохнувъ и очищая руки отъ воска, — такъ и должно это выйдти на статуѣ! Теперь я положу отцу твоему новый компрессъ, а затѣмъ опять примемся за дѣло. Если ты устала, то можешь пошевелиться.

    Селена весьма умѣренно воспользовалась этимъ позволеніемъ и работа закипѣла снова.

    Когда Поллуксъ сталъ тщательно поправлять нѣсколько распустившихся складокъ ея покрова, она уже дернулась было, чтобъ отступить, но онъ строго сказалъ ей: «не шевелись!» и она повиновалась этому приказанію.

    Мало-по малу пальцы и рѣзецъ художника начали двигаться спокойнѣе, взглядъ его сдѣлался менѣе напряженнымъ и онъ снова прервалъ молчаніе.

    — Ты очень блѣдна, — сказалъ онъ. — Конечно, много значить также свѣтъ лампы и безсонная ночь.

    — Я днемъ имѣю совершенно такой же видъ, но я не больна.

    — Мнѣ думалось, что Арсиноя будетъ всѣхъ болѣе похожа на мать, но теперь я и въ тебѣ нахожу съ нею поразительное сходство, множество общихъ чертъ. Овалъ лица у тебя такой же, носъ почти такъ же прямолинейно примыкаетъ ко лбу, а большіе глаза твои и изгибы бровей точно будто взяты съ лица покойной; впрочемъ, ротъ твой поменьше и красивѣе, чѣмъ у ней, и врядъ ли она могла связать свои волосы на затылкѣ въ такой тяжелый узелъ… Притомъ же волосы у тебя и посвѣтлѣе.

    — Говорятъ, до замужства волосы ея были еще гуще моихъ, а ребенкомъ она была, можетъ-быть, такой же бѣлокурой, какъ и я. Теперь и моя коса начинаетъ темнѣть.

    — Ты похожа на нее и въ томъ, что волосы твои не вьются кудрями, а мягкими волнами ложатся вокругъ головы.

    — Ихъ можно положить какъ угодно..

    — Ты, однако, переросла свою мать.

    — Нѣтъ… Только, будучи полнѣе, она казалась ниже меня. Скоро ты кончишь?

    — А ты устала стоять?

    — Не очень.

    — Въ такомъ случаѣ потерпи еще немного… Глядя на тебя, я словно переживаю годы моего дѣтства. Какъ я радъ буду увидѣть Арсиною!.. Такъ и кажется, что время побѣжало вспять и прошлое все воротилось… Ты не испытываешь этого чувства?

    Селена отрицательно покачала головой:

    — Ты несчастлива?

    — Нѣтъ.

    — Я знаю, что тебѣ приходится въ молодости пополнять слишкомъ тяжелыя для тебя обязанности.

    — Дома все какъ-то идетъ само собой.

    — Нѣтъ, нѣтъ, я знакъ, что ты ничему не даешь идти какъ попало. Ты, какъ мать, заботишься о своихъ меньшихъ.

    — Какъ мать…-- повторила Селена и горькая улыбка передернула ея хорошенькій ротъ.

    — Конечно, любовь матери не замѣнима, но вѣдь семьи твоя имѣетъ всѣ основаніи быть довольною и твоей.

    — Можетъ-быть маленькія, да вашъ слѣпой Геліосъ и довольны, но Арсиноя…

    — Ты опечалена, — я слышу это но твоему голосу, — а вѣдь прежде ты была бодрой и веселой, хотя и не такой проказницей, какъ твоя сестрица.

    — Да, прежде…

    — Вамъ грустно слышать это изъ твоихъ устъ!… Но, помилуй, ты красива и молода, у тебя еще цѣлая жизнь впереди.

    — Какая жизнь?

    — Какая? — спросилъ ваятель, отрывая руки отъ работы и обдавая своимъ огненнымъ взглядомъ красивую, блѣдную дѣвушку, неподвижно стоявшую передъ нимъ. — Жизнь, — съ жаромъ продолжалъ онъ, — которая вся могла бы быть исполнена счастья и любви.

    Дѣвушка снова отрицательно покачала головой.

    — Любовь есть радость, наслажденіе, — спокойно отвѣчала она. — Такъ говорила мнѣ христіанка, надзирающая за нашими работами на папирусной фабрикѣ. А я еще ничему не радовалась съ тѣхъ поръ, какъ скончалась матушка. Все счастіе моей жизни боги сразу излили на меня въ дѣтствѣ. Теперь я довольна, если не грозятъ намъ самыя тяжелыя несчастія. Все остальное я переношу безропотно, потому что ничего не въ силахъ измѣнить. Сердце мое окончательно пусто, и если оно что-нибудь дѣйствительно чувствуетъ, такъ это страхъ. Добраго мнѣ нечего ожидать въ будущемъ, да отъ этой надежды я давно уже отвыкла.

    — Дѣвушка, дѣвушка! — воскликнулъ Поллуксъ, — что-жь это съ тобою сдѣлалось? Я не понимаю и половины изъ того, что ты говоришь. О какой ты тамъ разсказываешь папирусной фабрикѣ?

    — Не выдай меня! — испуганно прошептала Селена. — Еслибъ отецъ это услыхалъ…

    — Онъ спитъ и того, что ты захочешь довѣрить мнѣ, не узнаетъ никто.

    — Передъ тобою мнѣ нечего скрываться. Мы съ Арсиноей каждый день ходимъ на два часа въ мастерскую, чтобы заработать немного денегъ.

    — Тайкомъ отъ отца?.

    — Да. Онъ допустилъ бы насъ скорѣе умереть съ голоду, чѣмъ помириться съ этимъ. Что ни день, все съ тѣмъ же. отвращеніемъ приходится прибѣгать къ обману, но иначе нельзя. Арсиноя думаетъ только о себѣ, играетъ съ отцомъ въ шашки, иной разъ возится съ дѣтьми, какъ съ куклами, а всѣ заботы объ этихъ малюткахъ мнѣ приходится брать на себя.

    — И ты, ты говоришь, что, ты не знаешь любви?… Къ счастію, тебѣ никто не вѣритъ, а я-то ужь всего менѣе. Еще на дняхъ матушка разсказывала мнѣ о тебѣ и я тогда же подумалъ, что ты дѣвушка, изъ которой можетъ выйти жена именно такая, какою она должна быть.

    — Ну, а сегодня?

    — Сегодня я въ этомъ увѣренъ.

    — Ты можешь ошибиться.

    — Нѣтъ, нѣтъ! Твое имя — Селена, и ты кротка и привѣтлива, какъ лунный свѣтъ. Имена имѣютъ свое таинственное значеніе.

    — Моего брата, никогда еще не видавшаго дневнаго свѣта, зовутъ Геліосомъ, — возразила дѣвушка.

    Поллуксъ говорилъ съ большимъ жаромъ, но послѣднія слова Селены испугали его и нѣсколько охладили въ немъ порывъ горячаго чувства.

    Не получая отвѣта, на свое горькое восклицаніе, дѣвушка заговорила сама, сначала спокойно, потомъ все болѣе взволнованнымъ голосомъ:

    — Ты начинаешь вѣрить мнѣ, и ты правъ. Все, что я дѣлаю для семьи, я дѣлаю не отъ доброты, не изъ любви къ ней, не потому, чтобы благо другихъ было для меня выше моего собственнаго. Отъ отца я унаслѣдовала гордость и мнѣ было бы невыносимо-обидно, еслибы братья и сестры мои ходили оборванными и люди знали, до какой степени мы бѣдны. Для меня всего ужаснѣе болѣзнь въ домѣ, потому что она увеличиваетъ никогда не покидающее меня чувство страха и поглощаетъ послѣднюю сестерцію, и вотъ почему я не хочу, чтобы дѣти голодали! Я не желаю представлять себя хуже, чѣмъ я въ дѣйствительности: мнѣ, конечно, и жаль ихъ, когда онѣ болѣютъ, но радости не приноситъ мнѣ ни одно мое усиліе, ни одно удавшееся мнѣ дѣло; все это развѣ только ослабляетъ мою болѣзнь. Ты спросишь, чего я боюсь? — Всего, всего, что можетъ случиться, потому что ждать хорошаго я не имѣю основаній. Стучится ли кто-нибудь въ дверь, — мнѣ такъ и кажется, что это заимодавецъ; на Арсиною глазѣютъ на улицѣ, — мнѣ уже мерещится позоръ, слѣдующій за нею по пятамъ; если отецъ дѣйствуетъ вопреки предписанію врача, — я воображаю всѣхъ насъ безъ пристанища и выброшенными на улицу. Трудилась ли я когда-нибудь съ весельемъ? Конечно, я не бываю праздной, но я завидую каждой женщинѣ, которая можетъ сидѣть сложа руки и пользоваться услугами рабынь. Еслибы мнѣ откуда-нибудь достался кладъ; я пальцемъ не двинула бы, просыпаясь тогда, когда солнце уже высоко стоитъ на небѣ, и предоставляя рабамъ заботиться объ отцѣ и дѣтяхъ. Жизнь моя — одно сплошное горе. Если когда и выпадетъ болѣе счастливый часъ, такъ я только удивляюсь; но не успѣешь оглядѣться, какъ онъ уже прошелъ.

    Ваятеля слова эти обдали холодомъ и сердце его, беззавѣтно открывшееся передъ прекрасною подругой дѣтства, болѣзненно сжалось.

    Прежде, чѣмъ онъ нашелся, что сказать, чтобъ ободрить и утѣшить ее, во дворцѣ раздался, повторяемый эхомъ, звукъ трубы, сзывавшій рабочихъ на работу.

    Селена содрогнулась, плотнѣе окуталась плащомъ, попросила Поллукса позаботиться объ отцѣ и спрятать отъ людскихъ глазъ стоявшее еще передъ нимъ вино, и, забывъ даже свой свѣтильникъ, быстрыми шагами направилась къ двери, черезъ которую пришла.

    Поллуксъ поспѣшилъ за нею и, освѣщая ей путь до самаго жилища Керавна, теплыми и чудесно дѣйствовавшими на сердце ея словами добился отъ нея обѣщанія — еще разъ послужить для него моделью въ своемъ плащѣ.

    Черезъ четверть часа управитель уже лежалъ на своей постели, продолжая спать крѣпкимъ сномъ, а Поллуксъ, бросившійся на тюфякъ за своею перегородкой, долго еще думалъ о блѣдной дѣвушкѣ и объ ея окаменѣвшей душѣ.

    Наконецъ, задремалъ и онъ. Въ радужномъ снѣ грезилась ему хорошенькая, маленькая Арсиноя, которая безъ него непремѣнно была бы раздавлена, лошадью на, праздникѣ Адониса. Снилось ему, какъ она утащила у Селена миндальный пирогъ и дѣлится съ нимъ похищеннымъ лакомствомъ. Блѣдная сестра не сердилась на это и глядѣла на нихъ съ тихою, доковою улыбкой…

    Глава шестая.Править

    Вся, Александрія была въ движеніи.

    Ожидавшійся въ скоромъ времени пріѣздъ императора отвлекъ трудолюбивый муравейникъ александрійскихъ гражданъ отъ того пути, но которому изо дня въ день, спѣша, поощряя и перегоняя другъ друга, они гонялись за хлѣбомъ и за средствами повеселиться въ свободные отъ работы часы.

    На многихъ фабрикахъ, въ мастерскихъ, училищахъ и магазинахъ безустанно вертящееся колесо труда внезапно остановилось: люди всѣхъ профессій и всѣхъ состояній были воодушевлены однимъ и тѣмъ же желаніемъ отпраздновать предстоящее посѣщеніе ихъ роднаго города Адріаномъ рядомъ неслыханно-блестящихъ торжествъ.

    Все, отличавшееся, среди гражданъ изобрѣтательностью, богатствомъ или красотой, призывалось принять участіе въ играхъ и зрѣлищахъ, долженствовавшихъ продолжаться нѣсколько дней.

    Богатѣйшіе изъ гражданъ-язычниковъ приняли на себя постановку предполагавшихся театральныхъ представленій, равно какъ и устройство въ присутствіи императора морскихъ битвъ и кровавыхъ зрѣлищъ въ амфитеатрѣ. Число богатыхъ, желавшихъ придать на себя болѣе или менѣе крупные расходы, было даже несравненно больше, чѣмъ требовалось.

    Тѣмъ не менѣе постановка нѣкоторыхъ отдѣловъ представленій, участвовать въ которыхъ допускались и люди небогатые, сооруженіе построекъ въ гипподромѣ, убранство улицъ и содержаніе римскихъ гостей требовали такихъ значительныхъ суммъ, что онѣ показались необычайно громадными даже самому префекту, привыкшему видѣть, какъ бросаютъ милліоны его собратья, римскіе вельможи.

    Въ качествѣ императорскаго намѣстника, онъ долженъ былъ выражать свое одобреніе всему, что предназначалось для утѣхи зрѣнія и слуха его повелителя.

    Но, предоставляя вообще полную свободу дѣйствій гражданамъ Александріи, онъ не разъ принужденъ былъ сильно возставать противъ излишествъ, ибо хотя императоръ могъ вынести и много удовольствій, но то, что они первоначально желали заставить его пересмотрѣть и прослушать, превышало самый неутомимыя человѣческія силы.

    Всего болѣе хлопотъ причиняли ему и выбранныхъ гражданами распорядителямъ празднествъ непрестанные раздоры между языческой и іудейской половинами населенія и затѣмъ процессіи, въ которыхъ не только каждая изъ двухъ этихъ партій желала первенствовать, но даже отдѣльные граждане отказывались занимать второе дли третье мѣсто.

    Съ одного изъ собраній, на которомъ всѣ приготовленія къ празднествамъ были безповоротно порѣшены вслѣдствіе его энергическаго вмѣшательства, Тиціанъ отправился въ Кесареумъ, чтобы посѣтить императрицу, чего она ежедневно отъ него ожидала.

    Онъ радъ былъ, что хотя отчасти покончилъ съ этими дѣлами, такъ какъ уже прошло шесть сутокъ съ тѣхъ поръ, какъ начались работы на Лохіи и день прибытія Адріана приближался все болѣе и болѣе.

    Какъ и всегда, онъ нашелъ Сабину на ея мягкомъ ложѣ, но сегодня она сидѣла выпрямившись на своихъ подушкахъ.

    Императрица видимо отдохнула отъ усталости морскаго переѣзда и, какъ бы въ знакъ того, что чувствуетъ себя лучше, положила на щеки и губы болѣе румянъ, чѣмъ за послѣдніе дни; волосы ей, ради ваятелей Паппія и Аристея, посѣтившихъ ее въ это утро, были причёсаны какъ на статуѣ побѣдоносной Венеры, съ атрибутами которой, — конечно, по свободному выбору художника, — она была изваяна изъ мрамора лѣтъ пять тому назадъ.

    Когда копія съ этой статуи была выставлена въ Александріи, какой-то острякъ сдѣлалъ слѣдующее злое замѣчаніе, часто впослѣдствіи повторявшееся между горожанами:

    «Эта Афродита, безспорно, побѣдоносна: кто ее ни увидитъ, всякій спѣшитъ поскорѣе убраться…. Ее бы слѣдовало назвать Кипридой, гонительницей мужей».

    Взволнованный ѣдкою перебранкой и невеселыми сценами, которыхъ онъ только-что былъ свидѣтелемъ, Тиціанъ вступилъ въ маленькій покой, гдѣ императрица на этотъ разъ ожидала его одна со своимъ дворецкимъ и нѣсколькими прислужницами.

    Префектъ почтительно освѣдомился объ ея здоровья.

    — Какимъ же ему быть? — отвѣчала Сабина, пожимая плечами. — Сказать: хорошо — значитъ солгать; сказать: дурно — значитъ видѣть вокругъ себя соболѣзнующія лица, которыя меня ни мало не забавляютъ. Надо какъ-нибудь переносить жизнь. Впрочемъ, конечно, обиліе дверей въ этихъ покояхъ сведетъ меня въ могилу, если я буду вынуждена долго оставаться здѣсь.

    Тиціанъ взглянулъ на двѣ двери маленькой пріемной, въ которой сидѣла императрица, и началъ выражать свое сожалѣніе по поводу этого незамѣченнаго имъ недостатка. Сабина перебила его.

    — Вы, мужчины, — сказала она, — никогда не замѣчаете того, что непріятно намъ, женщинамъ. Нашъ Веръ — единственный, кто это чувствуетъ и понимаетъ, — кто это чуетъ, хотѣлось бы мнѣ сказать. Здѣсь тридцать пять дверей въ этой занимаемой мною половинѣ, — я нарочно велѣла сосчитать ихъ, — тридцать пять дверей! Не будь онѣ такъ стары и изъ драгоцѣннаго дерева, я бы, право, подумала, что ихъ сдѣлали мнѣ на смѣхъ.

    — Нѣкоторыя изъ нихъ могутъ, вѣроятно, быть замѣнены портьерами.

    — Пусть себѣ остаются такъ!… Нѣсколькими непріятностями болѣе или менѣе въ моей жизни — не все ли равно?… Ну, что же александрійцы? Покончили ли они, наконецъ, съ своими приготовленіями?

    — Надѣюсь, да, — со вздохомъ отвѣчалъ префектъ. — Они бьются изо всѣхъ силъ, чтобы сдѣлать какъ можно лучше, но, стараясь выдвинуться впередъ, каждый изъ нихъ воюетъ съ своимъ сосѣдомъ и я, до сихъ поръ нахожусь еще подъ впечатлѣніемъ непріятныхъ ссоръ, которыя мнѣ пришлось выслушивать нѣсколько часовъ къ ряду и не разъ успокаивать своимъ рѣшительнымъ «я васъ!»

    — Да? — спросила Сабина и улыбнулась, будто услыхавъ нѣчто ей пріятное. — Разскажи мнѣ что-нибудь объ этомъ собраніи. Я просто изнемогаю отъ. скуки, такъ какъ Веръ, Бальбилла и другіе отпросились у меня посмотрѣть работы на Лохіи. Я уже привыкла къ тому, что все предпочитается моему обществу. Да и должна ли я этому удивляться, когда присутствіе мое не въ состояніи заставить друга моего мужа позабыть о какихъ-то ничтожныхъ непріятностяхъ?… Мои бѣглецы что-то долго не возвращаются — должно быть, нашли много интереснаго у тебя на Лохіи.

    Префектъ постарался подавятъ дурное расположеніе духа и, ничѣмъ невыразилъ своего опасенія, что архитекторъ и его помощники будутъ отвлечены посѣтителями отъ дѣла, началъ рѣчь свою тѣмъ тономъ, какимъ говорятъ обыкновенно вѣстники въ трагедіяхъ.

    — Первое междоусобіе возгорѣлось изъ-за устройства зрѣлищъ.

    — Отодвинься подальше! — перебила его Сабина и, будто чувствуя боль, прикрыла ухо правой, покрытой кольцами, рукой.

    Щеки пятидесятилѣтняго префекта слегка вспыхнули, но онъ исполнилъ желаніе супруги кесаря и, понизивъ голосъ, снова началъ свое повѣствованіе:

    — Итакъ, миръ былъ впервые нарушенъ изъ-за вопроса о зрѣлищахъ.

    — Это я уже слышала, — зѣвая проговорила матрона. — Я очень люблю зрѣлища.

    — Но здѣсь, — отвѣчалъ почтенный сановникъ, съ трудомъ скрывая свою досаду, — здѣсь, какъ и въ Римѣ, какъ и вездѣ, гдѣ устройствомъ зрѣлищъ не распоряжается кто-нибудь одинъ, они вѣчно порождаютъ раздоръ, даже когда назначаются для празднованія въ честь мира.

    — Тебѣ, кажется, досадно, что ихъ устроиваютъ въ честь Адріана?

    — Это, конечно, шутка съ твоей стороны… Только потому, что я дорожу ихъ возможно-большимъ великолѣпіемъ, я и вхожу самолично въ мельчайшія подробности, Я даже съумѣлъ, къ своему великому удовольствію, сдѣлать самыхъ задорныхъ спорщиковъ болѣе сговорчивыми. Врядъ ли въ кругъ моихъ обязанностей по должности входитъ…

    — Я думала, что ты не только чиновникъ государства, но и другъ моего супруга.

    — Я горжусь этимъ названіемъ.

    — Да, у Адріана много, очень много друзей съ тѣхъ поръ, какъ онъ носитъ пурпуръ… Ну, какъ теперь твое расположеніе духа? Ты должно-быть сдѣлался очень обидчивымъ, Тиціанъ! У бѣдной Юліи прераздражительный супругъ…

    — Она менѣе заслуживаетъ сожалѣнія, чѣмъ ты думаешь, — возразилъ Тиціанъ съ достоинствомъ. — Дѣла службы такъ поглощаютъ все мое время, что ей рѣдко представляется случай видѣть меня не озабоченнымъ. Если я не съумѣлъ скрыть передъ тобою своего волненія, то прошу извинить меня въ виду моего рвенія устроить Адріану достойный его пріемъ.

    — Будто я на тебя сержусь!… Но вернемся къ твоей супругѣ. Значитъ, она, какъ и слышу, раздѣляетъ мою участь?… Бѣдныя мы, право! Намъ нечего ожидать отъ своихъ мужей, кромѣ остывшаго кушанья, которое оставляютъ намъ ихъ дѣла, поглощающія все остальное!… Но что же твой разсказъ, твой разсказъ?…

    — Самыми тяжелыми минутами обязанъ я дурнымъ отношеніямъ между іудеями и остальными гражданами Александріи.

    — Я ненавижу эти проклятыя секты, этихъ іудеевъ, христіанъ или какъ ихъ такъ еще!… Что же, они отказываются сдѣлать съ своей стороны пожертвованія для пріема императора?

    — Напротивъ! Алабархъ, ихъ богатый старѣйшина, предлагаетъ взять на себя всѣ расходы по устройству навмахіи, а единовѣрецъ его Артеміонъ…

    — Ну, такъ что же? Пусть отберутъ у нихъ деньги, пусть ихъ отберутъ!

    — Эллины чувствуютъ себя достаточно богатыми, чтобъ уплатить и безъ нихъ всѣ издержки, которыя достигнутъ многихъ милліоновъ сестерцій, и желаютъ, гдѣ только возможно, исключить іудеевъ изъ участія въ своихъ представленіяхъ и играхъ.

    — Они правы.

    — Позволь мнѣ спросить тебя, справедливо ли препятствовать половинѣ александрійцевъ чествовать своего императора?

    — Безъ этого чествованія Адріанъ обойдется съ радостью. Прозванія: африканскій, германскій, дакійскій служили почестью для нашихъ побѣдителей, но Титъ, не захотѣлъ однако называться іудейскимъ послѣ того, какъ разрушилъ Іерусалимъ.

    — Его страшило воспоминаніе о тѣхъ потокахъ крови, которые пришлось пролить, чтобы сломить неслыханно-упорное сопротивленіе этого народа. Пядь за пядью, камень за камнемъ пришлось отвоевывать у побѣжденныхъ, прежде чѣмъ они рѣшились покориться,

    — Ты снова начинаешь поэтизировать!… Или, быть-можетъ, эти люди выбрали тебя своимъ адвокатомъ?

    — Я знаю ихъ и стараюсь, чтобъ имъ, какъ и всѣмъ гражданинъ этой страны, оказывалась справедливость. Они платятъ столько же податей, какъ и другіе александрійцы, даже болѣе, потому что между ними есть очень богатые люди. Они съ честью отличаются въ торговлѣ, въ ремеслахъ, въ наукахъ и искусствахъ, и потому я считаю долгомъ прилагать къ нимъ ту же самую мѣрку, какъ и къ остальнымъ жителямъ этого города. Что же касается ихъ суевѣрія, то оно тревожитъ меня такъ же мало, какъ и суевѣріе египтянъ.

    — Но вѣдь оно превышаетъ, однако, всякую мѣру! Въ Эліи-Капитолинѣ, которую Адріанъ украсилъ множествомъ зданій, они отказались приносить жертвы передъ статуями Юпитера и Геры. Это значитъ, что они считаютъ недостойнымъ покланяться мнѣ и моему супругу.

    — Ихъ законъ воспрещаетъ имъ покланяться иному богу, кромѣ своего. Элія построена за пепелищѣ ихъ разрушеннаго Іерусалима, а статуи, о которыхъ ты говоришь, стоятъ на самыхъ священныхъ для нихъ мѣстахъ.

    — Намъ-то какое до этого дѣло?

    — Ты знаешь, что и Каю не удалось добиться того, чтобъ они поставили его изображеніе въ святилищѣ своего храма. Даже намѣстникъ Петроній долженъ былъ сознаться, что ихъ принудить — значитъ уничтожить ихъ.

    — Такъ пусть же съ ними и будетъ то, чего они заслуживаютъ!… Пусть истребятъ ихъ! — воскликнула Сабина.

    — Истребить…. ихъ? — повторилъ префектъ. — Истребить въ одной Александріи около половины гражданъ, т. е. нѣсколько сотъ тысячъ покорныхъ подданныхъ?…

    — Такъ много? — спросила императрица, испугавшись. — Вѣдь это ужасно! Могущественный Зевсъ! что если воя эта масса поднимется на насъ? Никто не говорилъ мнѣ объ этой опасности. Въ Киренаикѣ, на Саламинѣ и на Кипрѣ они умертвили десятки тысячъ своихъ согражданъ.

    — Ихъ довели до крайнихъ предѣловъ раздраженія… Притомъ же они были тамъ многочисленнѣе и сильнѣе своихъ притѣснителей.

    — Да и въ собственной-то изъ землѣ, говорятъ, вспыхиваетъ возстаніе за возстаніемъ.

    — Все изъ-за жертвоприношеній, о которыхъ мы съ тобой говорили.

    — Ну, теперь Тинній Руфъ легатомъ въ Палестинѣ. У него отвратительный, крикливый голосъ, но, если судить но его наружности, онъ не позволитъ съ собою шутить, и съумѣетъ укротить это опасное отродье.

    — Можетъ быть, — возразилъ префектъ. — Но боюсь, что одною суровостью онъ не достигнетъ своей цѣли, а если и достигнетъ, такъ не иначе, какъ обративъ провинцію въ безлюдную пустыню.

    — Въ имперіи все-таки слишкомъ много людей.

    — Но никогда не можетъ быть достаточно полезныхъ гражданъ.

    — Это мятежные-то богопротивники — полезные граждане?

    — Здѣсь, въ Александріи, гдѣ многіе изъ нихъ вполнѣ переняли нравы, образъ мыслей и даже языкъ эллиновъ, они положительно таковы и не менѣе другихъ преданы нашему императору.

    — Они принимаютъ участіе въ празднествахъ?

    — Да, насколько это допускаютъ ихъ эллинскіе сограждане.

    — А устройство навмахіи?

    — Въ этомъ имъ отказано, но Артеміону разрѣшена поставка дикихъ звѣрей для зрѣлищъ въ амфитеатрѣ.

    — И онъ не показалъ себя скупымъ?

    — Напротивъ, ты даже удивишься его щедрости. Этотъ человѣкъ, вѣроятно, умѣетъ, какъ Мидасъ, обращать въ золото камни.

    — А много ли найдется подобныхъ ему между іудеями?

    — Порядочное количество.

    — Въ такомъ случаѣ я желала бы, чтобъ они попытались возстать, потому что если мятежъ пожираетъ богачей, то остается ихъ золото.

    — Пока я искренно желаю и приложу всѣ старанія, чтобъ они остались цѣлы и невредимы, какъ хорошіе плательщики податей.

    — Адріанъ раздѣлаетъ это желаніе?

    — Безъ всякаго сомнѣнія.

    — Твой преемникъ можетъ-быть доведетъ его на иныя мысли,

    — Адріанъ всегда дѣйствуетъ по собственному своему усмотрѣнію и я пока еще нахожусь въ должности! гордо сказалъ Тиціанъ.

    — Да поможетъ же тебѣ іудейскій богъ сохранить-ее на долгое время! — съ насмѣшкой возразила ему Сабина.

    Глава седьмая.Править

    Прежде, чѣмъ Тиціанъ собрался что-либо отвѣтить, главныя двери покоя были отворены настежъ, хотя и осторожно, безъ шума, и въ комнату вступили преторъ Люцій-Аврелій Веръ, жена его Домиція-Люцилла, молоденькая Бальбилла и позади всѣхъ исторіографъ Анней Флоръ.

    Всѣ четверо были весело настроены и хотѣли тотчасъ же, послѣ привѣтствія императрицы, приступить къ разсказу о томъ, что видѣли на Лохія, но Сабина остановила ихъ движеніемъ руки.

    — Нѣтъ, нѣтъ, не теперь! — прошептала она. — Я чувствую себя измученной: это долгое ожиданіе, и потомъ… Мой флаконъ съ духами, Веръ!… Левкиппа, дай мнѣ воды съ фруктовымъ сокомъ, только не такъ сладко, какъ обыкновенно!

    Греческая рабыня поспѣшила исполнить это приказаніе.

    — Не правда ли, Тиціанъ, — томнымъ голосомъ продолжала императрица, поднося къ носу изящный, выточенный изъ оникса, флакончикъ, — уже маленькая вѣчность, какъ мы толкуемъ съ тобой о государственныхъ дѣлахъ? Вамъ всѣмъ извѣстно, что я откровенна и не могу молчать, когда наталкиваюсь на превратныя воззрѣнія. Нова вы были въ отсутствіи, мнѣ пришлось много говорить и многое выслушать, а для этого нужны силы покрѣпче моихъ. Я еще удивляюсь, какъ вы не нашли меня въ болѣе жалкомъ положеніи!… Что можетъ быть такъ утомительнѣе для женщины, какъ необходимость энергически спорить съ мужчиной, защищающимъ совершенно противоположные ей взгляды?… Подай мнѣ воду, Левкиппа!

    Пока императрица, безостановочно двигая тонкими блѣдными губами, маленькими глотками выпивала поданный ей фруктовый сокъ, Веръ подошелъ къ Тиціану и шепотомъ спросилъ его:

    — Ты долго былъ наединѣ съ Сабиною, братецъ?

    — Да, — отвѣчалъ Тиціанъ, стиснувъ зубы и сжавъ, кулаки съ такою силой, что Веръ не могъ ошибиться относительно того, что онъ при этомъ думалъ.

    — Ее надо жалѣть, — тихо возразилъ онъ, — именно теперь на нее находятъ минуты…

    — Какія минуты? — спросила Сабина, — отнимая бокалъ отъ губъ.

    — Такія, — не зачинаясь отвѣчалъ Варъ, — когда мнѣ нѣтъ надобности заботиться о сенатѣ и государственныхъ дѣлахъ. Кому опять-таки, какъ не тебѣ, обязанъ я этимъ?

    Говоря это, онъ приблизился въ матронѣ съ нѣжною заботливостью, какъ внимательный сынъ къ горячо любимой, страдающей матери, и взялъ изъ рукъ ея осушенный ею бокалъ, чтобы передать его гречанкѣ.

    Императрица нѣсколько разъ ласково кивнула претору въ знакъ благодарности и проговорила потомъ замѣтно повеселѣвшимъ голосомъ:

    — Ну, разсказывайте! Что же вы видѣли на Лохіи?

    — Чудеса! — быстро отвѣчала Бальбилла, обрадовавшись, что ей наконецъ позволили говорить, и всплескивая своими маленькими, красивыми руками. — Кажется, будто какой-то пчелиный рой или муравейникъ проникъ въ этотъ старый дворецъ, — такъ много трудится тамъ и бѣлыхъ, и коричневатыхъ, и черныхъ рукъ. Сколько ихъ, мы не могли и счесть; но изъ сотенъ рабочихъ, которые двигаются и хлопочутъ, куда ни взглянешь, ни одинъ не мѣшаетъ другому, ибо какъ предусмотрительная мудрость боговъ указываетъ пути звѣздамъ на темномъ покровѣ божественной ночи, — пути, на которыхъ онѣ никогда не могутъ столкнуться, — такъ и движеніями всѣхъ этихъ людей управляетъ маленькій человѣкъ.

    — Я долженъ вступиться за архитектора Понтія, — перебилъ разсказчицу Веръ. — Онъ человѣкъ по крайней мѣрѣ средняго роста.

    — Пусть будетъ по-твоему! — возразила Бальбилла. — Чтобъ удовлетворить твоему чувству справедливости, скажу, что ими управляетъ человѣкъ по крайней мѣрѣ средняго роста, съ свиткомъ папируса въ правой и свинцовымъ штифтомъ въ лѣвой рукѣ. Въ такомъ видѣ тебѣ болѣе нравится мой разсказъ?

    — Онъ никогда не можетъ мнѣ не нравиться, — возразилъ преторъ.

    — Дай же Бальбиллѣ продолжать! — обратилась къ нему императрица.

    — Мы видѣли хаосъ, — снова начала дѣвушка. — Но среди общаго безпорядка уже чуятся условія будущей гармоніи творенія; ихъ даже можно видѣть глазами…

    — А на нѣкоторыя изъ нихъ прямо наталкиваешься ногами! — снова со смѣхомъ перебилъ ее преторъ. — Будь тамъ темно и будь рабочіе червями, мы навѣрное передавили бы до смерти болѣе половины, — такъ много кишело ихъ на полу…

    — Что же они тамъ дѣлали? — спросила Сабина.

    — Все! — не замедлила отвѣтомъ Бальбилла. — Одни ровняли испорченныя мѣста, другіе накладывали новые куски мозаики тамъ, гдѣ старая была расхищена, а искусные художники малевали пестрыя фигурки на ровной гипсовой поверхности. Каждая колонна, каждая, статуя окружены высокимъ помостомъ, достигающимъ потолка; по этимъ помостамъ поднималась люди, тѣснясь какъ матросы, которые во время навмахіи взбираются на бортъ непріятельскаго корабля.

    Щеки хорошенькой дѣвушки покрылись яркимъ румянцемъ, — такъ живо вспомнила она все видѣнное ею, — а полные выраженія жесты, которые она дѣлала въ продолженіе своей рѣки, заставляли дрожать густые локоны ея высокой прически.

    — Твое описаніе становится поэтическимъ, — замѣтила императрица. — Можетъ-быть вдохновенная муза уже нашептываетъ тебѣ новое стихотвореніе?

    — Всѣ девять Піэридъ, — сказалъ преторъ, — имѣютъ своихъ представительницъ на Лохіи. Восемь изъ нихъ мы видѣли; у девятой же, покровительствующей астрологамъ и изящнымъ искусствамъ, у великой Ураніи, на мѣстѣ головы покамѣстъ… отгадаешь ли ты, что, божественная Сабина?

    — Ну, говори же!

    — Соломенное помело.

    Императрица, шутя, вздохнула.

    — Какъ ты думаешь, Флоръ, — сказала она, — нѣтъ ли между твоими учеными и пишущими стихи собратьями людей похожихъ на эту Уранію?

    — Во всякомъ случаѣ мы остроумнѣе богини, — отвѣчалъ историкъ, — потому что содержимое нашихъ головъ прикрыто твердою оболочкой черепа и болѣе или менѣе густыми волосами, между тѣмъ какъ Уранія откровенно показываетъ свѣту свою солому.

    — Судя по твоимъ словамъ, — воскликнула Бальбилла, со смѣхомъ указывая на свои густые локоны, — можно подумать, что мнѣ было особенно необходимо скрыть, что находится подъ этими волосами.

    — Пѣвица Лесбоса также называлась «велекудрой», — съ поклономъ возразилъ Флоръ.

    — И ты дѣйствительно наша Сафо! — сказала жена претора, Люцилла, прижимая къ груди своей руку дѣвушки.

    — Серьезно; не хочешь ли ты изложить въ стихахъ, что ты видѣла сегодня? — спросила императрица.

    Дѣвушка на минуту потупила глаза, но потомъ весело сказала:

    — Отчего же нѣтъ?… Все удивительное, всё выходящее изъ ряду вонъ, всегда меня вдохновляетъ.

    — Но послѣдуй совѣту грамматика Аполлонія, — горячо замѣтилъ Флоръ. — Ты — Сафо нашего времена и потому должна бы слагать стихи свои не на аттическомъ, а на древне-эолійскомъ нарѣчіи.

    Веръ расхохотался. Императрица, грудь которой была слаба, тихо, но порывисто и рѣзко засмѣялась.

    — Вы думаете, — съ живостью спросила Бальбилла, — что мнѣ не удастся достигнуть этого?… Завтра же начну упражняться въ древне-эолійекомъ діалектѣ.

    — Брось это намѣреніе! — сказала, обнимая ее, Домиція-Люцилла, — самыя простыя твои пѣсни всегда были самыми прекрасными.

    — Я не желаю, чтобъ надо мной смѣялись, — упрямо горячилась Бальбилла. — Черезъ нѣсколько недѣль я буду въ состояніи писать по древне-эолійски, потому что я могу все, что только захочу, — все, все!…

    — Что за упрямая головка подъ этими кудрями! — сказала императрица и милостиво погрозила ей пальцемъ.

    — И какія способности! — воскликнулъ Флоръ. — Мнѣ говорилъ ея учитель грамматики и метрики, что изо всѣхъ его учениковъ лучше всѣхъ была дѣвушка благороднаго происхожденія, и притомъ поэтъ, однимъ словомъ — Бальбилла.

    Слова эти вызвали яркую краску удовольствія на щеки той, въ которой они относились.

    — Ты льстишь мнѣ, — спросила она радостнымъ и нѣсколько взволнованнымъ голосомъ, — или дѣйствительно Гефестіонъ говорилъ тебѣ что-либо подобное?

    — Увы! — воскликнулъ преторъ. — Гефестіонъ былъ и моимъ учителемъ; слѣдовательно, я принадлежу къ тѣмъ ученикамъ, которыхъ Бальбилла такъ далеко оставила позади себя. Впрочемъ, для меня это не новость: александріецъ говорилъ мнѣ то же самое, что и Флору, и я не настолько горжусь своими стихами, чтобы не чувствовать справедливости его сужденія.

    — Вы слѣдуете различнымъ образцамъ, — замѣтилъ Флоръ: — ты — Овидію, она — Сафо; ты пишешь по-латыни, она — по-гречески. Кстати, ты еще возишь съ собою любовныя пѣсни своего Овидія?

    — Постоянно, — подтвердилъ Веръ, — какъ Александръ своего Гомера.

    — И, вѣроятно, изъ уваженія къ учителю, супругъ твой при помощи Венеры старается согласоваться съ его произведеніями и въ жизни? — прибавила императрица, обращаясь къ Домиціи-Люциллѣ.

    Стройная, красивая римлянка ограничилась легкимъ пожатіемъ плечъ въ отвѣтъ на этотъ не особенно любезный намекъ, между тѣмъ какъ Веръ, поднявъ свалившееся на полъ шелковое одѣяло, заботливо укутывалъ имъ колѣни Сабины.

    — Высшее счастіе, — прошепталъ онъ ей, — заключается для меня въ томъ, что я пользуюсь материнскою благосклонностью побѣдоносной Венеры. Но ты не дослушала нашего повѣствованія до конца: наша лесбійская лебедь повстрѣчалась на Лохіи съ другою пищей въ образѣ талантливаго скульптора.

    — Съ какихъ это поръ стали причислять ваятелей къ птицамъ? — спросила Сабина. — Ужь если ихъ можно сравнить съ какими-либо изъ нихъ, такъ это развѣ съ дятлами!

    — Да, когда они трудятся надъ деревомъ, — засмѣялся Веръ. — Но нашъ художникъ — помощникъ Паппія и производитъ величественныя фигуры изъ благороднаго вещества. Впрочемъ, на этотъ разъ онъ дѣйствительно приготовлялъ свою статую изъ совершенно удивительнаго матеріала….

    — Веръ потому, вѣроятно, называетъ нашего знакомаго птицею, — прервала претора Бальбилла, — что онъ, когда мы приближались къ перегородкѣ, за которой онъ работаетъ, такъ чисто, весело и громко насвистывалъ губами какую-то пѣсню, что она, пересиливая шумъ и говоръ рабочихъ, раздавалась изъ конца въ конецъ огромнаго пустаго зала. Пѣніе соловья не бываетъ мелодичнѣе. Мы остановились и слушали. Наконецъ, этотъ веселый малый замолчалъ и потомъ, услыхавъ голосъ архитектора, крикнулъ ему изъ-за своей перегородки: «Теперь дѣло за головой Ураніи. Ужь она окончательно обрисовалась-было у меня въ воображенія; еще нѣсколько часовъ работы и я бы ее покончилъ, по Паппій говоритъ, что у него есть готовая въ запасѣ. Любопытно будетъ посмотрѣть, что за приторное, дюжинное лицо налѣпитъ онъ мнѣ на этотъ торсъ, которымъ я до сихъ поръ положительно остаюсь доволенъ. Припаси-ка мнѣ хорошенькую модель для бюста Сафо! У меня просто мурашки, по кожѣ бѣгаютъ я я въ такомъ возбужденномъ состояніи, что теперь, кажется, мнѣ все удастся, за что я ни примусь!»

    Послѣднія слова Бальбилла произнесла, стараясь подражать голосу молодаго художника, и, замѣтивъ улыбку на лицѣ императрицы, съ живостью продолжала:

    — Все это дышало такою свѣжестью, такъ очевидно исходило прямо изъ сердца, полнаго весельемъ, сознаніемъ силы и жаждой творчества, что я пришла въ восторгъ и всѣ мы приблизились въ перегородкѣ, чтобы просить у ваятеля разрѣшенія взглянуть на его работу…

    — И что же вы нашли? — спросила Сабина.

    — Сначала онъ на-отрѣзъ отказался допустить насъ за свою ограду, — отвѣчалъ преторъ, — но Бальбилла съ женскою ловкостью съумѣла выманить у него позволеніе проникнуть туда. И дѣйствительно длинновязый малый этотъ кое-чему да научился. Драпировка одежды, покрывающей тѣло Ураніи, совершенно соотвѣтствуетъ возможной дѣйствительности, роскошна, выполнена съ силой и умѣньемъ и удивительно тонкой работы. Муза его, глядя на звѣзды, плотно окутываетъ плащомъ свои стройные члены, будто защищая ихъ отъ ночной прохлады. Докончивъ съ этою статуей, онъ займется нѣсколькими женскими бюстами, которые нужно реставрировать. На одинъ изъ нихъ, изображающій, сколько помнится, Веронику, онъ еще сегодня же поставитъ новую, уже готовую, голову, а для Сафо я предложилъ ему взять себѣ моделью Бальбиллу.

    — Прекрасная мысль! — сказала императрица. — Если бюстъ удастся, я увезу его съ собою въ Римъ.

    — Я охотно посижу передъ нимъ! — воскликнула дѣвушка. — Этотъ веселый художникъ мнѣ понравился.

    — Какъ и Бальбилла ему, — прибавила жена претора. — Онъ глядѣлъ на нее какъ на какое-то чудо и добился отъ нея обѣщанія отдать ему завтра, если ты позволишь, свою головку въ полное его распоряженіе на три часа.

    — Онъ начинаетъ съ головы, — вздыхая, произнесъ Веръ. — Что за счастливцы, подумаешь, эти художники! Ему она, не задумываясь, позволитъ поворачивать себѣ голову и устраивать складки своего пеплума, а вѣдь вотъ когда сегодня приходилось обходить гипсовыя болота и цѣлыя лужи свѣжей краски, она едва позаботилась о подолѣ своей одежды и ни разу не позволила мнѣ перенести себя черезъ худшія мѣста, хотя и знаетъ, сколько бы я далъ, чтобы подержать такое милое созданіе!…

    Бальбилла вспыхнула и сказала, нѣсколько разсердившись:

    — Право, Веръ, я не потерплю, чтобы ты такъ со мною говорилъ! Запомни это разъ навсегда: я такъ не люблю всего нечистаго, что мнѣ и безъ поддержки легко его избѣгать.

    — Ты слишкомъ строга, — съ безобразной улыбкой перебила ее императрица. — Не правда ли, Домиція-Люцилла, она должна бы дать твоему супругу право услуживать ей?

    — Если императрица находитъ это приличнымъ и должнымъ, — отвѣтила та, поднимая плечи и съ многозначительнымъ жестомъ.

    Сабина поняла смыслъ этого движенія и снова безобразно зѣвнула.

    — Въ наше время, — сказала она шутливо, — надо быть снисходительной къ супругу, который избралъ своимъ неразлучнымъ спутникомъ любовныя пѣсни Овидія…. Что тамъ такое, Тиціанъ?

    Уже въ то время, когда Бальбилла разсказывала о своей встрѣчѣ съ ваятелемъ Поллуксомъ, дворецкій подалъ префекту важное, требовавшее безотлагательнаго прочтенія, письмо.

    Сановникъ удалился съ нимъ въ глубину покоя, сломалъ печать и только-что дочиталъ его до конца, когда императрица обратилась къ нему съ вопросомъ.

    Маленькіе глаза Сабины, дѣятельно слѣдившіе за всѣмъ, что происходило вокругъ нея, тотчасъ же замѣтила безпокойное движеніе префекта, когда онъ складывалъ полученное имъ посланіе.

    Въ немъ, очевидно, заключалось что-нибудь важное.

    — Письмо это, — отвѣчалъ Тиціанъ на вопросъ императрицы, — настоятельно требуетъ моего возвращенія въ префектуру. Позволь же мнѣ откланяться! Въ скоромъ времени я надѣюсь имѣть возможность сообщить тебѣ кое-что пріятное.

    — Что заключается въ этомъ письмѣ?

    — Важныя извѣстія изъ провинціи, — спокойно отвѣчалъ префектъ.

    — Нельзя ли намъ съ ними познакомиться?

    — На этотъ вопросъ я долженъ, къ сожалѣнію, отвѣтить отрицательно, получивъ отъ кесаря приказаніе хранить это дѣло въ совершенной тайнѣ. Распоряженія, которыя мнѣ приходится по нему сдѣлать, требуютъ чрезвычайной поспѣшности и я вижу себя вынужденнымъ проститься съ тобою немедленно.

    — Сабина съ ледяною холодностью отвѣтила на прощальный поклонъ префекта и тотчасъ же велѣла вести себя во внутренніе покои, чтобы приготовиться въ ужину.

    Бальбилла послѣдовала за ней, а Флоръ отправился въ «Олимпійскую трапезу», превосходную харчевню нѣкоего Ликорта, о которой римскіе гастрономы разсказывали ему чудеса.

    Веръ остался съ глазу на глазъ съ своею женой.

    — Ты позволишь мнѣ отвести тебя въ твое помѣщеніе? — спросилъ онъ, съ любезнымъ видомъ подходя къ ней.

    Домиція-Люцилла бросилась на подушки, закрыла лицо обѣими руками и не отвѣчала ни слова.

    — Ты позволишь мнѣ? — повторилъ преторъ.

    Снова не получивъ никакого отвѣта, онъ подошелъ къ женѣ и положилъ руку на нѣжные, изящные пальцы, скрывавшіе ея лицо.

    — Ты, кажется, на меня сердишься? — сказалъ онъ съ нѣкоторою нѣжностью въ голосѣ.

    — Оставь меня! — воскликнула она, мягкимъ движеніемъ отстраняя отъ себя его руку.

    — Да, я, къ сожалѣнію, долженъ тебя оставить, — со вздохомъ произнесъ Веръ. — Дѣла призываютъ меня въ городъ и я…

    — И ты заставишь молодыхъ александрійцевъ, съ которыми ты вчера пировалъ цѣлую ночь, показывать себѣ новыхъ красавицъ… Я это знаю.

    — Здѣсь есть дѣйствительно женщины невѣроятной красоты, — совершенно не смущаясь, отвѣчалъ Веръ, — бѣлыя, смуглыя, мѣдно-красныя, черныя, и каждая изъ нихъ въ своемъ родѣ очаровательна. Просто не устаешь ими любоваться!…

    — А твоя жена? — спросила Люцилла, подымаясь съ подушекъ и пристально глядя ему въ глаза.

    — Жена моя?… Да, прекраснѣйшая жена, или супруга. Это — очень важный, почетный титулъ, но онъ не имѣетъ ничего общаго съ наслажденіями жизни. Развѣ я могу ставить тебя на одну доску съ тѣми бѣдными созданіями, которыя сокращаютъ мнѣ годы досуга?…

    Домиція-Люцилла уже давно привыкла въ подобнымъ выраженіямъ со стороны мужа, но на этотъ вазъ ей было горько слышать ихъ. Она скрыла однако свою жгучую боль и, скрестивъ руки на груди, рѣшительно и съ достоинствомъ сказала:

    — Такъ продолжай же свой жизненный путь съ своимъ Овидіемъ и съ своими амурами, но не пытайся раздавить невинность подъ колесами твоей колесницы!

    — Ты намекаешь на Бальбиллу? — спросилъ преторъ и громко расхохотался. — Она умѣетъ защищаться сама и слишкомъ умна, чтобы попасться въ руки эротамъ. Милому сынишкѣ Бенеры нечего и дѣлать съ такими добрыми друзьями, какъ мы.

    — И я могу тебѣ вѣрить?

    — Даю тебѣ слово, что мнѣ отъ нея ничего не нужно, кромѣ нѣсколькихъ ласковыхъ словъ, — воскликнулъ онъ, съ чистосердечнымъ видомъ протягивая руку женѣ.

    Люцилла только слегка коснулась до нея пальцами.

    — Отошли меня обратно въ Римъ, — сказала она, помолчавъ. — Я несказанно стосковалась по дѣтямъ, особенно по нашемъ мальчикѣ.

    — Нельзя, — серьезно возразилъ Веръ, — теперь нельзя! Ты уѣдешь, надѣюсь, черезъ нѣсколько недѣль.

    — Отчего же не ранѣе?

    — Не спрашивай меня объ этомъ.

    — Матери естественно желать узнать, почему ее разлучаютъ съ ея лежащимъ въ колыбели сыномъ.

    — Эта колыбель стоитъ теперь въ домѣ твоей матери, которая нѣжно, повѣрь, заботится о нашихъ малюткахъ. Потерпи немного, ибо то, къ чему я стремлюсь для тебя, для себя, для нашего сына, такъ велико, такъ необычайно велико и трудно, что въ состояніи уравновѣсить долгіе годы одиночества и скуки.

    Эти послѣднія слова Веръ произнесъ тихо, но съ тѣмъ достоинствомъ, которое было свойственно ему въ самыя торжественныя минуты его жизни. Прежде чѣмъ онъ окончилъ рѣчь, Люцилла уже вскочила съ своего мѣста и судорожно схватила его за руку обѣими своими руками.

    — Ты стремишься къ пурпуру? — спросила она боязливымъ шепотомъ.

    Онъ утвердительно кивнулъ на это головой.

    — Такъ это потому? — пробормотала она.

    — Что потому?

    — Твои отношенія съ Сабиной…

    — Нѣтъ, не потому только. Она жестка и непріятна въ обращеніи съ другими, но ко мнѣ, съ самаго моего дѣтства, всегда была добра и ласкова.

    — Меня она ненавидитъ.

    — Терпѣніе, Люцилла, терпѣніе! Настанетъ день, когда ты будешь супругой кесаря, а прежняя императрица… Но объ этомъ я умолчу. Ты знаешь, что я привязанъ къ Сабинѣ и искренне желаю долгой жизни императору.

    — А усыновленіе?

    — Тише! Кесарь ужь думаетъ о немъ, а Сабина горячо его желаетъ.

    — Можетъ ли оно послѣдовать въ скоромъ времени?

    — Кто въ состояніи сказать, на что рѣшится кесарь черезъ какой-нибудь часъ… Но можетъ-быть онъ приметъ окончательное рѣшеніе тридцатаго декабря.

    — Въ день твоего рожденія?

    — Да, онъ справлялся о немъ и, вѣроятно, поставитъ мой гороскопъ въ ту самую ночь, когда я впервые увидѣлъ свѣтъ.

    — Значитъ, звѣзды должны рѣшить нашу участь?

    — Не однѣ звѣзды. Адріанъ долженъ самъ быть расположеннымъ истолковать ихъ положеніе въ мою пользу.

    — Чѣмъ я могу тебѣ помочь?

    — Покажи себя въ обращеніи съ кесаремъ совершенно такою, какова ты дѣйствительно.

    — Благодарю за эти слова и болѣе не прошу тебя отпустить меня къ дѣтямъ. Еслибы быть женою Вера значило что-либо болѣе почетнаго титула, я и не желала бы новаго достоинства подруги кесаря…

    — Я не пойду сегодня въ городъ и останусь съ тобой. Довольна ты?

    — О, да, да! — воскликнула Люцилла и подняла уже руку, чтобъ обвить ею шею своего красиваго супруга, но Веръ тихо оттолкнулъ ее отъ себя..

    — Оставь эти пастушескія забавы! — шепнулъ онъ ей. — Онѣ не совмѣстимы съ погоней за кесарскою порфирой.

    Глава восьмая.Править

    Тиціанъ приказалъ своему возницѣ ѣхать немедленно на Лохію. Путь, по которому быстро покатилась, колесница, пролегалъ мимо дверца префектуры, расположеннаго въ Брухіи, и онъ велѣлъ остановить коней у роскошнаго, съ мраморными колоннами, подъѣзда, чтобы зайти къ себѣ, ибо письмо, скрытое у него на груди подъ тогой, заключало въ себѣ извѣстіе, которое могло заставить его возвратиться домой не ранѣе слѣдующаго утра.

    Не останавливаясь, миновалъ онъ передніе покои и мужскую пріемную, гдѣ толпились, съ донесеніями и въ ожиданіи приказаній, чиновники, центуріоны и ликторы, и прямо отправился отыскивать свою жену въ предназначенномъ для женщинъ помѣщеніи, прилегавшемъ къ обширному саду префектуры.

    Матрона, заслышавъ знакомые шаги, поспѣшила ему на встрѣчу.

    — Я не ошиблась! — съ искреннею радостью воскликнула она. — Какъ хорошо, что ты могъ сегодня отдѣлаться такъ скоро! Я не ждала тебя ранѣе окончанія ужина.

    — Но я и пришелъ, къ сожалѣнію, не надолго, — возразилъ Тиціанъ, вступая въ комнату жены. — Вели подать мнѣ ломоть хлѣба и кубокъ разбавленнаго вина. Впрочемъ, не надо, — тутъ уже все приготовлено, что мнѣ нужно, будто я приказывалъ самъ. Ты права, я на этотъ разъ пробылъ у Сабины менѣе обыкновеннаго, но она ухитрилась въ короткій промежутокъ времени наговорить такъ много ѣдкаго, словно мы разговаривали съ нею цѣлый день. Черезъ пять минутъ я долженъ снова тебя покинуть, а когда я вернусь — извѣстно однимъ богамъ. Мнѣ трудно и непріятно даже выговорить это, но всѣ наши старанія, наши хлопоты, весь спѣшный и тяжелый трудъ бѣднаго Понтія пропали даромъ.

    Съ этими словами префектъ опустился на ложе подлѣ небольшаго стола, на который жена его поставила спрошенные имъ кубокъ вина и хлѣбъ.

    — Бѣдный ты мой! — сказала она, проводя рукой по его посѣдѣвшимъ волосамъ. — Развѣ Адріанъ все-таки рѣшился поселиться въ Кесареумѣ?

    — Нѣтъ, не то!… (Выйди изъ комнаты, Сира! — сказалъ онъ рабынѣ.) Ты сейчасъ узнаешь… Вотъ письмо кесаря. Прочти мнѣ его, пожалуйста, еще разъ.

    Юлія, жена префекта, развернула свитокъ папируса и начала читать:

    «Адріанъ — другу своему Тиціану, намѣстнику египетскому. Глубочайшая тайна. — Адріанъ письменно привѣтствуетъ Тиціана, какъ онъ часто дѣлалъ это въ продолженіе многихъ лѣтъ, въ началѣ своихъ скучныхъ дѣловыхъ посланій. Завтра же онъ надѣется привѣтствовать друга своей юности и мудраго помощника не только отъ всего сердца, но также рукою и устами. За симъ, для ясности, слѣдующее: Я прибуду въ Александрію уже завтра, пятнадцатаго декабря, къ вечеру, совершенно одинъ, съ Антиноемъ, рабомъ Пасторомъ и тайнымъ секретаремъ моимъ Флегономъ. Мы высадимся въ маленькой лохіадской гавани и корабль мой можно будетъ отмѣтить по большой серебряной звѣздѣ на носу. Если же ночь наступитъ ранѣе моего прибытія, то три красные фонаря, зажженные на вершинѣ мачты, извѣстятъ тебя о приближеніи друга. — Что касается до ученыхъ и остроумныхъ мужей, которыхъ ты выслалъ мнѣ на встрѣчу, чтобы занимать меня на пути, но главное, конечно, чтобы выгадать больше времени для передѣлки стараго гнѣзда, — откуда, кстати, я надѣюсь, вы не успѣли еще повыгнать всѣхъ птицъ Минервы, — то я отправилъ ихъ обратно, не желая лишать Сабину со всею ея челядью такого развлеченія и понапрасну отрывать знаменитыхъ александрійцевъ отъ ихъ ученыхъ трудовъ. Мнѣ ихъ вовсе не нужно. Если, впрочемъ, что можетъ статься, послалъ ихъ не ты, то прошу у тебя извиненія. Человѣку всегда нѣсколько обидно, когда его уличаютъ въ томъ, что онъ ошибся въ разсчетѣ, хотя, конечно, легче объяснить случившееся, чѣмъ предусмотрѣть будущее.. Или быть-можетъ наоборотъ?… Я вознагражу твоихъ мудрецовъ за ихъ безполезное путешествіе, поспоривъ съ ними въ академіи объ этомъ вопросѣ. Грамматикъ, у котораго ученость выглядываетъ изъ каждаго волоска на головѣ, болѣе предается покою, чѣмъ слѣдуетъ для его здоровья, и это быстрое движеніе, на которое онъ рѣшился ради меня, послужитъ къ удлиненію его жизни. — Мы пріѣдемъ въ простой одеждѣ и будемъ ночевать на Лохіи. Ты знаешь, что мнѣ не разъ приходилось отдыхать на голой землѣ и что, когда приходится, я такъ же спокойно сплю на камышовой подстилкѣ, какъ и на мягкомъ ложѣ. Изголовье мое слѣдуетъ за мною: это моя молосская собака, которую ты, безъ сомнѣнія, помнишь. Комнатка, гдѣ я могъ бы безъ помѣхи предпринимать свои вычисленія относительно будущаго года, вѣроятно, найдется. — Все это тщательно сохрани въ тайнѣ, чтобы ни одна человѣческая душа не могла догадаться о моемъ прибытіи, — объ этомъ я прошу тебя такъ убѣдительно, какъ только можетъ твой другъ и императоръ. Даже малѣйшее приготовленіе съ твоей стороны не должно выдать, кого ты ожидаешь. Ничего не приказываю моему милому Тиціану, но еще разъ прошу исполнить, мое желаніе. Какъ радуюсь я тому, что снова увижусь съ тобою, и сколько удовольствія доставитъ мнѣ суматоха, которую я надѣюсь найти на Лохіи! Художникамъ, которыми, безъ сомнѣнія, кишитъ теперь старый дворецъ, ты представишь меня какъ архитектора Клавдія Венатора изъ Рима, пріѣхавшаго, чтобы содѣйствовать Понтію своими совѣтами. Съ Понтіемъ, выстроившимъ такія прекрасныя зданія для Ирода Аттика, я встрѣчался у этого богача-софиста и онъ, навѣрное, меня узнаетъ. Сообщи ему поэтому о моихъ намѣреніяхъ. Онъ человѣкъ серьезный, на котораго можно положиться, — не болтунъ и не вѣтреникъ, забывающій все на свѣтѣ. Итакъ, сдѣлай его повѣреннымъ нашей тайны, но впрочемъ только тогда, когда судно мое будетъ уже въ виду. Прощай и будь здоровъ!»

    — Ну, что же ты на это скажешь? — спросилъ Тиціанъ, принимая посланіе императора изъ рукъ жены. — Развѣ это не досадно? Работа наша такъ славно подвигалась впередъ.

    — Но, можетъ быть, — возразила Юлія, задумчиво улыбаясь, — вы все-таки не успѣли бы окончить. Въ томъ положеніи, въ какомъ дѣло находится теперь, вамъ этого вовсе и не нужно, а Адріанъ все не увидитъ ваши добрыя намѣренія. Меня это письмо радуетъ, потому что оно снимаетъ тяжелую отвѣтственность съ твоихъ и безъ того уже слишкомъ обремененныхъ плечъ.

    — Ты всегда разсудишь вѣрно! — воскликнулъ префектъ. — Хорошо, что я зашелъ къ тебѣ, — теперь я буду ожидать императора съ сильно-облегченнымъ сердцемъ. Спрячь хорошенько это письмо и пока до свиданія. Эта разлука съ тобою на нѣсколько часовъ для меня будетъ началомъ цѣлаго ряда безпокойныхъ дней.

    Тиціанъ протянулъ руку женѣ.

    — Прежде чѣмъ ты уйдешь, — сказала она, удерживая руку его въ своей рукѣ и крѣпко пожимая ее, — я должна признаться тебѣ, что чувствую въ себѣ нѣкоторую гордость.

    — Ты имѣешь на это право.

    — Ни однимъ словомъ не попросилъ ты меня молчать.

    — Потому, что ты уже не разъ блистательно выдерживала испытанія. Но, конечно, и ты — женщина и къ тому же очень красивая.

    — Да, старая бабушка съ сѣдѣющими волосами.

    — И все-таки еще величественнѣе и очаровательнѣе тысячи хваленыхъ красавицъ, болѣе юныхъ годами.

    — Ты желаешь, чтобъ я на старости лѣтъ промѣняла свою женскую гордость на суетное тщеславіе?

    — Нѣтъ, нѣтъ! Оборотъ нашего разговора заставилъ меня внимательно вглядѣться въ твои черты и припомнить соболѣзнующіе вздохи Сабины о томъ, что красавица Юлія такъ подурнѣла. Но гдѣ же найдешь женщину твоихъ лѣтъ съ такой осанкой, съ такими нетронутыми временемъ чертами, такимъ гладкимъ, чистымъ лбомъ, такими глубокими, добрыми глазами, такъ чудесно изваянными руками…

    — Да замолчи же! — воскликнула Юлія, — ты заставляешь меня краснѣть.

    — А развѣ это не должно меня радовать, что такъ легко вызвать краску на лицо моей старой римской матроны?… Ты совершенно непохожа на остальныхъ женщинъ.

    — Потому, что ты не похожъ на остальныхъ мужчинъ.

    — Ты мастерица льстить… Съ тѣхъ поръ, какъ дѣти уѣхали, кажется, будто мы снова начинаемъ нашу брачную жизнь.

    — Въ домѣ нѣтъ болѣе яблоковъ раздора.

    — Изъ-за того, что особенно дорого, конечно, всего легче поссориться. Но, однако, пора, — прощай еще разъ.

    Тиціанъ поцѣловалъ жену въ лобъ и быстрыми шагами направился къ выходу, но Юлія вернула его.

    — Кое-что можно однако сдѣлать для кесаря, — сказала она. — Я ежедневно посылаю архитектору ужинъ. Сегодня онъ будетъ втрое обильнѣе, чѣмъ обыкновенно.

    — Превосходно!

    — Ну, такъ прощай.

    — Прощай! Мы увидимся такъ скоро, какъ только позволятъ боги и императоръ.


    Когда префектъ прибылъ къ мѣсту своего назначенія, на морѣ не было видно корабля съ серебряною звѣздою на носу.

    Солнце медленно зашло, но судно съ тремя красными фонарями все еще не показывалось на горизонтѣ.

    Тиціанъ зашелъ отдохнуть въ домикъ смотрителя гавани и сообщилъ ему, что выѣхалъ встрѣтить ожидаемаго изъ Рима знаменитаго архитектора, который долженъ помочь Понтію своими совѣтами при работахъ на Лохіи. Хозяинъ нашелъ честь, оказываемую префектомъ чужестранному художнику, вполнѣ понятной, — весь городъ уже зналъ, съ какой неслыханною поспѣшностью и съ какими страшными затратами отдѣлывается для пріема кесаря старый Птолемеевскій дворецъ.

    Ожидая появленія корабля, префектъ размышлялъ о молодомъ ваятелѣ Поллуксѣ, съ которымъ онъ недавно познакомился, и объ его матери въ уютномъ, миловидномъ домикѣ привратника.

    Съ свойственнымъ ему добродушіемъ онъ немедленно отправилъ одного изъ своихъ ликторовъ къ старой Доридѣ и велѣлъ просить ее подождать ложиться на покой, потому что онъ, префектъ, прибудетъ на Лохію только поздно вечеромъ или можетъ-быть ночью.

    — Скажи этой старушкѣ, — конечно отъ себя, а не отъ меня, — приказывалъ Тиціанъ, — что я можетъ-быть зайду и къ ней. Пусть она уберетъ свою комнатку и получше ее освѣтитъ.

    На Лохіи никто и не подозрѣвалъ, какая честь предстояла старинному дворцу.

    Послѣ того, какъ Веръ, жена его и Бальбилла покинули дворецъ, ваятель Поллуксъ съ новымъ рвеніемъ принялся за дѣло. Проработавъ болѣе часа, онъ вышелъ изъ своей каморки, лѣниво потянулся и крикнулъ Понтію, стоявшему на подмосткахъ на другомъ концѣ залы:

    — Мнѣ надо либо отдохнуть, либо приняться за что-нибудь новое. И то и другое одинаково спасаетъ меня отъ утомленія. Не то же ли бываетъ и съ тобою?

    — Совершенно то же. — отозвался архитекторъ, продолжая раздавать приказанія рабамъ, которые ставили новую капитель въ коринѳскомъ стилѣ на мѣсто старой, развалившейся отъ времени.

    — Не отрывайся отъ своего дѣла, — снова крикнулъ ему Поллуксъ. — Я только попрошу тебя сказать моему хозяину Паппію, когда онъ придетъ сюда съ антикваріемъ Габиніемъ, что они найдутъ меня на площадкѣ, которую мы осматривали съ тобою вчера. Я иду ставить новую голову на торсъ Вероники. Мой подмастерье уже давно долженъ былъ бы покончить съ приготовительными работами, но этотъ молодецъ родился на свѣтъ лѣвшой, и такъ какъ онъ вѣчно прищуриваетъ одинъ глазъ, то все прямое кажется ему косымъ и, наоборотъ, все косое, по законамъ оптики, кажется ему прямымъ. Деревянный штифтъ, на которомъ должна держаться новая голова, онъ навѣрное ухитрился укрѣпить въ шеѣ какъ-нибудь криво; а такъ какъ ни одинъ историкъ не сообщаетъ, чтобы Вероника когда-либо держала голову на бокъ, — какъ вотъ этотъ маляръ за тобой, — то мнѣ придется взяться за дѣло самому. Черезъ полчаса, надѣюсь, мудрая царица перестанетъ принадлежать къ безголовымъ женщинамъ.

    — Откуда у тебя новая головка? — спросилъ Понтій.

    — Изъ тайнаго архива моихъ статистическихъ воспоминаній, — отвѣчалъ Поллуксъ. — Ты ее видѣлъ?

    — Да.

    — И она тебѣ нравится?

    — Очень даже.

    — Въ такомъ случаѣ она достойна жизни, — весело проговорилъ Поллуксъ, оставляя залу. При этомъ онъ послалъ архитектору привѣтствіе лѣвою рукой, а правою заткнулъ себѣ за ухо вѣточку гвоздики, сломленную имъ поутру на одномъ изъ оконъ сторожки.

    На площадкѣ ученикъ его лучше исполнилъ свою задачу, чѣмъ можно было ожидать; но Поллуксъ остался совершенно недоволенъ своими собственными распоряженіями. Головка, предназначенная для Вероники, какъ и многіе другіе бюсты, стоявшіе на той же сторонѣ террасы, должна была стоять задомъ къ балкону дворцоваго управителя, а между тѣмъ ваятель для того только и рѣшился, разстаться съ дорогимъ для него произведеніемъ, чтобы подруга его дѣтства могла во всякое время любоваться вѣрно схваченными чертами своей покойной матери.

    Къ счастію, онъ нашелъ, что бюсты не укрѣплены на высокихъ пьедесталахъ, а держатся на нихъ только собственной своею тяжестью, и потому рѣшился, нарушивъ историческій порядокъ царицъ, предпринять нѣкоторое перемѣщеніе и поставить спиною къ дому знаменитую Клеопатру, такъ чтобы головка Селениной матери могла быть обращена къ нему лицомъ.

    Чтобы тотчасъ же привести въ исполненіе свое намѣреніе, онъ позвалъ нѣсколько рабовъ, которые и принялись вмѣстѣ съ нимъ за перестановку бюстовъ.

    Дружные крики и громкій говоръ ихъ, равно какъ повелительный голосъ ваятеля, раздавшіеся на этомъ давно никѣмъ не посѣщаемомъ мѣстѣ, не замедлили привлечь молоденькую зрительницу, которая уже разъ незадолго передъ тѣмъ показалась было на балконѣ управительскаго жилища, но скоро исчезла, увидавъ чумазую, сплошь покрытую гипсовыми пятнами фигуру рабочаго.

    На этотъ pàзъ она осталась однако на балконѣ и съ любопытствомъ слѣдила за каждымъ движеніемъ Поллукса, лица котораго она разглядѣть не могла, такъ какъ, руководя рабочими, онъ все время поворачивался къ ней спиной.

    Наконецъ головка была поставлена и укрѣплена на предназначенномъ для нея мѣстѣ. Холщовое покрывало защищало ее отъ порчи при перемѣщеніи и скрывало отъ глазъ.

    Радостно вздохнувъ, художникъ повернулся съ довольнымъ видомъ къ жилищу управителя; въ ту же минуту съ балкона послышался звонкій, веселый голосъ дѣвушки:

    — Длинновязый Поллуксъ!… Въ самомъ дѣлѣ, это длинновязый Поллуксъ!… Какъ я рада!

    Съ этими словами дѣвушка громко захлопала въ ладоши.

    — А ты, ты — маленькая Арсиноя! — крикнулъ ей въ свою очередь обрадованный ваятель. — Вѣчные боги! что сталось съ этимъ крошечнымъ созданіемъ!…

    — Я еще и не думаю переставать рости, — со смѣхомъ отвѣчала дочь дворцоваго управителя, поднимаясь на цыпочки, чтобы казаться какъ можно выше, и ласково кивая ему своей хорошенькою головкой. — Но какой теперь у тебя-то почтенный видъ, съ густою бородой и этимъ орлинымъ носомъ!….Селена только сегодня сказала мнѣ, что и ты хозяйничаешь тутъ во дворцѣ вмѣстѣ съ другими.

    Глаза художника, будто прикованные, слѣдовали за каждымъ жестомъ дѣвушки.

    Есть поэтическія натуры, въ воображеніи которыхъ все необыкновенное, что имъ случается видѣть или переживать, немедленно слагается въ художественный разсказъ или выливается въ рядъ гармоническихъ стиховъ, такъ точно и Поллуксъ не могъ встрѣтить прекраснаго человѣческаго образа безъ того, чтобы тотчасъ же не привести его въ связь съ тѣмъ искусствомъ, которому онъ посвятилъ свои творческія силы.

    «Какъ есть Галатея, и прелесть какая Галатея, — думалъ онъ, не сводя очарованнаго взгляда съ фигуры и личика Арсинои. — Будто она только-что вышла изъ морскихъ волнъ, — такою свѣжестью, радостью и здоровьемъ дышетъ этотъ образъ передо мною. А эти маленькіе локоны?… Какъ плавно развѣваются они на воздухѣ, будто еще плывутъ на поверхности воды. Вотъ она съ ласковымъ привѣтствіемъ наклоняется впередъ. Какъ округленно, какъ изящно каждое движеніе! Кажется, что это — дочь Нерея, ласкаясь, прижимается къ могучей волнѣ, которая то высоко поднимается къ небу, то глубоко опускается въ морскую бездну. Формою головы и греческими чертами лица она похожа на Селену и на мать, но старшая сестра напоминаетъ образъ Прометея до роковаго похищенія, а Арсиноя — образъ того же героя, но когда священное пламя уже разлилось по его жиламъ».

    Все это художникъ продумалъ и прочувствовалъ въ теченіе нѣсколькихъ секундъ, но дѣвушкѣ молчаніе ея нѣмаго поклонника показалось невыносимо-долгимъ и скучнымъ.

    — Ты даже не поздоровался со мною, какъ слѣдуетъ! — нетерпѣливо закричала она. — Что ты тамъ дѣлаешь внизу?

    — А вотъ посмотри, — отозвался онъ и сдернулъ холщовое покрывало, скрывавшее его удачное произведеніе.

    Арсиноя всѣмъ корпусомъ перекинулась черезъ перила балкона, заслонила отъ свѣта рукою глаза и болѣе минуты ничего не отвѣчала.

    Потомъ она внезапно выпрямилась и съ крикомъ: «матушка, матушка!» — опрометью бросилась во внутренность дома.

    «Ну, теперь она призоветъ отца и испортитъ Селенѣ ея радость», — подумалъ Поллуксъ, окончательно устанавливая на мѣсто тяжелый мраморъ, увѣнчанный новой гипсовою головкой. Впрочемъ, пусть онъ себѣ приходитъ. Теперь здѣсь хозяева и врядъ ли Керавнъ осмѣлится прикоснуться къ собственности императора.

    Скрестивъ руки на могучей груди, онъ остановился въ раздумья противъ, бюста.

    «Пестрота, жалкая пестрота! --бормоталъ онъ тихо. — Мы не творимъ тутъ, а штопаемъ, стараясь изъ разныхъ тряпокъ смастерить платье для императора. Еслибъ это было не для Адріана, еслибы Діотима и дѣти ея не нуждались въ деньгахъ я бы и пальцемъ не двинулъ здѣсь болѣе».

    Чтобы достигнуть отъ жилища управителя до площадки, на которой стоялъ ваятель, нужно было миновать нѣсколько переходовъ и два или три раза спускаться внизъ по лѣстницамъ, и все-таки прошло немного болѣе минуты съ тѣхъ поръ, какъ Арсиноя исчезла съ балкона, до того мгновенія, какъ она уже появилась подлѣ Поллукса.

    Взволнованная, съ раскраснѣвшимися щеками, тихо отстранила она ваятеля и стала на то мѣсто, которое онъ занималъ, чтобы получше наглядѣться на любимыя черты.

    «Матушка, матушка!» — восклицала она, и тихія, свѣтлыя слезы текли по ея щекамъ, и она позабыла и о художникѣ, и о присутствіи мастеровыхъ и рабовъ, которые толпились вокругъ и глядѣли на нее съ недоумѣніемъ и страхомъ, будто на одержимую бѣсомъ.

    Поллуксъ молча отступилъ на нѣсколько шаговъ. Онъ былъ растроганъ до глубины души, видя потоки слезъ, которыя текли по щекамъ недавно, веселаго ребенка, и невольно подумалъ, что стоитъ еще быть добрымъ, если можно заслужить за это такую теплую, долговѣчную любовь, какую заслужила эта бѣдная покойная женщина на мраморномъ пьедесталѣ.

    Долго стояла Арсиноя, какъ бы въ экстазѣ, передъ его произведеніемъ.

    — Ты это сдѣлалъ? — спросила она, наконецъ, прихода въ себя и обращаясь къ Поллуксу.

    — Да, — отвѣчалъ онъ, опуская глаза.

    — И совершенно по памяти?

    — Конечно.

    — Въ такомъ случаѣ знаешь, что я тебѣ скажу?

    — Ну?

    — А то, что ясновидящая на праздникѣ Адониса была права, когда пѣла въ Аленѣ, что половину работы художника выполняютъ боги.

    — Арсиноя! — воскликнулъ Поллуксъ, почувствовавъ при этихъ словахъ, будто жаркій ключъ ударилъ ему въ сердце, и съ благодарнымъ взглядомъ схвативъ ея маленькую руку. Она быстро отдернула ее, потому что на балконѣ показалась сестра ея Селена, звавшая ее по имени.

    Хотя Поллуксъ, ставя свое произведеніе на этомъ мѣстѣ, имѣлъ въ виду не Арсиною, а именно старшую подругу своего дѣтства, тѣмъ не менѣе появленіе ея въ эту минуту подѣйствовало охлаждающимъ и непріятнымъ образомъ на его взволнованную душу.

    — Вотъ изображеніе твоей матери, — обратился онъ къ Селенѣ поясняющимъ тономъ, указывая на бюстъ.

    — Вижу, — холодно отвѣтила она. — Послѣ я взгляну на него поближе… Иди же скорѣй, Арсиноя, — отецъ желаетъ съ тобою говорить!

    Поллуксъ снова остался одинъ,

    Селена, возвращаясь въ комнату отца, грустно покачала блѣднолицей головой и тихо прошептала:

    «Это предназначалось для меня, какъ говорилъ Поллуксъ… Разъ въ жизни что-нибудь для меня, но и эта радость испорчена».

    Глава девятая.Править

    Дворцовый управитель, къ которому Селена призвала младшую сестру свою Арсиною, только-что возвратился изъ собранія гражданъ. Старый черный рабъ, всегда сопутствовавшій ему, снялъ съ его плечъ шафранно-желтый паллій, а съ головы золотой обручъ, которымъ господинъ его украшалъ внѣ дома свои завитые волосы.

    Керавнъ казался сильно разгоряченнымъ, глаза его были еще болѣе на выкатѣ, чѣмъ обыкновенно, и крупныя капли пота блестѣли у него на лбу.

    На ласковое привѣтствіе Арсинои онъ машинально отвѣтилъ двумя-тремя словами и прежде чѣмъ сообщить дочерямъ важную новость, о которой намѣревался имъ говорить, онъ нѣкоторое время молча прохаживался передъ ними взадъ и впередъ, надувая при этомъ свои и безъ того полныя щеки и скрестивъ руки на груди.

    Селена начинала тревожиться, а личико Арсинои все болѣе выражало нетерпѣніе.

    — Слышали вы, — началъ онъ наконецъ, — о блестящихъ торжествахъ, которыя готовятся въ честь кесаря?

    Селена утвердительно кивнула головой.

    — Еще бы! — воскликнула ея сестра. — Ты досталъ намъ мѣста на скамьяхъ совѣта и мы все это увидимъ?

    — Не перебивай меня! — сердито остановилъ ее отецъ. — Дѣло не въ томъ, чтобы вы что-нибудь видѣли. Всѣ граждане получили приглашеніе позволить дочерямъ своимъ принять участіе въ предполагаемыхъ торжествахъ и желающіе должны объявить поэтому, сколько дѣвушекъ имѣется у каждаго въ домѣ.

    — Мы будемъ участвовать въ театральныхъ представленіяхъ?! — спросила Арсиноя и радостно захлопала въ ладоши.

    — Я хотѣлъ удалиться прежде, чѣмъ послѣдовало это приглашеніе, но корабельный мастеръ Трифонъ, у котораго мастерская тамъ внизу, подлѣ императорской гавани, объявилъ собранію, что, по словамъ его сыновей, у меня двѣ красавицы дочери. Откуда они это знаютъ?

    При этихъ послѣднихъ словахъ сѣдыя брови управителя высоко поднялись вверхъ и лицо его покраснѣло по самый лобъ.

    Селена только пожала плечами.

    — Верфь Трифона, — сказала Арсиноя, — лежитъ тамъ внизу и намъ часто приходилось проходить мимо нея, но ни его самого, ни его сыновей мы не знаемъ. Развѣ ты ихъ видала, Селена?… Во всякомъ случаѣ, съ ихъ стороны очень любезно, что они называютъ насъ красавицами.

    — Никто не смѣетъ заниматься вашей наружностью, кто не проситъ васъ у меня въ жены себѣ! — сердито отвѣчалъ Керавнъ.

    — Что же ты отвѣтилъ Трифону? — спросила Селена.

    — Я сдѣлалъ то, что мнѣ предписывалъ долгъ. Вашъ отецъ управляетъ дворцомъ, который, какъ тамъ ни говори, принадлежитъ императору и Римскому государству, я буду принимать Адріана, какъ гостя, въ этомъ жилищѣ моихъ отцовъ и потому менѣе другихъ гражданъ могу отказаться отъ участія въ тѣхъ почестяхъ, которыя постановилъ, оказать ему городской. совѣтъ.

    — Значитъ, мы можетъ? — спросила Арендой, приближаясь къ отцу, чтобы приласкаться къ нему.

    Но Керавнъ не былъ на этотъ разъ расположенъ принимать ея ласки.

    — Оставь меня! — крикнулъ онъ съ досадой и продолжалъ: — Если Адріанъ меня спроситъ: «гдѣ были твои дочери во время моего чествованія, Керавнъ», и я долженъ буду отвѣчать: ихъ не было между дочерьми благородныхъ гражданъ, — то это оскорбитъ кесаря, къ которому я въ сущности душевно расположенъ. Все это я обдумалъ и потому назвалъ ваши имена и обѣщалъ прислать васъ въ собраніе дѣвушекъ въ большой театръ. Вы встрѣтитесь тамъ съ знатнѣйшими матронами и дочерьми благороднѣйшихъ гражданъ города, и лучшіе живописцы и ваятели опредѣлятъ, къ какому роду представленій всего болѣе подходите вы по своей наружности.

    — Но развѣ можемъ мы, отецъ, — воскликнула Селена, — показаться на этомъ собраніи въ нашихъ простыхъ одеждахъ, а откуда же возьмемъ денегъ, чтобы достать себѣ новыя?

    — Мы можемъ нарядиться въ чистую бѣлую шерстяную одежду и украсить себя свѣтлыми лентами, и тогда намъ не стыдно будетъ стоять между другими дѣвушками, — увѣряла Арсиноя, становясь между сестрою и отцомъ.

    — Это не то, что меня озабочиваетъ, — возразилъ управитель. — Для собранія-то вы какъ-нибудь одѣнетесь, а вотъ костюмы, костюмы-то!… Только бѣднѣйшимъ гражданамъ совѣтъ выдаетъ средства на ихъ приготовленіе, но насъ, конечно, унизило бы быть причисленными къ бѣднякамъ. Вы меня понимаете, дѣти?

    — Я не буду участвовать въ процессіи, — рѣшительнымъ голосомъ объявила Селена, но Арсиноя перебила ее:

    — Быть бѣднымъ неудобно и досадно, но это, конечно, не стыдъ. Знатнѣйшіе римляне древнихъ временъ считали честью умереть бѣдными людьми. Наше македонское происхожденіе у насъ останется, если городъ и заплатитъ за наши костюмы.

    — Довольно! — крикнулъ Керавнъ. — Уже не въ первый разъ замѣчаю я въ тебѣ такой низкій, не соотвѣтствующій твоему рожденію, образъ мыслей… Невыгоды бѣдности не позорятъ и благороднаго гражданина, но пользоваться тѣми выгодами, которыя она предоставляетъ, онъ можетъ только тогда, когда рѣшается забыть свое благородное происхожденіе.

    Управителю стоило не малаго труда выразить, и притомъ въ такой формѣ, эту послѣднюю мысль, которая, вполнѣ передавая то, что онъ чувствовалъ, казалась ему однако чужой, хотя онъ и не ногъ припомнить, отъ кого онъ ее слышалъ. Со всѣми признаками изнеможенія медленно опустился онъ на подушку дивана, занимавшаго глубокую боковую нишу его обширнаго покоя.

    Въ этомъ покоѣ, гласило преданіе, Клеопатра раздѣляла съ Антоніемъ тѣ пиршества, изысканная и неподражаемая утонченность которыхъ услащалась всѣми дарами искусства и остроумія.

    Именно на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ теперь покоился Керавнъ, стояло нѣкогда ложе, на которомъ возлежали во время трапезы знаменитые любовники, и хотя весь полъ этого помѣщенія былъ прекрасной работы, но здѣсь находилась, составленная изъ разноцвѣтныхъ камней, картина, такъ прекрасно и художественно-исполненная, что Керавнъ всегда строго запрещалъ дѣтямъ становиться на нее ногами. Это, конечно, онъ дѣлалъ не столько изъ уваженія къ этому произведенію искусства, сколько потому, что такое запрещеніе передавалось въ родѣ его отъ отца къ сыну. Картина изображала свадьбу Ѳетиды и Пелея. Диванъ покрывалъ только нижній край этой великолѣпной мозаики, украшенной нѣсколькими группами прелестныхъ амуровъ.

    Керавнъ приказалъ дочери подать ему кубокъ вина, но она предварительно сильно разбавила виноградный сокъ водою.

    Всячески выражая свое отвращеніе, Керавнъ отпилъ до половины разбавленное содержимое бокала.

    — Хотите ли вы знать, — сказалъ онъ затѣмъ, — сколько будетъ стоить каждый изъ вашихъ нарядовъ, если мы не пожелаемъ оставаться слишкомъ далеко позади другихъ?

    — Сколько же? — боязливо спросила Арсиноя.

    — Портной Филинъ, работающій для театра, говоритъ, что менѣе чѣмъ на семьсотъ драхмъ невозможно получить ничего порядочнаго.

    — Ну, вотъ! Ты же не думаешь серьезно о такой безумной тратѣ! — воскликнула Селена. — У насъ нѣтъ ничего, и я желала бы знать, кто согласится намъ дать взаймы!…

    Младшая дочь управителя озадаченно смотрѣла на кончики своихъ пальцевъ и молчала; но глаза ея, наполнившіеся слезами, выдавали то, что она чувствовала въ эту минуту.

    Керавнъ былъ обрадованъ молчаливымъ согласіемъ, которое Арсиноя, казалось, выражала на его желаніе во что бы то ни стало дать ей возможность участвовать въ торжествѣ. Онъ даже позабылъ, что только-что онъ упрекалъ ее въ недостойномъ образѣ мыслей.

    — Малютка моя всегда чувствуетъ именно то, что должно, — сказалъ онъ. — Тебѣ же, Селена, я серьезно совѣтую подумать, что я — твой отецъ и что я запрещаю тебѣ принимать со мною наставительный тонъ. Ты къ нему привыкла въ твоемъ обращеніи съ дѣтьми и можешь продолжать употреблять его съ ними. Тысяча четыреста драхмъ кажутся съ перваго взгляда значительною суммой, но если матерію и разныя украшенія, которыя вамъ понадобится, купить умѣло и осмотрительно, то все это можно будетъ, вѣроятно, послѣ празднествъ продать опять и даже съ выгодой.

    — Съ выгодой! — горько усмѣхнулась Селена. — Даже половины не платятъ за старыя вещи, а иногда не даютъ и четверти… Нѣтъ, хоть выгони меня изъ дома, но я не стану помогать еще болѣе толкать насъ въ бездну нищеты, — я не приму участія въ этихъ представленіяхъ.

    Кровь не прилила на этотъ разъ въ головѣ управителя, онъ не разсердился, а напротивъ спокойно и даже отчасти съ довольнымъ видомъ поднялъ свой взглядъ на дочерей, какъ бы сравнивая ихъ между собою. Онъ по-своему любилъ каждую: Селену, — какъ свое умное, Арснною же какъ свое прекрасное дитя, а здѣсь въ сущности дѣло заключалось для него только въ томъ, чтобъ удовлетворитъ своему тщеславію. Эта цѣль могла быть достигнута и при помощи одной его младшей дочери.

    — Ну, въ такомъ случаѣ оставайся, пожалуй, съ дѣтьми, — сказалъ онъ Селенѣ. — Мы извинимся за тебя, сославшись на слабость твоего здоровья, и, дѣйствительно, ты ужасъ какъ блѣдна сегодня. Къ тому же для одной Арсинои я скорѣе достану средства.

    На щекахъ младшей дочери Керавна снова появились двѣ прелестныя ямочки, но щеки Селены были такъ же безкровны, какъ ея блѣдныя губы.

    — Отецъ, отецъ! — умоляющимъ голосомъ заговорила она, — ни хлѣбопекъ, ни мясникъ вотъ уже два мѣсяца не получаютъ отъ насъ ни одной сестерціи, а ты хочешь бросить на вѣтеръ сразу семьсотъ драхмъ!

    — Бросить на вѣтеръ? — въ негодованіи проговорилъ Керавнъ, впрочемъ довольно покойнымъ голосомъ. — Селена! я еще разъ запрещаю тебѣ говорить такъ со мною… Самые богатые молодые граждане участвуютъ въ зрѣлищахъ; Арсиноя красива и, кто знаетъ, можетъ-быть одинъ изъ нихъ изберетъ ее себѣ въ супруги. Развѣ это называется бросать деньги на вѣтеръ, когда отецъ старается для своего ребенка отыскать достойнаго супруга?… Да много ли ты, наконецъ, знаешь о томъ, что у меня есть?…

    — У насъ нѣтъ ровно ничего, поэтому я, конечно, ничего не могу знать объ этомъ! — воскликнула дѣвушка внѣ себя отъ волненія.

    — Ты думаешь? — протяжно и многозначительно улыбаясь произнесъ Керавнъ. — А это по-твоему ничего не стоитъ, что лежитъ тамъ въ шкапу и стоитъ на каминѣ?… Изъ любви въ вамъ я соглашусь разстаться съ этимъ богатствомъ. Конечно, ониксовая пряжка, кольца, золотой обручъ и поясъ…

    — Все это изъ позолоченнаго серебра, — безжалостно перебила его Селена. — Настоящее золото нашего дѣда ты продалъ послѣ смерти матери.

    — Надо же было сжечь ее и похоронить соотвѣтственно нашему достоинству, — возразилъ Керавнъ. — Но теперь я не желаю думать объ этихъ печальныхъ дняхъ.

    — Тебѣ слѣдуетъ подумать о нихъ, отецъ!

    — Молчи!… То, что относится къ моему наряду, я, понятно, отдать не могу, потому что я долженъ явиться въ императору въ своемъ настоящемъ видѣ; но подумай, сколько дадутъ за этого маленькаго бронзоваго амура, за этотъ кубокъ Плутарха, такъ искусно вырѣзанный изъ слоновой кости, а главное — за эту картину?… Ея прежній владѣлецъ былъ твердо увѣренъ, что она нарисована здѣсь, въ Александріи, самимъ Ахиллесомъ. Вы сейчасъ узнаете, что стоятъ всѣ эти маленькія вещицы, — какъ будто сами боги все устроили къ лучшему: возвращаясь домой, я встрѣтилъ здѣсь во дворцѣ антикварія Габинія изъ Никеи. Онъ обѣщался, покончивъ свои дѣла съ архитекторомъ, зайти во мнѣ, осмотрѣть мои сокровища и купить на чистыя денежки то, что ему пригодится. Если мой «Апеллесъ» ему понравится, онъ дастъ за него одного десять талантовъ; да если онъ даже заплатитъ за него только половину или десятую часть этой суммы, то я все-таки заставлю тебя, Селена, хоть разъ въ жизни разрѣшить себѣ маленькое удовольствіе.

    — Увидимъ, — отвѣчала блѣдная дѣвушка, пожимая плечами.

    — Покажи ему и мечъ, который, какъ ты разсказываешь, принадлежалъ Антонію, — воскликнула Арсиноя, — и если онъ дастъ тебѣ за него хорошія деньги, ты купишь мнѣ золотой браслетъ.

    — Да, и совершенно такой же Селенѣ. Впрочемъ, на мечъ я возлагаю самыя ничтожныя надежды, потому что знатокъ едва ли признаетъ его за настоящій… Но у меня имѣются еще другія, совсѣмъ другія вещи. Тише!… Это должно-быть Габиній. Скорѣй, Селена, накинь мнѣ опять на плечи хитонъ. Мой обручъ, Арсиноя! Состоятельному человѣку всегда предлагаютъ лучшія цѣны, чѣмъ бѣдному. Я приказалъ рабу дожидаться купца въ передней, — такъ всегда дѣлается во всякомъ порядочномъ домѣ.


    Антикварій былъ маленькій, худощавый человѣкъ, который, благодаря своему лукавству и счастью, добился весьма почетнаго положенія среди своихъ товарищей по профессіи и нажилъ себѣ значительное состояніе. Прилежаніе и навыкъ выработали изъ него знатока и никто не былъ въ состояніи лучше его отличить дѣйствительно прекрасное отъ посредственнаго и плохаго, настоящее отъ поддѣльнаго. Трудно было найти болѣе вѣрный въ этомъ отношеніи глазъ, но Габиній былъ грубъ въ обращеніи со всякимъ, отъ кого ему нечего было ожидать. Конечно, тамъ, гдѣ въ виду имѣлся барышъ, онъ могъ дѣлаться учтивымъ до низкопоклонства и проявлять непреодолимое терпѣніе.

    На этотъ разъ онъ долго съ любезнымъ вниманіемъ выслушивалъ управителя, пока тотъ съ важностью увѣрялъ его, что всѣ эти бездѣлушки успѣли уже ему надоѣсть и что ему безразлично, сохранять ли ихъ у себя, или передать кому-либо другому. Во всякомъ случаѣ, — говорилъ онъ, — ему доставитъ удовольствіе показать ихъ такому знатоку, какъ Габинію, и онъ даже охотно разстанется съ этимъ мертвымъ капиталомъ, если ему предложатъ за него порядочную сумму. Одинъ предметъ за другимъ проходилъ черезъ привычныя руки знатока и ставился предъ нимъ на столъ, чтобъ онъ могъ разглядѣть каждую вещь со всѣхъ сторонъ.

    Антикварій былъ очень молчаливъ и только качалъ головой, осматривая и взвѣшивая подаваемыя ему вещи. Въ отвѣтъ на разсказы Керавна о происхожденіи той или другой вещи онъ ограничивался двумя-тремя словами въ родѣ: «Да?» «Ты думаешь?» «Неужели?»

    — Ну, что же ты скажешь? — спросилъ управитель послѣ того, какъ послѣдняя изъ вещей его побывала въ рукахъ купца.

    Начало этой фразы было сказано самоувѣренно, конецъ же былъ произнесенъ почти испуганно, потому что Габиній только улыбнулся и снова покачалъ головой.

    — Тутъ есть миленькія вещицы, — сказалъ онъ, — но ничего такого, о чемъ стоило бы говорить. Я совѣтую тебѣ оставить ихъ у себя, — тебѣ онѣ дороги, а мнѣ мало разсчета ихъ покупать.

    Керавнъ не рѣшался взглянуть на Селену, которая не отрывала своихъ исполненныхъ боязни глазъ отъ устъ купца; Арсиноя, не менѣе внимательно слѣдившая за его движеніями, не упала духомъ при отвѣтѣ Габинія.

    — И эта картина также не имѣетъ никакой цѣны? — спросила она, указывая пальцемъ на отцовскаго «Апеллеса».

    — Очень жаль, что я долженъ увѣрить такую прелестную дѣвочку въ томъ, что и картина ничего не стоитъ, — возразилъ торговецъ, поглаживая свою сѣдую, курчавую бородку. — Къ несчастію, мы имѣемъ здѣсь дѣло только съ очень слабой копіей. Оригиналъ находится въ виллѣ Плинія на Ларисскомъ озерѣ, которую владѣлецъ называетъ котурномъ. Копія же эта для меня положительно непригодна.

    — А этотъ рѣзной кубокъ? — спросилъ Керавнъ. — Онъ нѣкогда принадлежалъ Плутарху, — это я могу доказать, — и былъ, говорятъ, подаренъ ему императоромъ Траяномъ.

    — Это, дѣйствительно, самая хорошенькая вещь изо всей коллекціи, — отвѣчалъ Габиній, — но болѣе четырехъ сотъ драхмъ она, конечно, не стоитъ.

    — Ну, а этотъ кипрскій цилиндръ съ такою прекрасною гравировкой?

    Управитель взялъ со стола гладко-отшлифованный хрусталь, но руки его до такой степени дрожали отъ волненія, что онъ, не успѣвъ подать его антикварію, уронилъ его на полъ. Со звономъ покатился онъ по полу и по гладкой мозаической картинѣ до самаго дивана.

    Керавнъ собирался уже нагнуться, чтобы поднять свою драгоцѣнность, но обѣ дочери удержали его.

    — Отецъ, не дѣлай этого! — воскликнула Селена. — Врачъ строго запретилъ тебѣ наклоняться.

    Пока управитель ворча старался оттолкнуть отъ себя дѣвушекъ, торговецъ уже опустился на одно колѣно, чтобы поднять цилиндръ. Но этому прекрасно-сложенному, худощавому человѣку, казалось, было гораздо легче нагнуться и опуститься на полъ, чѣмъ подняться съ него, потому что прошло нѣсколько минутъ, прежде чѣмъ онъ снова всталъ на ноги передъ Керавномъ.

    Черты его приняли сосредоточенное выраженіе, онъ снова взялъ, приписываемое Апеллесу, произведеніе, усѣлся съ нимъ на диванъ и, казалось, совершенно погрузился въ созерцаніе этой картины, скрывавшей лицо его отъ трехъ присутствовавшихъ. Но его нисколько не занимало то, что онъ держалъ въ рукахъ, — взоръ его былъ устремленъ на лежавшую у ногъ его свадьбу Ѳетиды и Пелея, въ которой онъ все болѣе и болѣе открывалъ новыя и неоцѣнимыя достоинства.

    Пока антикварій въ продолженіе нѣсколькихъ минутъ сидѣлъ, повидимому занятый картиной мнимаго Апеллеса, лицо Керавна нѣсколько оживилось, Селена вздохнула свободнѣе, а Арсиноя, приблизившись къ управителю и взявши его за руку, тихо шепнула ему на ухо.

    — Не отдавай ему своего Апеллеса дешево и не забывай о моемъ браслетѣ.

    Наконецъ Габиній всталъ, оглядѣлъ стоявшіе передъ нимъ на столѣ предметы и сказалъ гораздо короче и болѣе дѣловыхъ тономъ, чѣмъ прежде:

    — За всѣ эти вещи я могу предложить тебѣ, — позволь… двадцать, семьдесятъ, четыреста, четыреста пятьдесятъ, — я могу предложить тебѣ шестьсотъ пятьдесятъ драхмъ и ни одной сестерціи болѣе.

    — Ты шутишь? — воскликнулъ Керавнъ.

    — Ни одной сестерціи болѣе, — спокойно повторилъ тотъ. — Нажить при этомъ я ничего не хочу, но не хочу также и покупать съ вѣрнымъ разсчетомъ на убытокъ. Я думаю, тебѣ это, какъ разсудительному и справедливому человѣку, совершенно понятно. Что же касается до Апеллеса…

    — Ну?

    — Что касается до Апеллеса, то онъ еще, пожалуй, могъ бы представить для меня нѣкоторую цѣнность, но только при нѣкоторыхъ условіяхъ. Тутъ дѣло совершенно особаго рода. Вы, прелестныя дѣвушки, хорошо знаете, что самое ремесло мое научаетъ меня цѣнить все прекрасное, тѣмъ не менѣе мнѣ приходится попросить васъ оставить меня на нѣкоторое время съ вашимъ отцомъ наединѣ. Намъ нужно поговорить съ нимъ объ этой картинѣ.

    Керавнъ сдѣлалъ знакъ своимъ дочерямъ и онѣ немедленно удалились.

    Прежде чѣмъ дверь за ними затворилась, торговецъ крикнулъ имъ въ слѣдъ:

    — Уже смеркается, — не могу ли я попросить васъ прислать намъ съ рабомъ лампу, которая бы горѣла какъ можно ярче.

    — Что-жь ты находишь въ картинѣ? — спросилъ Керавнъ.

    — Давай, пока не принесутъ огня, поговоримъ о чемъ-нибудь другомъ, — предложилъ Габиній.

    — Ну, такъ присядь сюда на подушки, — сказалъ Керавнъ: — ты сдѣлаешь этимъ удовольствіе мнѣ, а можетъ-быть и самъ получишь его.

    Они усѣлись на диванъ.

    — Такія миленькія вещицы, — началъ Габиній, — которыя собирались такъ заботливо и съ такою любовью, не охотно выпускаются изъ рукъ, — я знаю это по долгому опыту. Многіе, продавшіе мнѣ свои маленькія древности, разбогатѣвъ потомъ, предлагали мнѣ за нихъ часто вдесятеро дороже, чѣмъ получили за нихъ сами, лишь бы имѣть ихъ опять у себя, но, къ сожалѣнію, совершенно напрасно. Что вѣрно относительно другихъ, то вѣрно и относительно тебя. Еслибы ты въ эту минуту не нуждался въ деньгахъ, то врядъ ли бы предложилъ мнѣ купить эти вещи.

    — Я долженъ просить тебя, — прервалъ было Керавнъ антикварія, но тотъ въ свою очередь перебилъ его:

    — Даже богачи имѣютъ иногда недостатокъ въ наличныхъ деньгахъ; этого никто не знаетъ лучше меня, у котораго, — я долженъ въ этомъ сознаться, — имѣются въ распоряженіи довольно значительныя суммы. Именно теперь мнѣ было бы легко вывести тебя изъ затруднительнаго положенія.

    — Вотъ мой Апеллесъ, — поспѣшилъ вставить свое слово управитель. — Онъ принадлежитъ тебѣ, если только мы сойдемся въ условіяхъ.

    — Вотъ наконецъ и огонь! — воскликнулъ Габиній, увидавъ стараго раба съ трехсвѣтною лампой, которую Селена наскоро снабдила новою свѣтильней.

    — Ты позволишь? — пробормоталъ онъ, обращаясь къ Керавну и, не дожидаясь отвѣта, поставилъ лампу посрединѣ мозаической картины.

    Управитель озадаченно и вопросительно посмотрѣлъ на страннаго человѣка, но Габиній уже не обращалъ на него вниманія. Снова опустившись на колѣни, онъ ощупывалъ руками мозаику и пожиралъ глазами превосходное изображеніе Пелеевой свадьбы.

    — Ты что-нибудь потерялъ? — спросилъ его Керавнъ.

    — Нѣтъ, ничего. Вотъ… здѣсь, въ углу… Ну, теперь я узнаю… Довольно… Могу я поставить лампу на столъ? Такъ?… А теперь вернемся къ нашему дѣлу.

    — Съ большимъ удовольствіемъ! Но имѣй въ виду, что дѣло идетъ теперь не о драхмахъ, а о цѣлыхъ аттическихъ талантахъ.

    — Само собою разумѣется, и я предлагаю тебѣ пять такихъ талантовъ, т.-е. сумму, на которую ты во многихъ кварталахъ города можешь купить себѣ хорошенькій помѣстительный домъ.

    На этотъ разъ кровь снова прилила къ головѣ управителя. Въ продолженіе нѣсколькихъ минутъ онъ не могъ выговорить ни одного слова, — такъ сильно билось у него сердце. Наконецъ, онъ настолько овладѣлъ собою, что, рѣшившись про себя не выпускать на этотъ разъ счастія изъ рукъ и не продешевить свой товаръ, твердымъ голосомъ произнесъ:

    — Пять талантовъ — цѣна невозможная. Предлагай больше.

    — Ну, скажемъ шесть.

    — Если дашь теперь вдвое болѣе, то мы сойдемся.

    — Болѣе десяти талантовъ я ни въ какомъ случаѣ, дать тебѣ не могу. На эти деньги можно выстроить себѣ маленькій дворецъ.

    — Я остаюсь при двѣнадцати.

    — Ну, что дѣлать, будь по-твоему, но ни сестерціи болѣе.

    — Мнѣ трудно разстаться съ этимъ благороднымъ произведеніемъ искусства, — со вздохомъ проговорилъ Керавнъ, — но я согласенъ и уступаю тебѣ моего Апеллеса.

    — Дѣло идетъ вовсе не объ этой доскѣ, которая не имѣетъ почти никакой цѣнности, — ею ты можешь наслаждаться и впредь, — возразилъ торговецъ: — я покупаю другое художественное произведеніе въ этой комнатѣ, до сихъ поръ казавшееся тебѣ едва достойнымъ вниманія. Я его открылъ и у меня есть богатый покупщикъ, который именно ищетъ нѣчто подобное.

    — Я тебя не понимаю.

    — Все въ этой комнатѣ, я полагаю, принадлежитъ тебѣ?

    — А то кому же еще?

    — Значитъ, ты всѣмъ, что здѣсь ни находится, можешь распоряжаться?

    — Конечно.

    — Ну, такъ двѣнадцать аттическихъ талантовъ я предлагаю тебѣ за эту картину подъ нашими ногами.

    — За мозаику, за эту мозаику?.. Она принадлежитъ къ дворцу.

    — Она принадлежитъ къ твоему жилищу, которое, какъ я слышалъ изъ твоихъ собственныхъ устъ, уже болѣе ста лѣтъ находится во владѣніи твоего рода. Я знаю законъ, который гласить, что все, что въ продолженіе ста лѣтъ находилось въ неоспоримомъ владѣніи семейства, становится собственностью этого послѣдняго.

    — Эта мозаика принадлежитъ дворцу.

    — Я утверждаю противное. Она — принадлежность твоего родоваго жилища и ты свободно можешь ею распоряжаться.

    — Она принадлежитъ дворцу.

    — Нѣтъ, нѣтъ и нѣтъ! Ты — ея собственникъ! Завтра утромъ ты получишь двѣнадцать аттическихъ талантовъ золотомъ, а я попозднѣе, съ помощію сына, осторожно выну изъ пола картину, упакую ее и затѣмъ, когда стемнѣетъ, отправлю къ себѣ. Позаботься только о томъ, чтобы припасти коверъ, которымъ мы покроемъ пока пустое мѣсто. Въ томъ, чтобы тайна была тщательно сохранена, я, конечно, такъ же заинтересованъ, какъ и ты, даже болѣе тебя.

    — Мозаика принадлежитъ дворцу! — закричалъ управитель на этотъ разъ уже громовымъ голосомъ. — Ты слышишь, она принадлежитъ дворцу, и всякому, кто къ ней прикоснется, я переломаю кости.

    Съ этими словами Керавнъ поднялся съ своего мѣста. Онъ задыхался. Щеки и лобъ его были краснѣе вишенъ, а поднятые къ антикварію кулаки дрожали.

    Габиній въ испугѣ отступилъ на нѣсколько шаговъ назадъ.

    — Ты, значитъ, не желаешь получить мои двѣнадцать талантовъ? — спросилъ онъ.

    — Я хочу… я хочу…-- хрипѣлъ Керавнъ, — я хочу показать тебѣ, какъ я поступаю съ тѣмъ, кто меня принимаетъ за мошенника… Вонъ, негодяй, и ни слова болѣе ни о картинѣ, ни о кражѣ въ потьмахъ, или я позову на тебя ликторовъ префекта и заставлю заковать тебя въ оковы, гнусный мошенникъ!…

    Габиній быстро направился въ двери, но тамъ онъ еще разъ обернулся лицомъ въ стонавшему и задыхавшемуся колоссу и крикнулъ, переступая порогъ:

    — Оставь свою рухлядь у себя. Мы еще съ тобой поговоримъ.

    Когда Селена и Арсиноя возвратились, онѣ нашли отца съ наклоненною далеко впередъ головою на диванѣ и тяжело дышавшаго.

    Въ испугѣ бросились онѣ къ нему, но онъ безъ передышки прокричалъ.

    — Воды, глотокъ воды!… Воръ!… Разбойникъ!…

    Безъ всякой душевной борьбы отвергнулъ этотъ, тѣснимый нуждою, человѣкъ то, что обѣщало такое свѣтлое, заманчивое будущее ему и его семейству; но въ то же время онъ безъ малѣйшаго колебанія занялъ бы такую же или даже вдвое большую сумму все равно у бѣднаго или у богатаго, прекрасно сознавая, что никогда не будетъ въ состояніи отдать ее.

    Онъ нисколько не гордился своимъ поступкомъ, который казался ему только естественнымъ для человѣка благороднаго, македонскаго происхожденія.

    Самая мысль о томъ, чтобы согласиться на предложеніе торговца, ему не пришла даже въ голову, — это лежало для него внѣ области возможнаго.

    Но откуда было взять ему теперь деньги, необходимыя для костюма Арсинои? Какимъ образомъ сдержать обѣщаніе, данное въ собраніи гражданъ?

    Цѣлый часъ размышлялъ онъ объ этомъ, лежа на подушкахъ дивана. Потомъ онъ досталъ изъ ящика навощенную табличку и началъ вырѣзать на ней письмо къ префекту. Онъ хотѣлъ черезъ Тиціана предоставить въ распоряженіе императора превосходную мозаическую картину, находившуюся въ его жилищѣ; но онъ не дописалъ своего посланія, потому что скоро окончательно запутался въ трескучихъ фразахъ. Наконецъ, отчаявшись въ успѣхѣ своего труда, онъ бросилъ въ ящикъ недоконченное письмо и улегся спать.

    Глава десятая.Править

    Въ то время, какъ скорбь царила въ квартирѣ управителя и горькое разочарованіе, соединенное со страхомъ за будущее, омрачало души ея обитателей, въ залѣ музъ происходилъ веселый ужинъ и громкій смѣхъ раздавался подъ ея высокими сводами.

    Юлія, жена префекта, прислала архитектору на Лохію тщательно приготовленную трапезу, достаточную для удовлетворенія шести голодныхъ желудковъ. Разложивъ присланныя карзины и поставивъ блюдо за блюдомъ на самый просторный изъ находившихся въ залѣ столовъ, рабъ Понтія поспѣшилъ призвать своего господина, чтобы показать ему всѣ эти чудеса кулинарнаго искусства.

    — Тиціанъ, очевидно, считаетъ меня за крокодила, или скорѣе за двухъ, — пробормоталъ Понтій, качая головой при видѣ такого изобилія яствъ.

    Зайдя за перегородку ваятеля, гдѣ находился въ эту минуту и Паппій, хозяинъ Поллукса, онъ просилъ обоихъ поужинать съ нимъ.

    Кромѣ того онъ пригласилъ двухъ живописцевъ и одного наиболѣе выдающагося изъ всѣхъ городскихъ мозаистовъ, которые весь день дѣятельно проработали надъ подновленіемъ старыхъ, потускнѣвшихъ отъ времени, картинъ и надъ исправленіемъ половъ. Скоро за хорошимъ виномъ и веселымъ разговоромъ начали быстро пустѣть блюда, вазы и коробки.

    Кто въ продолженіе нѣсколькихъ часовъ пробовалъ работать головою или руками, или же и тѣмъ и другимъ вмѣстѣ, тотъ знаетъ, что такое голодъ, а художники, созванные Понтіемъ на Лохію, вотъ уже нѣсколько дней трудились до изнеможенія. Всякій старался изо всѣхъ силъ, во-первыхъ, конечно, чтобы сдѣлать удовольствіе любимому всѣми Понтію и удовлетворить свое собственное чувство изящнаго, а во-вторыхъ, чтобы представить императору образчикъ своихъ способностей и показать ему, до чего достигло искусство въ Александріи.

    Когда блюда были убраны и насытившіеся собесѣдники омыли и вытерли руки, кубки снова наполнились изъ кувшина, который величиною своей вполнѣ соотвѣтствовалъ сытности съѣденнаго ужина.

    Одинъ изъ живописцевъ предложилъ устроить основательную пирушку и избрать распорядителемъ празднества ваятеля Паппія, который былъ извѣстенъ не только какъ художникъ, но и какъ превосходный застольный ораторъ. Но учитель молодаго Поллукса отказался отъ этой чести, увѣряя, что она должна выпасть на долю достойнѣйшаго изъ нихъ, того, кто вступивъ такъ недавно въ этотъ пустой дворецъ, съумѣлъ, какъ новый Девкаліонъ, не изъ податливаго камня, а прямо изъ ничего вызвать къ жизни немало такихъ благородныхъ художниковъ, какъ присутствующіе, и цѣлыя сотни искусныхъ и опытныхъ рабочихъ. Объясняя затѣмъ, что онъ лучше владѣетъ молоткомъ и рѣзцомъ, нежели языкомъ, и не привыкъ къ произнесенію рѣчей, онъ облекъ свое желаніе видѣть Понтія во главѣ пиршества, именно въ форму торжественной рѣчи.

    Но ему не суждено было довести до конца этотъ образчикъ своего ораторскаго искусства, — въ залу музъ поспѣшно вошелъ привратникъ императорскаго дворца, Эвфоріонъ, отецъ молодаго Поллукса, съ письмомъ въ рукахъ, которое онъ немедленно передалъ архитектору.

    — Просятъ прочесть сейчасъ же, — сказалъ вошедшій, съ театральною важностью кланяясь художникамъ. — Ликторъ префекта принесъ это, — если только мое желаніе исполнится, — счастливое посланіе… Да замолчите же, проклятыя, или я пришибу васъ на мѣстѣ!

    Эти послѣднія слова, плохо гармонировавшія съ началомъ его рѣчи, разсчитанной для слуха великихъ художниковъ, относились къ тремъ четвероногимъ граціямъ его жены, которыя противъ его воли послѣдовали за нимъ и съ лаемъ и визгомъ прыгали теперь вокругъ стола съ незначительными остатками съѣденнаго ужина.

    Понтій любилъ животныхъ и успѣлъ уже познакомиться съ собачонками старой Дориды.

    — Я приглашаю трехъ маленькихъ гостей на остатки нашего ужина, — сказалъ онъ, открывая письмо префекта. — Накорми ихъ чѣмъ-нибудь, Эвфоріонъ, а то, что ты найдешь болѣе пригоднымъ для собственнаго желудка, пусть достается ему.

    Пока архитекторъ, пробѣжавъ уже разъ быстро посланіе, теперь перечитывалъ его внимательнѣе, пѣвецъ наложилъ на тарелку нѣсколько лакомыхъ кусковъ для любимицъ своей жены, а потомъ приблизилъ къ своему орлиному носу послѣдній оставшійся нетронутымъ пирогъ, вмѣстѣ съ блюдомъ, на которомъ онъ лежалъ.

    — Это для людей или для собакъ? — спросилъ онъ своего сына, указывая пальцемъ на пирогъ.

    — Для боговъ! — отвѣчалъ Поллуксъ. — Отнеси его матери, — она не прочь будетъ отвѣдать разокъ амброзіи.

    — Веселаго вечера! — воскликнулъ пѣвецъ, отвѣшивая поклонъ занятымъ осушеніемъ кубковъ художникамъ, и, сопрождаемый собачонками, съ паштетомъ въ рукахъ оставилъ залу.

    Едва успѣлъ онъ выйдти, какъ Паппій, потоки краснорѣчія котораго были прерваны приходомъ Эвфоріона, снова поднялъ кубокъ и началъ:

    — Итакъ, нашъ Девкаліонъ, нашъ болѣе чѣмъ Девкаліонъ…

    — Извини меня, — остановилъ ваятеля Понтій, — если прерву твою рѣчь, начало которой обѣщало такъ много. — Письмо это содержитъ важныя извѣстія и пиръ намъ придется отложить до другаго раза, также какъ и твою застольную рѣчь…

    — Это была вовсе не застольная рѣчь, — началъ Паппій, — ибо если разсудительный человѣкъ…

    Понтій снова перебилъ его.

    — Тиціанъ пишетъ мнѣ, — сказалъ онъ, — что намѣревается побывать на Лохіи сегодня вечеромъ. Каждую минуту онъ можетъ пріѣхать, и не одинъ, а съ моимъ товарищемъ по искусству, Клавдіемъ Венаторомъ, изъ Рима. Это — художникъ, который приглашенъ помочь мнѣ своими совѣтами.

    — Я никогда не слыхалъ еще этого имени, — сказалъ Паппій, который мало заботился какъ о личности, такъ и о произведеніяхъ другихъ художниковъ.

    — Это очень странно, — возразилъ Понтій, закрывая двойную таблицу, заключавшую извѣстіе, что императоръ пріѣдетъ въ этотъ же день.

    — Онъ обладаетъ какимъ-либо талантомъ? — спросилъ Поллуксъ.

    — Болѣе всѣхъ насъ, — возразилъ Понтій. — Это замѣчательный человѣкъ.

    — Вотъ это прекрасно! — воскликнулъ Поллуксъ. — Я люблю видѣть великихъ людей. Когда встрѣчаешь ихъ взглядъ, кажется, будто часть силы, которою они полны, переходитъ въ насъ, и невольно стараешься вытянуться и думаешь: хорошо было бы когда-нибудь достигнуть хоть до подбородка такого человѣка.

    — Къ чему это болѣзненное честолюбіе? — тономъ увѣщанія перебилъ Паппій своего ученика. — Не тотъ достигаетъ величія, кто поднимается на цыпочки, а кто прилежно исполняетъ свою обязанность.

    — Это онъ дѣлаетъ добросовѣстно, — свивалъ архитекторъ, поднимаясь съ мѣста и кладя Поллуксу руку на плечо. — Мы всѣ дѣлаемъ здѣсь свое дѣло. Завтра съ восходомъ солнца будьте каждый на своемъ мѣстѣ. Мнѣ будетъ пріятно предъ моимъ сотоварищемъ, если всѣ вы явитесь во-время.

    Художники встали, выражая свою благодарность и сожалѣніе.

    — Продолженіе этого вечера остается за тобой! — воскликнулъ одинъ изъ живописцевъ, а Паппій, прощаясь съ Понтіемъ, прибавилъ:

    — Когда мы снова сойдемся, я тебѣ покажу, что я понимаю подъ застольною рѣчью. Она можетъ-быть понравится твоему римскому гостю. Мнѣ любопытно знать, что скажетъ онъ о нашей Ураніи. Поллуксъ недурно выполнилъ свою часть работы и я также посвятилъ ей часокъ-другой, которые, кажется, были для нея не безполезны. Чѣмъ проще нашъ матеріалъ, тѣмъ болѣе я буду радъ, если статуя понравится императору, --вѣдь онъ самъ немножко ваятель.

    — Вотъ еслибъ Адріанъ это услыхалъ! — замѣтилъ одинъ изъ живописцевъ. — Онъ желаетъ слыть за замѣчательнаго артиста, за перваго художника нашего времени. Говорятъ, что онъ велѣлъ умертвить великаго зодчаго Алоллодора, который возвелъ для Траяна такія великолѣпныя зданія. А за что? — За то, что этотъ честный человѣкъ назвалъ когда-то мазней и пачканьемъ работу императора и не захотѣлъ одобрить его плана для храма Венеры въ Римѣ.

    — Это — басня! — отвѣтилъ Понтій на такое обвиненіе. — Аполлодоръ дѣйствительно умеръ въ тюрьмѣ, но между его заточеніемъ и сужденіемъ его о талантѣ кесаря очень мало общаго… Однако, извините меня, господа, — мнѣ еще разъ нужно пересмотрѣть чертежи и смѣты.

    Архитекторъ удалился, но Поллуксъ продолжалъ завязавшійся разговоръ.

    — Я одного не понимаю, — сказалъ онъ, — какъ тотъ, кто занимается въ одно и то же время столькими искусствами, какъ Адріанъ, — тотъ, на комъ лежатъ кромѣ того заботы о государствѣ и управленіи имъ, кто страстно любитъ охоту и возится со всякаго рода ученымъ хламомъ, — какъ такой человѣкъ можетъ сразу созвать въ гнѣздо свои пять чувствъ, летающія у него въ различныхъ направленіяхъ, въ случаѣ, если онъ пожелаетъ употребить ихъ на занятіе какимъ-либо однимъ, отдѣльнымъ искусствомъ. Голова его должна быть похожа на этотъ хорошенькій, такъ скоро опустошенный нами, салатникъ, въ которомъ Паппій открылъ три рода рыбы, черное и бѣлое мясо, устрицъ и еще пять другихъ составныхъ частей.

    — Кто же станетъ отрицать, — перебилъ его Паппій, — что если дарованіе — мать, а прилежаніе — отецъ всякой художественной дѣятельности, то упражненіе должно быть воспитателемъ художника? Съ тѣхъ поръ, какъ Адріанъ занялся ваяніемъ и живописью, — всюду, а также и здѣсь, стало моднымъ заниматься этими искусствами, и между богатыми молодыми людьми, посѣщающими мою мастерскую, у нѣкоторыхъ есть положительный талантъ, но ни одинъ изъ нихъ никогда не произведетъ ничего дѣйствительно прекраснаго, потому что гимназія, бани, игры, пиры и кто ихъ знаетъ, что еще — отнимаютъ у нихъ такъ много времени, что имъ некогда уже заняться серьезно.

    — Да, — прибавилъ одинъ изъ живописцевъ, — безъ принужденія и скуки ученическихъ лѣтъ никто не можетъ достигнуть свободнаго и художественнаго творчества. Въ риторской школѣ, на охотѣ и на войнѣ рисовать не учатся. Только тогда, когда ученикъ научился терпѣливо сидѣть на мѣстѣ и трудиться не переставая въ продолженіе шести часовъ, я начинаю вѣрить, что изъ него можетъ выйти нѣчто порядочное. Видѣлъ ли кто изъ васъ какое-нибудь произведеніе кесаря?

    — Я видѣлъ, — отвѣчалъ мозаистъ. — Нѣсколько лѣтъ тому назадъ, по приказанію Адріана, мнѣ была переслана картина, которую онъ написалъ. Я долженъ былъ воспроизвести ее мозаикой. Это былъ завтракъ: дыни, тыквы, яблоки и зеленые листья. Рисунокъ былъ такъ себѣ, колоритъ непозволительно ярокъ, но композиція понравилась мнѣ своей округленностью и полнотой. Лучше, — думаешь, глядя на картину, — такое чрезмѣрное богатство, чѣмъ жалкая нищета. Громадные плоды подъ сочными, черезчуръ яркими листьями имѣли въ себѣ что-то такое чудовищное, что, казалось, они выросли въ самомъ саду изобилія; но въ цѣломъ все это было довольно порядочно. Въ моей мозаической работѣ я сдѣлалъ краски нѣсколько менѣе яркими. Копію съ этой картины вы еще можете видѣть у меня. Она виситъ въ залѣ моихъ рисовальщиковъ. Богатый Неалкъ велѣлъ за своей фабрикѣ выткать по ней коверъ, которымъ Понтій хочетъ завѣсить одну изъ стѣнъ рабочей комнаты тамъ, внизу. Я съ своей стороны сдѣлалъ прекрасную раму для этой картины.

    — Окажи лучше — для ея творца. Или еще вѣрнѣй — на случай, если онъ вздумаетъ посѣтить твою мастерскую, — засмѣялся болѣе разговорчивый живописецъ. — А что, въ самомъ дѣлѣ, пожалуетъ къ намъ кесарь или нѣтъ? Я бы охотно продалъ ему мое «Посѣщеніе Александромъ храма Юпитера Аммона».

    — Я надѣюсь, что, когда у васъ разговоръ зайдетъ о цѣнѣ, ты поступишь съ нимъ какъ съ собратомъ? — спросилъ улыбаясь его товарищъ.

    — Я буду руководиться твоимъ примѣромъ, — возразилъ тотъ.

    — Въ такомъ случаѣ ты врядъ ли продешевишь свою картину, — воскликнулъ Паппій. — Эвсторгій знаетъ цѣну своимъ произведеніямъ. Впрочемъ, если Адріанъ вздумаетъ дѣлать заказы всѣмъ мастерамъ, искусствомъ которыхъ ему случалось заниматься, ему понадобится особый флотъ, чтобы доставить свои покупки въ Римъ.

    — Говорятъ, — сказалъ, смѣясь, живописецъ Эвсторгій, — что онъ живописецъ между поэтами, ваятель между живописцами, астрономъ между музыкантами, софистъ между художниками, т. е. что онъ съ успѣхомъ подвизается въ каждомъ искусствѣ и каждой наукѣ, смотря на нихъ какъ на стороннее занятіе.

    Въ то время, какъ Эвсторгій еще говорилъ, Понтій снова вернулся въ художникамъ, все еще окружавшимъ столъ, на которомъ стояло недопитое ими вино.

    Онъ услышалъ послѣднія слова живописца, перебилъ его и сказалъ:

    — Но ты позабываешь, другъ, что онъ въ самомъ лучшемъ смыслѣ слова правитель между правителями, да и не одними только современными. Каждый изъ васъ, безъ сомнѣнія, въ своей отрасли искусства творитъ большее и совершеннѣйшее, но за то какъ великъ тотъ человѣкъ, который не съ празднымъ любопытствомъ, но серьезно и съ умѣньемъ относятся ко всему, что можетъ обнять человѣческій духъ и выразить въ образахъ творческая сила. Я знаю его, и знаю, что онъ любитъ хорошихъ художниковъ и старается поощрять ихъ истинно-царскою щедростью. Но у него всюду есть уши и онъ скоро становится непримиримымъ врагомъ того, кто задѣваетъ его самолюбіе. Удерживайте поэтому теперь ваши александрійскіе языки и примите къ свѣдѣнію, что собратъ мой по строительному искусству, котораго и ожидаю изъ Рима, очень близокъ къ Адріану. Онъ ему ровесникъ, даже похожъ на него, и не скрываетъ отъ него ничего, что слышитъ о немъ. Оставьте же ваши толки объ императорѣ и не судите диллетанта въ пурпурѣ строже, чѣмъ вашихъ богатыхъ учениковъ-любителей, для которыхъ такъ легко срываются съ вашихъ губъ выраженія, въ родѣ: «превосходно», «очень мило», или «замѣчательно чисто!»… Не взыщите за этотъ наставительный тонъ, — вы знаете, что я васъ искренно люблю.

    Эти послѣднія слова были произнесены съ тою мужественною задушевностью, которая такъ шла къ густому голосу архитектора и пріобрѣтала ему довѣріе даже противника.

    Обмѣнявшись поклонами и рукопожатіями, художники оставили залу, рабъ унесъ кувшинъ съ виномъ и убралъ со стола, на которомъ Понтій сталъ раскладывать свои чертежи и смѣты.

    Но онъ не долго оставался одинъ, — вскорѣ подлѣ него очутился Поллуксъ.

    — Я выпрыгнулъ изъ своей клѣтки, — сказалъ онъ, дотрогиваясь пальцемъ до своего носа, — чтобы сказать тебѣ еще нѣсколько словъ.

    — Ну?

    — Приближается часъ, когда я попытаюсь отплатить тебѣ за тѣ благодѣянія, которыя ты въ разныя времена оказывалъ моему желудку. Матушка можетъ завтра предложить тебѣ блюдо своей капусты. Прежде было нельзя, потому что единственный въ своемъ родѣ колбасникъ, царь своего ремесла, только разъ въ недѣлю приготовляетъ свои сочныя маленькія трубочки. Нѣсколько часовъ тому назадъ онъ окончилъ свои колбаски и завтра матушка разогрѣетъ намъ къ завтраку это благородное кушанье, которое приготовлено уже сегодня, потому что, какъ и уже говорилъ тебѣ, оно только въ подогрѣтомъ состояніи становится идеальнымъ. За то, что потомъ будетъ подано сладкаго, мы опять-таки будемъ обязаны искусству моей матери, а сестра моя прислала вина, что веселитъ и оживляетъ духъ,

    «Тяжкое бремя заботъ съ удрученнаго сердца снимая».

    — Я приду, — отвѣчалъ Понтій, — если нашъ гость оставить мнѣ часокъ свободнаго времени, и съ удовольствіемъ отвѣдаю вкуснаго кушанья. Но что ты знаешь, веселая птичка, «о тяжкомъ бремени заботъ?»

    — Это слово пришлось какъ разъ для гекзаметра, — возразилъ Поллуксъ. — Я отъ своего отца, который, когда не сторожить у воротъ, поетъ или слагаетъ стихи, унаслѣдовалъ печальную привычку, какъ скоро что-нибудь волнуетъ мнѣ душу, говорить стихами.

    — Ты сегодня былъ молчаливѣй, чѣмъ обыкновенно, и все-таки мнѣ казалось, что ты чѣмъ-то невыразимо доволенъ. Не только твое лицо, но и весь ты, длинновязый человѣкъ, имѣлъ видъ сосуда наполненнаго радостью.

    — Да и хорошо же, дѣйствительно, на свѣтѣ! — воскликнулъ Поллуксъ, съ наслажденіемъ потянувшись и высоко поднявъ надъ головою руки къ небу.

    — Развѣ случилось для тебя что-нибудь особенно пріятное?

    — Въ этомъ нѣтъ никакой надобности. Я живу здѣсь въ прекраснѣйшемъ обществѣ, работа спорится у меня въ рукахъ, а сегодня, — не зачѣмъ мнѣ это скрывать, — было и нѣчто особенное. Я встрѣтился снова съ одной старой знакомой.

    — Со старой?

    — Уже шестнадцать лѣтъ, какъ я ее знаю, но когда я видѣлъ ее въ первый разъ, она лежала еще въ пеленкахъ.

    — Значитъ, этой достойной подругѣ болѣе шестнадцати, можетъ-быть уже семнадцать лѣтъ?… Что же, этотъ другъ счастливый или счастіе только слѣдуетъ за нимъ?…

    Между тѣмъ какъ архитекторъ задумчиво и какъ бы обращаясь болѣе въ самому себѣ произносилъ эти слова, Поллуксъ къ чему-то прислушивался.

    — Что тамъ можетъ происходить теперь на дворѣ? — сказалъ онъ потомъ. — Развѣ ты не слышишь громовый лай большой собаки между тоненькимъ тявканьемъ трехъ грацій?

    — Это Тиціанъ ведетъ съ собой архитектора изъ Рима, — сказалъ Понтій волнуясь. — Я пойду ему навстрѣчу. Но еще словечко, мой другъ! И у тебя также александрійскій язычокъ. Пожалуйста, не смѣйся въ присутствіи этого римлянина надъ художественными способностями императора. Я повторяю тебѣ: человѣкъ, который сейчасъ пріѣхалъ, превосходитъ всѣхъ насъ, а вѣдь ничего не можетъ быть противнѣе, какъ слышать, когда малые люди поднимаютъ шумъ изъ-за того, что имъ удалось найти въ великомъ человѣкѣ больное мѣсто, которое случайно осталось цѣлымъ на ихъ собственномъ крохотномъ тѣльцѣ. Художникъ, котораго я жду, великъ, но императоръ Адріанъ еще болѣе великъ. Ну, теперь пойди за свою перегородку, а завтра я буду твоимъ гостемъ.

    Глава одиннадцатая.Править

    Понтій накинулъ плащъ поверхъ хитона, который онъ обыкновенно носилъ во время работы, и пошелъ навстрѣчу властителю міра. Онъ былъ совершенно спокоенъ, а если сердце его билось нѣсколько быстрѣе обыкновеннаго, то это только потому, что онъ радъ былъ снова увидать этого удивительнаго человѣка, личность котораго произвела на него нѣкогда глубокое впечатлѣніе.

    Вполнѣ сознавая, что онъ сдѣлалъ все, что было въ его силахъ, и не заслуживаетъ порицанія, Понтій миновалъ длинный рядъ покоевъ и вышелъ черезъ главныя двери на дворцовый дворъ, гдѣ множество рабочихъ было занято при свѣтѣ факеловъ укладкой новыхъ мраморныхъ плитъ.

    Ни эти люди, ни ихъ надсмотрщики не обращали вниманія на лай собакъ и громкій говоръ, раздававшійся съ нѣкотораго времени подлѣ домика привратника, ибо рабочимъ и подрядчикамъ было обѣщано особое вознагражденіе, если они вымостятъ извѣстное пространство къ опредѣленному часу.

    Никто не подозрѣвалъ, кому принадлежитъ звучный мужской голосъ, разносившійся по двору со стороны воротъ.

    Императоръ былъ задержанъ неблагопріятными вѣтрами и высадился на берегъ немного позднѣе.

    Попривѣтствовавъ съ сердечною теплотой Тиціана, какъ своего дорогаго, стариннаго друга, Адріанъ вступилъ съ Антиноемъ на колесницу префекта, между тѣмъ какъ тайный секретарь его Флегонъ, врачъ Гермогенъ и рабъ Масторъ съ багажомъ, къ которому принадлежали также и походныя постели, слѣдовали за ними въ особой повозкѣ.

    Прибрежные сторожа загородили было дорогу быстро катившейся по темной улицѣ колесницѣ и огромному догу, нарушавшему своимъ лаемъ ночную тишину, но, узнавъ Тиціана, почтительно отступили въ сторону.

    Привратникъ и его жена, согласно выраженному префектомъ желанію, не ложились и какъ только пѣвецъ услыхалъ приближеніе колесницы, везшей императора, онъ поспѣшилъ растворить дворцовыя ворота. Работы, производившіяся здѣсь для исправленія попорченной мостовой, заставили Тиціана и его спутника сойти съ колесницы у воротъ и пройти около самаго домика привратника.

    Адріанъ, отъ взгляда котораго на пути не ускользало ничего, что казалось ему достойнымъ вниманія, остановился передъ открытою настежь дверью жилища Эвфоріона и заглянулъ въ уютную, украшенную цвѣтами, птицами и статуей Аполлона горницу, на порогѣ которой Дорида въ самой праздничной одеждѣ ожидала префекта. Тиціанъ, привыкшій при каждомъ посѣщеніи своемъ Лохіи обмѣниваться съ нею нѣсколькими веселыми и разумными словами, сердечно привѣтствовалъ ее.

    Маленькія собачонки уже разбрелись было по своимъ карзинкамъ, но теперь, почуявъ близость чужой собаки, онѣ съ громкимъ тявканьемъ ринулись мимо своей госпожи наружу, такъ что Дорида, отвѣчая на привѣтствіе своего ласковаго покровителя, вынуждена была не разъ крикнуть на Эфросину, Аглаю и Талію.

    — Прелестно! Очаровательно! — воскликнулъ Адріанъ, указывая на домикъ. — Идиллія! Чистѣйшая идиллія! Кто бы могъ ожидать найти такой привѣтливый, мирный уголокъ въ самомъ безпокойномъ, шумномъ городѣ имперіи!

    — Мы съ Понтіемъ были также поражены этимъ гнѣздышкомъ. и потому оставили его нетронутымъ, — сказалъ префектъ.

    — Разумные люди понимаютъ другъ друга и я вамъ искренно благодаренъ за то, что.вы пощадили этотъ домикъ, — возразилъ кесарь. — Какое благопріятное, по-истинѣ счастливое, предзнаменованіе! Граціи принимаютъ меня въ этихъ старыхъ стѣнахъ: Аглая, Эвфросина и Талія.

    — Добро пожаловать, господинъ! — воскликнула Дорида навстрѣчу префекту.

    — Мы запоздали, — сказалъ Тиціанъ.

    — Это не бѣда, — засмѣялась старушка. — Здѣсь на Лохіи мы вотъ уже съ недѣлю разучились отличать день отъ ночи, а доброе никогда не поздно.

    — А я дѣйствительно привожу сегодня съ собою прекраснаго гостя, — сказалъ Тиціанъ, — великаго римскаго архитектора, Клавдія Венатора. Онъ только нѣсколько минутъ тому назадъ сошелъ съ корабля.

    — Въ такомъ случаѣ глотокъ вина ему не повредитъ. У насъ дома есть отличное мареотійское бѣлое вино, изъ лежащаго на берегу моря сада моей дочери. Если другъ твой желаетъ сдѣлать честь скромнымъ людямъ, то я прошу его зайти къ намъ. У насъ, сударь, довольно чисто, а кубокъ я ему подамъ такой, что его не стыдно было бы подать самому императору. Кто знаетъ, что вы найдете тамъ наверху среди этого ужаснаго безпорядка!

    — Я съ удовольствіемъ принимаю твое приглашеніе, — проговорилъ Адріанъ. — Сейчасъ видно по твоему лицу, что ты угощаешь насъ охотно, а за твой домикъ тебѣ просто можно позавидовать.

    — Когда зацвѣтутъ вьющіеся розаны и жимолость, такъ будетъ еще красивѣе, — съ самодовольною улыбкой возразила Дорида, наполняя кубокъ.

    — А вотъ и вода, если ты захочешь разбавить, — прибавила она.

    Кесарь взялъ, въ руки вырѣзанный Поллуксомъ кубокъ, съ удивленіемъ осмотрѣлъ его и сказалъ, прежде чѣмъ поднести его въ губамъ:

    — Какая у тебя, матушка, прекрасная, мастерски сдѣланная вещь! Изъ чего же здѣсь долженъ пить императоръ, если привратники имѣютъ такую посуду? Кому принадлежитъ эта превосходная работа?

    — Мой сынъ вырѣзалъ для меня этотъ кубокъ въ свободные часы!

    — Онъ хорошій ваятель, — замѣтилъ Тиціанъ.

    Императоръ съ наслажденіемъ отпилъ половину кубка и поставилъ его на столъ.

    — Отличный напитокъ! — сказалъ онъ. — Благодарю тебя, матушка.

    — А я тебя за то, что ты меня называешь матерью. Нѣтъ болѣе лестнаго имени для женщины, воспитавшей троихъ дѣтей, а у меня трое такихъ, которыхъ не стыдно показать.

    — Такъ желаю тебѣ счастія съ ними, матушка! — возразилъ кесарь. — Мы еще увидимся, потому что я нѣсколько дней останусь на Лохіи.

    — Теперь, среди этой суматохи?

    — Этотъ знаменитый архитекторъ, — сказалъ, поясняя, Тиціанъ, — пріѣхалъ помочь нашему Понтію.

    — Ему не нужно ничьей помощи! — воскликнула старуха. — Онъ — человѣкъ крѣпкаго закала. Осмотрительность и энергія его, какъ говоритъ мой сынъ, не имѣютъ себѣ подобныхъ. Впрочемъ, я и сама видѣла, какъ онъ распоряжается, а я знаю толкъ въ людяхъ.

    — Что же тебѣ особенно въ немъ понравилось? — спросилъ Адріанъ, восхищенный непринужденнымъ обращеніемъ старушки.

    — Онъ ни минуты не теряетъ спокойствія духа среди этого спѣха, не говоритъ ни слишкомъ много, ни слишкомъ мало словъ, способенъ быть строгимъ, когда это нужно, и ласково обращается съ подчиненными. Чего онъ стоитъ, какъ художникъ, я оцѣнить не съумѣю, но достовѣрно знаю одно, что онъ — справедливый, хорошій человѣкъ.

    — Я самъ его знаю, — сказалъ императоръ, — и ты рисуешь его совершенно вѣрно; но мнѣ онъ, очевидно, показался строже, чѣмъ тебѣ.

    — Какъ мужчина, онъ долженъ иногда являться суровымъ, но онъ бываетъ такимъ только тамъ, гдѣ это необходимо, а насколько онъ въ состояніи быть добрымъ, это мы видимъ ежедневно. Когда приходится часто оставаться одной, невольно создаешь себѣ свои собственныя мысли, и я замѣтила, что кто очень строгъ и свысока обращается съ своими подчиненными, тотъ, значитъ, самъ не особенно великъ, потому что считаетъ необходимымъ избѣгать опасности быть сочтеннымъ за такого же бѣдняка, какъ тотъ, съ которыми онъ имѣетъ дѣло. Кто же дѣйствительно достойный человѣкъ, тотъ знаетъ, что это сейчасъ видно, если онъ станетъ обращаться съ нами даже какъ съ ровней. Такъ поступаетъ Понтій, такъ же поступаютъ и благородный намѣстникъ Тиціанъ и ты, какъ его другъ. Хорошо, что ты пріѣхалъ; но, какъ я уже сказала, архитекторъ, работающій тамъ наверху, обойдется и безъ твоей помощи.

    — Ты, кажется, не слишкомъ высокаго мнѣнія о моихъ способностяхъ. Это мнѣ жаль, потому что ты, вѣроятно, много видѣла на своемъ вѣку и научилась судить людей…

    Дорида ласково взглянула на императора своимъ умнымъ и испытующимъ взглядомъ и отвѣчала съ убѣжденіемъ въ голосѣ:

    — Ты… ты имѣешь въ себѣ нѣчто великое и очень можетъ быть, что глазъ твой увидитъ то, что ускользаетъ отъ Понтія. Есть избранники между людьми, гь которымъ музы особенно благоволятъ; къ числу ихъ ты будешь вѣчно принадлежать.

    — Что наводитъ тебя на это предположеніе?

    — Я угадываю это по твоему взгляду… Это написано на твоемъ челѣ.

    — Пророчица!…

    — Ничуть не бывало, но я мать, взростившая двухъ сыновей, которымъ небожители также даровали нѣчто особенное, чего я не въ состояніи описать. На ихъ лицахъ я какъ-то замѣтила это «нѣчто» и когда потомъ мнѣ приходилось встрѣчать то же самое у другихъ художниковъ и людей, — эти люди всегда оказывались величайшими въ своей сферѣ. Что ты въ своей области превосходишь всѣхъ остальныхъ, въ этомъ я готова поклясться!

    — Не спѣши клясться такъ скоро, — засмѣялся кесарь. — Мы еще разъ поговоримъ съ тобою, матушка, и при послѣднемъ прощаніи я спрошу тебя, не ошиблась ли ты все-таки на мой счетъ… Ну, пойдемъ Телемакъ! Тебя, кажется, особенно забавляютъ этой птицы старушки!

    Эти послѣднія слова относились въ Антиною, который переходилъ отъ одной клѣтки къ другой и съ любопытствомъ и наслажденіемъ разсматривалъ заснувшихъ теперь крылатыхъ любимицъ хозяйки.

    — Это твой сынъ? — спросила Дорида, указывая на юношу.

    — Нѣтъ, матушка. Это только мой ученикъ, но я считаю его какъ бы собственнымъ своимъ сыномъ.

    — Какой красивый малый!

    — Посмотрите, пожалуйста, наша старушка-то еще заглядывается на юношей!

    — Это мы не забываемъ до нашего сотаго года или скорѣе до той минуты, когда Парка пресѣчетъ нашу жизненную нить.

    — Каково признаніе?!

    — Дай мнѣ докончить. Мы, женщины, никогда не отучаемся радоваться, глядя на красивыхъ молодцовъ; но только, пока мы еще молоды, мы спрашивали о томъ, что могутъ они дать намъ въ замѣнъ. На старости же намъ вполнѣ достаточно, если мы можемъ оказать имъ какую-либо ласку. Слышишь ты, молодой господинъ? Ты всегда найдешь меня здѣсь, если тебѣ понадобится что-нибудь такое, чѣмъ я могу тебѣ услужить. Подобно улиткѣ, я рѣдко покидаю свой домикъ.

    — До свиданія! — воскликнулъ Адріанъ, вступая со своими спутниками на дворъ.

    Здѣсь пришлось пробираться съ трудомъ по исковерканной, изрытой мостовой.

    Тиціанъ шелъ впереди императора и Антиноя и повелитель міра могъ обмѣняться съ своимъ намѣстникомъ только нѣсколькими словами, выражавшими его удовольствіе относительно этой первой пріятной встрѣчи.

    Адріанъ осторожно подвигался впередъ и довольная улыбка играла на его губахъ.

    Сужденіе простой, умной женщины изъ народа доставило ему больше удовольствія, чѣмъ напыщенныя пѣсни, въ которыхъ воспѣвалъ его Месомедъ и другіе ему подобные, и тѣ льстивыя рѣчи, которыми обыкновенно осыпали его софисты и риторы.

    Старуха считала его за простаго художника; она не могла знать, кто онъ такой, и все-таки узнала… А что если Тиціанъ какъ-нибудь неосторожно проговорился?… Знала или догадывалась эта женщина, съ кѣмъ она имѣетъ дѣло?

    Крайняя подозрительность Адріана просыпалась все болѣе и болѣе. Онъ начиналъ считать слова жены привратника заученными, ея обращеніе и пріемъ — результатомъ предшествовавшихъ распоряженій префекта. Внезапно остановившись, онъ попросилъ Тиціана немного подождать его, а Антиноя удержать около себя собаку.

    Самъ онъ повернулъ назадъ, снова приблизился къ жилищу привратника и совершенно не по-царски, незамѣтно, подкрался къ нему.

    Остановившись передъ все еще открытою настежъ дверью домика, онъ сталъ прислушиваться къ разговору, который Дорида вела съ своимъ супругомъ.

    — Красивый мужчина! — говорилъ Эвфоріонъ. — Онъ нѣсколько похожъ на императора.

    — О, нѣтъ! — возражала Дорида. — Припомни только статую Адріана въ саду Панѳуна: выраженіе лица у нея какое-то недовольное и насмѣшливое; у архитектора же этого лобъ дѣйствительно строгій, но въ чертахъ лица его свѣтятся ласковость и доброта. Только борода заставляетъ при взглядѣ на одного вспоминать другаго. Адріанъ могъ бы порадоваться, еслибы былъ похожъ на гостя префекта.

    — Дѣйствительно, этотъ красивѣе, — какъ бы это выразиться… богоподобнѣе, чѣмъ холодная мраморная статуя, — продекламировалъ Эвфоріонъ. — Это, безъ сомнѣнія, какой-нибудь знатный вельможа, но въ то же время и художникъ. Нельзя ли какъ-нибудь подѣйствовать на него черезъ Понтія, Паппія, Аристея или кого-либо изъ извѣстныхъ живописцевъ, чтобъ онъ сыгралъ въ нашей труппѣ на торжественномъ представленіи прорицателя Калхаса? Онъ выполнилъ бы эту роль получше, чѣмъ этотъ сухощавый рѣзчикъ изъ слоновой кости, Филемонъ. Передай-ка мнѣ лиру! Я снова позабылъ начало послѣдней строфы. О, эта ужасная память!… Благодарю тебя.

    Эвфоріонъ съ силой ударилъ по струнамъ и запѣлъ своимъ все еще сносно звучащимъ, хорошо обработаннымъ, голосомъ:

    — «Сабина! Слава тебѣ, Сабина!… Слава и побѣда могущественной богинѣ Сабинѣ!..» — Еслибы только Поллуксъ былъ здѣсь, онъ тотчасъ же напомнилъ бы мнѣ настоящія слова. — "Слава, побѣдоносная слава стократной Сабинѣ!… "Какая безсмыслица! — «Слава, божественная слава побѣдоносной Сабинѣ!…» Все не такъ!… Еслибы какой-нибудь крокодилъ захотѣлъ съѣсть эту Сабину, я охотно отдалъ бы ему въ придачу этотъ свѣжій пирогъ тамъ на полкѣ!… Но постой, кажется, теперь вспомнилъ… «Слава, стократная слава могущественной богинѣ Сабинѣ!»

    Адріанъ все слышалъ ясно.

    Оставивъ Эвфоріона повторять свой стихъ двадцать и болѣе разъ, чтобы запечатлѣть его въ своей упрямой памяти, кесарь повернулся спиной къ домику привратника и быстрыми шагами вернулся въ ожидавшимъ его спутникамъ.

    Не безъ труда пробираясь между ними среди сидѣвшихъ тамъ и сямъ на полу рабочими, онъ нѣсколько разъ похлопывалъ Тиціана по плечу и наконецъ воскликнулъ, отвѣчая на привѣтствіе встрѣтившаго ихъ Понтія:

    — Я благословляю тотъ часъ, когда я рѣшился пріѣхать сюда пораньше. Хорошій вечеръ! Отличный для меня вечеръ!!

    Въ теченіе многихъ лѣтъ императоръ не чувствовалъ себя такимъ безпечнымъ и веселымъ, какъ въ этотъ вечеръ. Когда же онъ, несмотря на поздній часъ, нашелъ, что во дворцѣ еще всюду идетъ дѣятельная работа, и увидалъ, какъ много уже сдѣлано для его возобновленія, этотъ неутомимый человѣкъ не могъ удержаться, чтобы не выразить своего удовольствія и, обращаясь къ Антиною, воскликнулъ:

    — Видишь? И въ нашъ прозаическій вѣкъ съ сильною волей, прилежаніемъ и умѣньемъ можно еще дѣлать чудеса!… Объясни мнѣ, мой Понтій, какимъ образомъ воздвигъ ты эти чудовищные лѣса?

    Глава двѣнадцатая.Править

    За веселымъ вступленіемъ императора въ свое полуготовое жилище на Лохіи суждено было слѣдовать еще нѣсколькимъ не менѣе веселымъ ночнымъ часамъ.

    Понтій предложилъ ему приказать временно приготовить для него нѣсколько хорошо сохранившихся комнатъ, первоначально предназначавшихся для размѣщенія свиты. Изъ оконъ одной изъ нихъ открывался свободный видъ на гавань, городъ и островъ Антиродосъ.

    Благодаря предусмотрительности архитектора, привычнымъ рукамъ раба Мастора и множеству занятыхъ на Лохіи и пригодныхъ для всякаго рода службы рабочихъ, все было въ скоромъ времени устроено для ночнаго отдохновенія Адріана и его спутниковъ.

    Покойное ложе, присланное префектомъ для Понтія, было перенесено въ спальную императора, а въ другихъ комнатахъ поставили походныя кровати для Антиноя и остальной свиты.

    Столы, диваны и всякаго рода утварь были уже доставлены александрійскими фабриками, но лежали еще не распакованными въ тюкахъ и ящикахъ на большомъ, срединномъ, дворѣ дворца. Все это было теперь наскоро разложено и, насколько оказалось пригоднымъ, разставлено въ быстро приготовленныхъ комнатахъ.

    Прежде чѣмъ Адріанъ, сопровождаемый префектомъ, осмотрѣлъ послѣднюю комнату, гдѣ были предприняты работы для возобновленія, Понтій уже покончилъ съ своими распоряженіями и могъ сообщить Адріану утѣшительное извѣстіе, что онъ уже сегодня найдетъ удобное ложе и сносное пристанище, а завтра хорошо устроенную комнату.

    — Прекрасно, прекрасно, превосходно! — восклицалъ повелитель, осматривая свое помѣщеніе. — Право, можно подумать, что вамъ помогаютъ трудолюбивыя божества… Полей-на мнѣ воды на руки, Масторъ, а потомъ и за ужинъ! Я голоденъ, какъ собака нищаго!

    — Я думаю, мы найдемъ все, что тебѣ нужно, — возразилъ Тиціанъ, между тѣмъ какъ Адріанъ мылъ себѣ руки и украшенное бородою лицо. — Ты, вѣдь, не истребилъ всего, что мы прислали тебѣ сегодня на Лохію, мой Понтій?

    — Къ несчастію, да, — со вздохомъ отвѣчалъ архитекторъ.

    — Но я вѣдь распорядился, чтобы тебѣ прислали ужинъ на пять человѣкъ.

    — Онъ и насытилъ шесть голодныхъ художниковъ. Еслибъ я только могъ догадаться, для кого предназначалась такая обильная трапеза!… Что же теперь дѣлать? Вино и хлѣбъ есть еще тамъ въ залѣ музъ, между тѣмъ…

    — Этимъ можно и удовольствоваться, — возразилъ императоръ, вытирая лицо. — Во время дакійской войны, въ Нумидіи и нерѣдко на охотѣ я былъ доволенъ, если только не было недостатка въ томъ или другомъ.

    Лицо Антиноя, который былъ очень утомленъ и голоденъ, приняло при этихъ словахъ его повелителя озабоченное и печальное выраженіе.

    Адріанъ тотчасъ же это замѣтилъ.

    — Молодежи, — сказалъ онъ, улыбаясь, — нужно болѣе чѣмъ хлѣбъ и вино для того, чтобы жить. Вы вѣдь показывали мнѣ сейчасъ входъ въ жилище дворцоваго управителя, развѣ у него нельзя найти кусокъ мяса, сыру или что-нибудь такое?

    — Врядъ ли, — отвѣчалъ Понтій. — Этотъ человѣкъ набиваетъ свой толстый желудокъ и своихъ восьмерыхъ дѣтей хлѣбомъ и кашей. Но, во всякомъ случаѣ, спросъ — не бѣда.

    — Такъ пошли же къ нему, а насъ проводи поскорѣе въ залу, гдѣ музы сохраняютъ для меня и для него хлѣбъ и вино, которые онѣ не всегда даруютъ даже своимъ любимцамъ.

    Понтій поспѣшилъ исполнить желаніе кесаря.

    На пути въ залу музъ Адріанъ спросилъ его:

    — Развѣ здѣшній управитель въ такомъ жалкомъ положеніи, что принужденъ довольствоваться такою плохою пищей?

    — Онъ имѣетъ даровое помѣщеніе и двѣсти драхмъ жалованья въ мѣсяцъ.

    — Ну, это не такъ еще мало. Какъ его зовутъ и какого это рода человѣкъ?

    — Зовутъ его Керавномъ. Онъ стариннаго македонскаго происхожденія. Предки его съ незапамятныхъ временъ исправляли ту должность, которую онъ занимаетъ, и онъ даже утверждаетъ, что находится черезъ какую-то любовницу одного изъ Лагидовъ въ родствѣ съ вымершимъ царскимъ домомъ. Керавнъ засѣдаетъ въ совѣтѣ гражданъ и никогда не выходитъ на улицу иначе, какъ въ сопровожденіи своего раба, принадлежащаго впрочемъ къ числу тѣхъ, которыхъ торговцы невольниками даютъ на рынкѣ въ придачу покупателямъ. Толщиною своей онъ напоминаетъ откормленнаго хомяка, одѣвается какъ сенаторъ, любитель древностей и рѣдкостей, которыя онъ накупаетъ на свои послѣдніе гроши. Бѣдность онъ свою переноситъ скорѣе съ высокомѣріемъ, чѣмъ съ достоинствомъ, но въ сущности это честный человѣкъ, который можетъ быть даже полезнымъ, если умѣть съ нимъ обращаться.

    — Значитъ, порядочный чудакъ. Ты говоришь, что онъ толстъ, — что же, онъ веселаго нрава?

    — Совсѣмъ напротивъ.

    — Ну, толстые да еще угрюмые люди для меня невыносимы. Что это за огороженное мѣсто здѣсь въ залѣ?

    — За этой перегородкой работаетъ лучшій ученикъ Паппія, Поллуксъ. Это сынъ уже знакомой тебѣ четы привратниковъ. Онъ тебѣ, вѣроятно, понравится.

    — Позови-ка его! — попросилъ императоръ.

    Прежде чѣмъ архитекторъ успѣлъ исполнить это порученіе, голова ваятеля показалась надъ перегородкой.

    Молодой человѣкъ, услыхавъ голоса и шаги приближавшихся, влѣзъ на высокіе козлы, почтительно привѣтствовалъ оттуда префекта и намѣревался уже, удовлетворивъ своему любопытству, спрыгнуть на землю, когда Понтій крикнулъ ему, что архитекторъ Клавдій Венаторъ изъ Рима желаетъ съ нимъ познакомиться.

    — Это очень любезно съ его стороны, а еще болѣе съ твоей, — воскликнулъ Поллуксъ, — ибо только черезъ тебя онъ могъ узнать, что я существую на бѣломъ свѣтѣ и нѣсколько научился дѣйствовать рѣзцомъ и молоткомъ. Позволь мнѣ, господинъ, спуститься съ моего четырехногаго котурна, такъ какъ при такомъ положеніи ты вынужденъ глядѣть на меня вверхъ, а судя по тому, что мнѣ разсказывалъ Понтій о твоемъ талантѣ, это было бы несообразно.

    — Оставайся тамъ, гдѣ ты есть, — возразилъ Адріанъ. — Между товарищами по искусству не нужны никакія церемоніи. Что ты тамъ дѣлаешь за своей перегородкой?

    — Я сейчасъ отодвину одну изъ рамъ, чтобы показать тебѣ нашу Уранію. И полезно, и пріятно выслушать сужденіе человѣка, который серьезно понимаетъ дѣло.

    — Потомъ, другъ, потомъ! Сперва дай мнѣ съѣсть кусовъ хлѣба, а то жестокость моего голода легко можетъ повліять на мое сужденіе.

    Архитекторъ подалъ въ эту минуту императору подносъ съ хлѣбомъ, солью и кубкомъ вина, который только-что принесъ ему рабъ.

    — Да это пища узниковъ, Понтій! — воскликнулъ Поллуксъ, увидавъ это скудное угощеніе. — Неужели у насъ не имѣется ничего болѣе въ домѣ?

    — Вѣроятно, ты сильно помогъ опустошить блюда, присланныя мною архитектору, — замѣтилъ префектъ, грозя пальцемъ Поллуксу.

    — Ты омрачаешь сладкое воспоминаніе, — вздохнулъ ваятель съ комическою горестью. — Но, клянусь Геркулесомъ, я дѣйствительно не мало-таки потрудился въ общемъ дѣлѣ истребленія. Еслибы только… Стой! Мнѣ приходитъ въ голову мысль, достойная самого Аристотеля. Завтракъ, на который я приглашалъ тебя пожаловать завтра, благороднѣйшій Понтій, стоитъ уже совсѣмъ готовый у моей матери и можетъ быть разогрѣтъ въ нѣсколько минутъ. Не пугайся, господинъ, — дѣло идетъ о капустѣ съ сосисками, — о кушаньи, которое, какъ душа египтянина, въ состояніи возрожденія обладаетъ болѣе благородными качествами, чѣмъ при первомъ своемъ появленіи на свѣтъ.

    — Превосходно! — воскликнулъ Адріанъ. — Капуста съ сосисками!

    Улыбаясь и облизываясь, онъ отеръ рукою свои полныя губы и потомъ громко расхохотался, услыхавъ радостное, искреннее «А!», вырвавшееся изъ устъ Антиноя, ближе подошедшаго, въ эту минуту, къ перегородкѣ.

    — Нёбо и желудокъ, видно, также способны наслаждаться заманчивыми картинами будущаго, — замѣтилъ Адріанъ, указывая префекту на своего любимца.

    Онъ однако истолковалъ не вѣрно радостное восклицаніе этого послѣдняго. Названіе простаго кушанья, которое мать его въ Виѳиніи часто подавала на столѣ своего неботатаго домика, напомнило Антиною родину и дѣтскіе годы и перенесло его въ близкую его сердцу среду. Быстрое, внезапное движеніе сердца, а не только пріятное раздраженіе нёба, заставило его вскрикнуть. Онъ радовался вмѣстѣ съ тѣмъ и просто родному кушанью и ни за что не промѣнялъ бы его на самое изысканное угощеніе.

    Поллуксъ вышелъ изъ-за своей перегородки.

    — Черезъ четверть часа, — сказалъ онъ, — я возвращусь къ вамъ съ своимъ превращеннымъ въ ужинъ завтракомъ. Утолите только грубѣйшій голодъ хлѣбомъ съ солью, потому что кушанье, приготовляемое моей матушкой, должно не только насыщать, но и доставлять спокойное и разумное наслажденіе.

    — Поклонись отъ меня госпожѣ Доридѣ! — крикнулъ Адріанъ въ слѣдъ ваятелю.

    — Чудесный малый! — прибавилъ онъ затѣмъ, обращаясь къ Тиціану и Понтію, когда Поллуксъ оставилъ залу. — Мнѣ любопытно узнать, на что онъ способенъ, какъ художникъ.

    — Такъ послѣдуй за мною, — отвѣчалъ Понтій и повелъ Адріана за перегородку.

    — Что ты скажешь объ этой Ураніи? Голова музы — работы Паппія, тѣло же и одежды собственноручно вылѣплены Поллуксомъ и въ очень короткое время, только въ нѣсколько дней.

    Царственный художникъ сталъ со скрещенными на груди руками напротивъ статуи и долго глядѣлъ на нее, храня молчаніе.

    Потомъ онъ одобрительно закивалъ своей. бородатой головой.

    — Глубоко продуманное и удивительно смѣло и свободно исполненное произведеніе, — сказалъ онъ серьезно. — Какому-нибудь Фидію не пришлось бы постыдиться этого стянутаго на груди плаща. Все величественно, своеобразно и правдиво. Вѣроятно, молодой художникъ пользовался своей моделью здѣсь на Лохіи?

    — Я не видалъ никакой модели и полагаю, что вся эта фигура создана имъ изъ головы, — возразилъ Понтій.

    — Это невозможно, совершенно невозможно! — воскликнулъ императоръ тономъ знатока, который увѣренъ въ томъ, что онъ говоритъ. — Такія линіи, такія формы не въ состояніи былъ бы выдумать никакой Пракситель. Ихъ нужно было видѣть, лѣпить подъ свѣжими впечатлѣніями жизни. Мы его спросимъ объ этомъ. Для чего приготовлена эта новая глиняная масса?

    — Можетъ-быть для бюста какой-нибудь царицы изъ дона Лагидовъ. Завтра ты увидишь головку Вероники, работы нашего молодаго друга, — головку, которая, какъ мнѣ кажется, принадлежитъ къ лучшему, что когда-либо было создано въ Александріи.

    — Да что, волшебствомъ что ли занимается этотъ молодецъ? — спросилъ Адріанъ. — Изготовить въ такой короткій срокъ эту Уранію и законченную женскую головку, да это… просто-напросто невозможно.

    Понтій сообщилъ тогда императору, что Поллуксъ поставилъ заранѣе приготовленную гипсовую головку на существующій уже торсъ и, отвѣчая безъ стѣсненія на его вопросы, мало-по-малу выдалъ то, къ какимъ хитростямъ пришлось прибѣгать, чтобы придать давно заброшенному, полуразрушенному зданію приличный и въ своемъ родѣ блестящій видъ.

    Онъ откровенно сознался, что въ его работахъ имѣлась въ виду только призрачная внѣшность и вообще разговаривалъ съ Адріаномъ такъ, какъ говорилъ бы о томъ же самомъ предметѣ со всякимъ другимъ товарищемъ по искусству.

    Между тѣмъ какъ императоръ и архитекторъ оживленно бесѣдовали такимъ образомъ, а тайный секретарь Флегонъ разсказывалъ префекту о разныхъ приключеніяхъ съ ними во время ихъ путешествія, въ залѣ музъ снова появился Поллуксъ, на этотъ разъ въ сопровожденіи своего отца.

    Пѣвецъ несъ на подносѣ дымящееся кушанье, свѣжее печенье и тотъ самый пирогъ, который онъ нѣсколько времени передъ тѣмъ взялъ для жены своей со стола архитектора.

    Поллуксъ прижималъ къ груди довольно объемистый о двухъ ручкахъ кувшинъ съ мареотійскимъ виномъ, на скорую руку обвитый имъ зелеными вѣтками плюща.

    Черезъ нѣсколько минутъ императоръ уже возлежалъ на приготовленномъ для него около стола ложѣ и храбро принимался за вкусную трапезу.

    Онъ былъ въ самомъ счастливомъ расположеніи духа, усадилъ рядомъ съ собою Антиноя и тайнаго секретаря, собственноручно накладывалъ имъ изрядныя порціи на тарелки, которыя они должны были подставлять, и при этомъ увѣрялъ, что онъ дѣлаетъ это для того, чтобъ они не выловили изъ капусты самыя лакомыя сосиски.

    Мареотійское вино также заслужило его милостивое вниманіе и кубокъ его быстро осушался.

    Когда дѣло дошло наконецъ до пирога, выраженіе лица его внезапно измѣнилось.

    Наморщивъ лобъ, онъ бросилъ недовѣрчивый взглядъ на префекта.

    — Какъ могутъ эти люди имѣть такое кушанье? — серьезнымъ и строгимъ голосомъ отнесся онъ къ нему.

    — Откуда у тебя этотъ пирогъ? — спросилъ Тиціанъ пѣвца.

    — Онъ достался на мою долю отъ ужина, который архитекторъ давалъ сегодня художникамъ, — отвѣчалъ Эвфоріонъ. — Кости были отданы граціямъ, а это блюдо, оставшееся нетронутымъ, предоставлено было мнѣ самому для моей жены. Она съ удовольствіемъ предлагаетъ его знаменитому гостю Понтія.

    Тиціанъ расхохотался.

    — Вотъ какимъ образомъ, — сказалъ онъ, — объясняется, значитъ, полное исчезновеніе обильнаго ужина, присланнаго нами архитектору. Этотъ пирогъ, — дай-ка мнѣ взглянуть на него! — этотъ пирогъ былъ приготовленъ по указаніямъ Вера. Онъ вчера назвался къ намъ завтракать и научилъ моего повара приготовлять его.

    — Ни одинъ платоникъ не восхваляетъ такъ ревностно ученія своего наставника, какъ Веръ высокія достоинства этого кушанья, — сказалъ императоръ, веселость котораго немедленно возвратилась, какъ только онъ увидалъ, что и въ этомъ случаѣ нечего думать объ искусственности и намѣренной подготовкѣ сдѣланной ему встрѣчи. — Какихъ только глупостей не выдумаетъ это избалованное счастіемъ дитя! Онъ, вѣроятно, уже стряпаетъ теперь собственными руками.

    — До этого онъ еще не дошелъ, — отвѣчалъ префектъ; — но онъ велѣлъ поставить для себя въ кухнѣ ложе, растянулся на немъ и оттуда научалъ моего повара, какимъ образомъ приготовлять этотъ паштетъ, который, говорятъ, и тебѣ… я хотѣлъ сказать, который и императору очень нравится. Начинка состоитъ изъ фазана, ветчины и вымени.

    — Я раздѣляю въ этомъ вкусъ Адріана, — засмѣялся императоръ, усердно принимаясь за кусокъ хваленаго пирога. — Вы угощаете меня на славу, друзья мои, и дѣлаете меня своимъ должникомъ.

    — Какъ твое имя, молодой человѣкъ?

    — Поллуксъ.

    — Твоя Уранія, Поллуксъ, прекрасное произведеніе, но Понтій увѣряетъ, что ты будто бы выполнилъ плащъ безъ всякой модели. Я повторяю: это — просто-напросто невозможно!

    — Ты вѣрно разсудилъ. Я работалъ, глядя на дѣвушку, которая стояла передо мною.

    Императоръ взглянулъ на архитектора, какъ бы желая сказать: я это зналъ.

    — Когда же? — въ удивленіи воскликнулъ Понтій. — Я еще ни разу не видалъ здѣсь ни одного женскаго существа.

    — Недавно.

    — Но я ни на одну минуту не оставлялъ Лохіи, ни разу, не ломился отдыхать ранѣе полуночи и всякій разъ былъ снова на ногахъ задолго до восхода солнца.

    — Но между тѣмъ временемъ, когда ты засыпалъ, и тѣмъ, когда ты просыпался, проходило все-таки нѣсколько часовъ, — возразилъ Поллуксъ.

    — Молодость, молодость! — воскликнулъ императоръ и сатирическая улыбка появилась у него на губахъ. — Разлучи Дамона и Филиду желѣзными затворами, — они все-таки найдутъ другъ къ другу дорогу черезъ замочныя скважины.

    Эвфоріонъ удивленно и внимательно взглянулъ на сына, а Понтій, качая головой, поспѣшилъ замять дальнѣйшіе разспросы. Адріанъ поднялся съ своего ложа, позволилъ Антиною и тайному секретарю отправиться спать, въ ласковыхъ выраженіяхъ попросилъ Тиціана вернуться домой и привѣтствовать отъ его имени свою супругу, и потребовалъ, чтобы Поллуксъ свелъ его за свою перегородку, утверждая, что онъ не утомленъ и привыкъ довольствоваться нѣсколькими часами сна.

    Поллуксъ все болѣе и болѣе поддавался вліянію могущественной натурѣ римскаго архитектора.

    Отъ его вниманія не ускользнуло то, какъ сильно походитъ сѣдобородый римлянинъ на императора, но Понтій уже предупредилъ его объ этомъ замѣчательномъ сходствѣ: къ тому же въ глазахъ и въ очертаніи рта Клавдія Венатора было нѣчто такое, чего онъ не замѣчалъ ни на одномъ изображеніи императора.

    Когда они пробыли нѣкоторое время передъ его едва только оконченною статуей, уваженіе, которое онъ чувствовалъ къ новому гостю лохіадскаго дворца, непомѣрно увеличилось; съ серьезной откровенностью указалъ ему Адріанъ на нѣкоторыя ошибки, замѣченныя имъ въ его произведеніи, и, расхваливая достоинство быстро возникшей статуи, въ короткихъ и сильныхъ выраженіяхъ изложилъ свое собственное воззрѣніе на идею Ураніи.

    Потомъ онъ ясно и въ то же время кратко развилъ передъ Поллуксомъ, какъ, по его мнѣнію, долженъ относиться пластическій художникъ къ своимъ задачамъ.

    Сердце молодаго человѣка забилось сильнѣе; по временамъ его бросало въ холодъ и въ жаръ, ибо изъ бородатыхъ устъ этого величественнаго человѣка онъ слушалъ въ благозвучныхъ и понятныхъ выраженіяхъ тѣ самыя мысли, которыя не разъ предугадывалъ самъ и смутно чувствовалъ прежде, но для которыхъ, учась, наблюдая и творя, онъ никогда не старался найти подходящаго выраженія.

    И какъ ласково выслушивалъ великій художникъ его робкія, нерѣшительныя замѣчанія! Какія вѣскія умѣлъ онъ дѣлать на нихъ возраженія.

    Съ такимъ человѣкомъ онъ никогда еще не встрѣчался и никогда еще не преклонялся такъ охотно передъ превосходствомъ и высшею силой чужаго разума.

    Наступилъ второй часъ по-полуночи, когда Адріанъ, остановившись передъ грубо вылѣпленнымъ глинянымъ бюстомъ, спросилъ Поллукса:

    — Что будетъ изъ этого?

    — Женская головка, — отвѣчалъ тотъ.

    — Вѣроятно, головка твоей храброй натурщицы, которая смѣло пробирается ночью на Лохію?

    — Нѣтъ, знатная дама согласилась послужить мнѣ моделью.

    — Изъ Александріи?

    — О, нѣтъ! Красавица изъ свиты императрицы.

    — Какъ ее зовутъ? Я знаю всѣхъ римлянокъ.

    — Бальбиллой.

    — Бальбилла?… Есть нѣсколько женщинъ, носящихъ это имя. Какая наружность у той, о которой ты говоришь? — спросилъ Адріанъ съ плутовски-испытующимъ взглядомъ.

    — На это отвѣтить довольно трудно, — возразилъ художникъ, который, увидавъ улыбку на лицѣ своего серьезнаго, сѣдобородаго собесѣдника, снова почувствовалъ возвращеніе своей обычной веселости. — Но погоди! Ты видалъ павлиновъ, распускающихъ свой хвостъ колесомъ? Вообрази себѣ, что каждый глазокъ на хвостѣ птицы Геры обращается въ круглый, хорошенькій локонъ, помѣсти подъ это колесо очаровательное, умное дѣвичье личико съ вздернутымъ носикомъ и нѣсколько черезчуръ высокимъ лбомъ — и ты получишь представленіе о знатной дѣвушкѣ, которая позволяетъ мнѣ изваять свой бюстъ.

    Адріанъ весело разсмѣялся и, сбросивъ съ себя свой паллій, воскликнулъ:

    — Отступи немного назадъ. Я знаю эту дѣвушку, и, если я имѣю въ виду не ту, то ты мнѣ скажешь.

    Не окончивъ еще этихъ словъ, онъ запустилъ свои жилистыя руки въ мягкую глину. Какъ опытный ваятель, разминая ее, придавая ей желаемую форму, отрывая куски и снова прилѣпляя ихъ, онъ сдѣлалъ наконецъ изъ нея женское лицо съ цѣлымъ ворохомъ локоновъ надъ нимъ. Лицо это имѣло замѣчательное сходство съ лицомъ Бальбиллы, но передавало каждую изъ ея рѣзко бросающихся въ глаза особенностей въ такомъ смѣшномъ и преувеличенномъ видѣ, что Поллуксъ не зналъ, что дѣлать отъ удовольствія.

    Когда Адріанъ отступилъ наконецъ на нѣсколько шаговъ отъ своей удачной каррикатуры и потребовалъ, чтобы Поллуксъ сказалъ ему, та ли это римлянка, о которой онъ говорилъ, молодой ваятель воскликнулъ:

    — Такъ же вѣрно, что это она, какъ и то, что ты не только великій архитекторъ, но и превосходный ваятель! Бюстъ твой грубъ, но за то невообразимо, удивительно-характеристиченъ!

    Императору, казалось, пластическая шутка его доставляла большое удовольствіе, потому что онъ долго со смѣхомъ любовался за нее.

    Совершенно другія чувства волновали, очевидно, въ эти минуты архитектора Понтія.

    Съ напряженнымъ вниманіемъ и неподдѣльнымъ участіемъ прислушивался онъ въ разговору ваятеля съ Адріаномъ и слѣдилъ затѣмъ за началомъ работы этого послѣдняго.

    Позднѣе онъ отвернулся отъ произведеніи кесаря, ибо ненавидѣлъ всякое осмѣяніе прекрасныхъ формъ, которое доставляло, какъ онъ не разъ замѣчалъ, не малое удовольствіе египтянамъ.

    Ему было даже больно видѣть опозореннымъ такимъ образомъ прелестное, богато-одаренное природою, беззащитное существо, къ которому онъ чувствовалъ себя привязаннымъ узами благодарности; его мучило также и то, что это дѣлалъ такой человѣкъ, какъ императоръ.

    Онъ въ первый разъ увидалъ сегодня Бальбиллу, но уже ранѣе слышалъ отъ Тиціана, что она находится съ императрицей въ Кесареумѣ, и узналъ отъ того же префекта, что она приходится внучкой тому самому намѣстнику Клавдію Бальбиллу, который даровалъ свободу его дѣду, ученому греческому рабу.

    Съ благодарнымъ участіемъ и преданностью обошелся онъ съ нею, когда она посѣтила дворецъ. Ея веселая, живая натура радовала его и при каждомъ необдуманномъ словѣ, сказанномъ ею, ему такъ и хотѣлось предостеречь ее какимъ-нибудь знакомъ, какъ будто узы крови или старинная дружба давали ему на это право.

    Нахально-вызывающая манера, съ какой обращался съ ней легкомысленный сердцекрушитель Веръ, возмутила его до глубины души и показалась ему столь опасной, что долго послѣ того, какъ благородные посѣтители покинули Лохію, онъ все еще думалъ о ней, давая себѣ слово, по мѣрѣ силъ, охранять внуку благодѣтеля его рода.

    Онъ считалъ своей священною обязанностью оберегать и защищать дѣвушку, представлявшуюся его воображенію легкою, прекрасною пѣвчею птичкой.

    Каррикатура, быстро изваянная императоромъ, показалась ему поруганіемъ надъ тѣмъ, что должно было почитаться особенно святымъ.

    А сѣдѣющій властелинъ все еще продолжалъ стоять передъ своимъ уродливымъ произведеніемъ и неустанно наслаждаться имъ.

    Это было больно для Понтія, ибо, какъ и всѣмъ благороднымъ натурамъ, ему тяжело было находить нѣчто мелкое, обыденное въ характерѣ человѣка, на котораго онъ взиралъ доселѣ какъ на великое, необычайное явленіе.

    Какъ художникъ, императоръ не долженъ бы оскорблять такимъ образомъ красоты, а какъ человѣкъ — беззащитной невинности.

    Въ душѣ архитектора, который принадлежалъ до этого вечера къ числу горячихъ поклонниковъ кесаря, шевельнулось теперь чувство какой-то непріязни къ нему и онъ даже обрадовался, когда Адріанъ заявилъ о своемъ желаніи отправиться на отдыхъ.

    Въ приготовленной для него комнатѣ императоръ нашелъ все, что онъ привыкъ видѣть у себя въ опочивальнѣ.

    — Такого пріятнаго вечера мнѣ ни разу не случилось провести вотъ уже много лѣтъ, — сказалъ онъ въ то время, какъ Масторъ раздѣвалъ его, зажигалъ ему ночную лампочку и поправлялъ подушки. — Хорошо ли постлали постель Антиною?

    — Такъ же, какъ въ Римѣ.

    — А собака?

    — Я положу для нея коврикъ въ галлереѣ, передъ твоимъ порогомъ.

    — Накормили ее?

    — Да, ей дали костей, хлѣба и воды.

    — Надо надѣяться, и ты не забылъ поужинать?

    — Я не былъ голоденъ, — хлѣба и вина было въ изобиліи.

    — Завтра насъ угостятъ получше… Ну, покойной ночи. Будьте осторожны въ своихъ словахъ, чтобы какъ-нибудь не выдать моего присутствія. Нѣсколько дней провести здѣсь въ совершенномъ покоѣ — это было бы безподобно!

    Съ этими словами кесарь повернулся къ стѣнѣ и скоро задремалъ.


    Рабъ Масторъ также прилегъ отдохнуть, положивъ предварительно передъ дверью спальни своего повелителя коверъ для молосской собаки Адріана.

    Голова его склонилась на щитъ, обтянутый толстою бычачьей кожей. Неудобно было это ложе, но Масторъ уже много лѣтъ не имѣлъ лучшаго, и все-таки покоился обыкновенно тѣмъ же безмятежнымъ сномъ, какимъ онъ спалъ бывало въ дѣтствѣ. Но сегодня сонъ летѣлъ отъ него прочь, и онъ время отъ времени дотрогивался рукою до своихъ широко-открытыхъ глазъ, чтобъ осушить соленую жидкость, которая поминутно наполняла ихъ.

    Долгое время онъ мужественно удерживался отъ слезъ, ибо императоръ любилъ видѣть вокругъ себя только веселыя лица и даже какъ-то разъ сказалъ, что собственно ради веселыхъ глазъ его онъ и довѣрилъ ему заботы о своей особѣ.

    Бѣдный веселый Масторъ!

    Онъ былъ только рабъ, но и у него было сердце, открытое для радости и горя, для веселья и печали, для ненависти и любви!

    Когда онъ былъ еще ребенкомъ, деревня, въ которой родился и росъ, досталась въ руки непріятелей его племени.

    Онъ и его братъ были проданы въ рабство сначала въ Малую Азію, а впослѣдствіи, такъ какъ оба они были особенно красивые бѣлокурые мальчики, ихъ отвезли въ Римъ.

    Тамъ они были куплены для императора.

    Мастора взяли въ услуженіе къ самому Адріану, а брата его заставили работать, въ саду.

    Обоимъ недоставало только свободы и ничто не мучило ихъ кромѣ тоски по родинѣ.

    Но и эта тоска исчезла безслѣдно, когда онъ женился на дочкѣ несвободнаго смотрителя императорскихъ садовъ.

    Это была живая, маленькая женщина, съ огненными глазами, обращавшая на себя вниманіе всякаго прохожаго.

    Бѣдному рабу служба его оставляла не много времени для того, чтобы радоваться на свою хорошенькую подругу и двухъ дѣтей, которыхъ она ему родила, но самая мысль, что она принадлежитъ ему, уже дѣлала его счастливымъ и онъ спокойно отправлялся съ своимъ повелителемъ на охоту или странствовалъ по необъятной имперіи.

    Уже семь мѣсяцевъ онъ не получалъ однако никакого извѣстія о своихъ домашнихъ; въ Пелузіумѣ пришло наконецъ письмо къ нему, которое вмѣстѣ съ посланіями, назначенными для императора, было отправлено изъ Остіи въ Египетъ.

    Онъ не умѣлъ читать, а императоръ покинулъ Пелузіумъ съ такою поспѣшностью, что онъ только уже на Лохіи могъ добиться того, чтобы познакомиться съ содержаніемъ письма.

    Передъ отходомъ ко сну Антиной прочиталъ ему нѣсколько строкъ, написанныхъ для брата его общественнымъ писцомъ. Въ строкахъ этихъ заключалось извѣстіе, которое должно было сокрушить даже сердце раба.

    Его прекрасная, маленькая жена бѣжала изъ его дома и скиталась теперь по бѣлому свѣту съ какимъ-то корабельнымъ мастеромъ изъ Греціи; старшій мальчикъ его, любимецъ отца, умеръ, а его бѣлокурая, хорошенькая малютка Туллія, съ бѣлыми зубками, пухленькими ручонками и розовыми пальчиками, которыми она такъ часто принималась ласково гладить или ерошить его коротко-остриженную голову, — его маленькая дочка помѣщена въ тотъ жалкій домъ, подъ низкою кровлей котораго воспитываются дѣти умершихъ рабовъ.

    Не далѣе какъ два часа тому назадъ воображенію его рисовался собственный его домашній очагъ и кругъ любимыхъ имъ существъ, а теперь все, все это безвозвратно погибло… Но какъ, однако, ни былъ силенъ ударъ жестокой судьбы, какъ ни грызла сердце его лютая скорбь, онъ не смѣлъ ни рыдать, ни стонать; онъ не рѣшался даже повернуться съ лѣваго бока на правый, ибо сонъ его господина былъ чутокъ и малѣйшій шорохъ могъ разбудить его.

    Какъ прежде, такъ и теперь придется ему при солнечномъ восходѣ съ веселымъ лицомъ привѣтствовать императора… И все-таки ему казалось, что онъ непремѣнно долженъ погибнуть, погибнуть вмѣстѣ съ поруганнымъ своимъ очагомъ и такъ внезапно, такъ быстро скрывшимся отъ него счастіемъ…

    Горе рвало его сердце на части, но онъ не стоналъ и не двигался.

    Глава тринадцатая.Править

    Дочь Керавна провела почти такую же безсонную ночь, какъ и рабъ Масторъ.

    Тщеславное желаніе отца, чтобъ Арсиноя, наравнѣ съ дочерьми богатыхъ гражданъ, приняла участіе въ общественныхъ играхъ, устраиваемыхъ въ честь императора, наполняло сердце ея новою боязнью.

    Это былъ рѣшительный ударъ, долженствовавшій разрушить въ конецъ зданіе ихъ призрачнаго благосостоянія, и безъ того построеннаго на пескѣ, и ввергнуть ея домашнихъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ и ее самое въ нищету и позоръ.

    — Что станется, — думала она, «когда продастся послѣдняя цѣнная вещь въ дому, когда кредиторы, не стѣсняясь присутствіемъ императора, рѣшатся приступить въ описи имущества или даже посадятъ ея отца въ долговую тюрьму? Что тогда будетъ? Безъ сомнѣнія, другой заступитъ его мѣсто, а она съ сестрами станетъ жертвою нищеты».

    Арсиноя лежала теперь рядомъ съ нею и спала такъ же безмятежно, какъ и слѣпой Геліосъ и другія маленькія дѣти.

    Селена, передъ отходомъ во сну, насколько умѣла краснорѣчиво, пыталась убѣдить неразумную дѣвушку поступить такъ же, какъ и она, объявивъ отцу о своемъ нежеланіи принимать участіе въ празднествахъ. Но напрасно: Арсиноя сперва запальчиво не хотѣла ее слушать, потомъ расплакалась и, наконецъ, упрямо заявила, что всѣхъ совѣтовъ не переслушаешь и что она не имѣетъ никакого права воспрещать ей то, что разрѣшилъ отецъ.

    Увидавъ, что сестра такъ спокойно спитъ съ нею рядомъ, Селенѣ захотѣлось разбудить ее, но она не сдѣлала этого; ей было не ново одной переносить всю тяжесть семейныхъ заботъ, а къ тому же стараться уговорить сестру былъ бы напрасный трудъ, такъ какъ Арсиноя обрывала ее на всякой такой попыткѣ.

    Ласкою отъ нея всего можно было добиться, но Селена при каждомъ увѣщаніи давала ей чувствовать свое превосходство, основанное на ея старшинствѣ и заботахъ о семьѣ.

    Такимъ образомъ не было дня, чтобы между этими, столь различными по характеру, но однако любящими другъ друга, сестрами дѣло обходилось безъ спора и слезъ.

    Арсиноя всегда первая протягивала руку примиренія, но Селена на это рѣдко употребляла болѣе ласковыя выраженія, чѣмъ: «Ну, отстань!» — Или: «Знаю ужь тебя!»

    Судя по внѣшности, можно бы подумать, что онѣ не любятъ другъ друга, и эта кажущаяся холодность иногда сопровождалась и словами, которыя могли бы показаться враждебными. Сотни разъ сестры шли спать безъ пожеланія одна другой «доброй ночи» и еще чаще не здоровались, встрѣчаясь въ первый разъ утромъ.

    Арсиноя любила поговорить, но въ присутствіи сестры всегда бывала молчалива.

    Селена мало чему радовалась. Арсиноя же, наоборотъ, радовалась всему, что только можетъ веселить молодость.

    Старшая дочь управителя заботилась о настоятельныхъ нуждахъ дѣтей, хлопотала объ ихъ пищѣ и платьѣ. Младшая заботилась объ ихъ играхъ и куклахъ.

    Первая охраняла и окружала ихъ серьезною заботливостью, но видѣла въ каждомъ небольшомъ проступкѣ ребенка зародышъ будущихъ дурныхъ наклонностей. Другая сама подбивала ихъ на шалости, но была добродушна и достигала поцѣлуями и ласковыми словами несравненно большихъ результатовъ, чѣмъ Селена своими безпрестанными выговорами.

    Эта послѣдняя должна была звать дѣтей, когда она желала чего-нибудь отъ нихъ. Увидавъ же Арсиною, дѣти сами со всѣхъ ногъ бѣжали ей на встрѣчу и радостныя лица ихъ показывали, какъ сильно они любили ее.

    Все это очень огорчало Селену и ей казалось большою несправедливостью, что сестра за баловство получала отъ дѣтей болѣе ласкъ, чѣмъ она за заботу, стараніе и тяжелую работу, за которою часто проводила безсонныя ночи.

    Но дѣти однако не такъ несправедливы. Конечно, они платятъ сердцемъ, а не головой; но у того, кто ихъ любитъ, не останутся никогда въ долгу.

    Въ эту ночь, казалось, сердце Селены мало волновали родственныя чувства, когда она смотрѣла на спящую сестру, послѣднія слова которой передъ отходомъ ко сну были довольно недружественны. Но, несмотря на кажущуюся холодность, сестеръ соединяло теплое чувство, и еслибы кто-нибудь только попробовалъ затронуть хоть единымъ словомъ одну передъ другой, то онъ скоро убѣдился бы, какое тѣсное внутреннее общеніе существуетъ между этими столь различно созданными сердцами.

    Но ни одна девятнадцатилѣтняя дѣвушка не проводитъ совершенно безсонной ночи, какъ бы ни металась она на ложѣ подъ бременемъ докучливыхъ заботъ.

    Селену по временамъ одолѣвала дремота и ей каждый разъ видѣлась во снѣ сестра. Сперва снилась ей Арсиноя одѣтая царицей; за нею бѣгутъ нищія дѣти и осыпаютъ ее бранью. Вотъ видится ей, что на площадкѣ предъ балкономъ она развязно болтаетъ съ Поллуксомъ и наконецъ разбиваетъ на мелкіе куски бюстъ матери. Потомъ ей представилась картина изъ ихъ ранняго дѣтства: сама она играетъ въ саду привратника съ его сыномъ; они лѣпятъ изъ песку пироги, а Арсиноя занимается тѣмъ, что разрушаетъ ногами ихъ работу.

    Прекрасная, блѣдная дѣвушка уже давно не знала крѣпкаго, покойнаго, освѣжающаго сна юности. Сладкая дремота чаще посѣщаетъ людей, проводящихъ день въ бездѣйствіи, чѣмъ людей чрезмѣрно устающихъ, къ числу которыхъ принадлежала и Селена.

    Каждую ночь она видѣла сны, но почти всегда грустные; часто просыпалась она, испугавшись своего собственнаго болѣзненнаго стона, или нарушала громкимъ крикомъ сладкій сонъ Арсинои.

    Отца ея никогда не тревожили эти крики, такъ какъ онъ начиналъ храпѣть, какъ скоро засыпалъ, и переставалъ только проснувшись утромъ.

    Селена раньше всѣхъ въ домѣ принималась за работу. Даже рабы — и тѣ вставали позднѣе ея.

    Сегодня приближеніе утра показалось для бѣдной дѣвушки, проведшей безсонную ночь, какимъ-то избавленіемъ.

    Было еще совершенно темно, но она знала, что сентябрское утро не заставитъ долго ждать себя. Не обращая вниманія на другихъ спящихъ и не заботясь о томъ, чтобы ходить и дѣлать различныя вещи не производя шума, она зажгла ночникомъ лампочку, умылась, убрала свои волосы и постучалась въ дверь стараго слуги.

    Услыхавъ въ отвѣтъ сказанныя соннымъ голосомъ слова: «Сейчасъ!» и «Да слышу же!» — она вошла въ комнату отца и взяла тамъ кружку, чтобы принести ему свѣжей воды.

    Лучшій источникъ дворца находился на небольшой террасѣ въ западной его части. Онъ снабжался городскимъ водопроводомъ и состоялъ изъ пяти мраморныхъ фигуръ миѳическихъ животныхъ, изображавшихъ лошадей съ рыбьими хвостами, на которыхъ утверждена была раковина; въ ней покоился бородатый водяной богъ, а изъ мраморныхъ ноздрей лошадиныхъ головъ брызгала вода въ большой резервуаръ, переполнившійся въ теченіе вѣковъ прядями зеленыхъ водорослей.

    Чтобы достигнуть этого источника, Селена должна была пройти черезъ галлерею, къ которой примыкали покои императора и его свиты.

    Она знала, что архитекторъ изъ Рима прибылъ на Лохію, такъ какъ послѣ полуночи къ ней приходили просить для него хлѣба и соли; но въ какую комнату его помѣстили, ей никто не сказалъ.

    Когда сегодня она пошла дорогой, которою привыкла изо дня въ день ходить за водой, ее невольно охватилъ какой-то страхъ, — ей показалось, что не все здѣсь такъ, какъ было прежде. Тихо и боязливо поставила дѣвушка ногу на послѣднюю ступень лѣстницы, ведущей въ галлерею, и, съ безпокойствомъ озираясь вокругъ, подняла выше свѣтильникъ, чтобы посмотрѣть, откуда слышался шорохъ.

    Но вдругъ она увидала нѣчто ужасное, по мѣрѣ приближенія походившее на собаку, но гораздо и гораздо больше ея. Отъ страха въ ней застыла кровь; нѣсколько мгновеній стояла она какъ вкопанная и чувствовала только, что доносившееся до нея рычаніе не обѣщало ничего хорошаго.

    Наконецъ, собравъ въ себѣ остатки силъ, Селена обратилась въ бѣгство, но въ это самое мгновеніе раздался за нею громкій, свирѣпый лай и она услыхала быстрые прыжки чудовища, которое гналось за нею по каменнымъ плитамъ галлереи.

    Дѣвушка почувствовала сильный ударъ; кувшинъ выпалъ у нея изъ рукъ, разбившись въ мелкія дребезги, и она упала, придавленная къ землѣ какою-то отвратительною теплою и грубою массой.

    Ея жалобный вопль глухо отозвался въ каменныхъ стѣнахъ корридора и разбудилъ спящихъ въ сосѣднихъ покояхъ.

    — Посмотрите, что тамъ случилось! — воскликнулъ Адріанъ, обращаясь къ своему рабу, который, вскочивъ, уже схватилъ мечъ и щитъ.

    — Вѣроятно, Аргусъ напалъ на женщину, проходившую мимо, — отвѣчалъ Масторъ.

    — Такъ скорѣе же бѣги и оттащи его, но не бей, — крикнулъ ему въ слѣдъ императоръ: — онъ выполнилъ только свою обязанность.

    Рабъ бросился исполнять приказаніе, громко клича по имени собаку.

    Но другой уже успѣлъ предупредить его. Антиной, комната котораго находилась всего ближе къ мѣсту происшествія, услыхавъ лай Аргуса и крикъ Селены, поспѣшилъ отогнать дога, страшно злаго, въ особенности на-сторожѣ въ темнотѣ. Прежде чѣмъ появился Масторъ, юноша успѣлъ уже оттащить собаку. Бѣдная дѣвушка лежала на ступеняхъ лѣстницы, между тѣмъ какъ Аргусъ рычалъ и скалилъ на нее зубы.

    Собака, успокоенная ласковыми словами своихъ друзей, тихо отошла въ сторону, грустно повѣсивъ морду.

    Антиной сталъ на колѣни передъ лежавшей безъ чувствъ Селеной. Слабый свѣтъ просыпавшагося утра падалъ на нее черезъ широкое окно. Испуганно глядѣлъ юноша на смертельно-блѣдное лицо дѣвушки. Онъ поднималъ ея обезсилѣвшія руки, думая найти слѣды крови на ея свѣтлой одеждѣ. Но крови нигдѣ не было.

    Убѣдившись по движенію губъ, что она дышетъ, Антиной сказалъ Мастору:

    — Аргусъ, кажется, только повалилъ, но не укусилъ дѣвушку. Она потеряла сознаніе. Сбѣгай скорѣе въ мою комнату и принеси голубой флаконъ изъ ящика съ мазями. Кстати захвати также и кружку воды.

    Рабъ свистомъ позвалъ за собою собаку и поспѣшилъ исполнить приказаніе.

    Между тѣмъ Антиной, стоя на колѣняхъ передъ лежавшей безъ признаковъ жизни молодою дѣвушкой, рѣшился приподнять ея голову, украшенную мягкими, роскошными волосами.

    Какъ очаровательны и благородны были ея тонкія, какъ бы высѣченныя изъ мрамора, черты! Съ какимъ состраданіемъ смотрѣлъ юноша на судорожное передергиваніе ея губъ и какъ счастливъ былъ любимецъ императора, что на его долю выпало помочь бѣдной дѣвушкѣ.

    — Очнись, очнись же! — воскликнулъ онъ, обращаясь къ Селенѣ, но она продолжала лежать безъ движенія.

    — Очнись же! — воскликнулъ онъ съ еще большею нѣжностію и силой.

    Но она не слыхала его и не пошевельнулась даже, когда онъ, покраснѣвъ немного въ лицѣ, поправилъ на ея обнаженныхъ плечахъ пеплумъ, сорванный догомъ.

    Въ это время явился Масторъ и, вручивъ юношѣ голубой флаконъ и воду, быстро удалился, сказавъ:

    — Мнѣ некогда, — императоръ зоветъ.

    Антиной намочилъ лобъ дѣвушки живительною влагой, далъ ей вдохнуть въ себя сильный запахъ эссенціи, содержавшейся во флаконѣ, и воскликнулъ съ новою силой:

    — Очнись, очнись же наконецъ!

    Селена открыла немного ротъ, показавъ свои бѣлоснѣжные зубы. Въ губахъ ея не было ни кровинки. Густыя рѣсницы, закрывавшія ея глаза, тихо приподнялись.

    Юноша, глубоко вздохнувъ, поставилъ на полъ кружку и флаконъ, желая помочь ей приподняться, но она вдругъ быстро вскочила и, въ смертельномъ страхѣ обнявъ руками его шею, воскликнула:

    — Спаси, Поллуксъ, спаси меня! Чудовище хочетъ меня поглотить!

    Антиной въ испугѣ старался освободить руки дѣвушки, но онѣ уже снова безсильно упали.

    Черезъ нѣсколько мгновеній Селена тряслась какъ бы въ лихорадкѣ. Потомъ снова приподняла руки, приложила ихъ къ вискамъ и, устремивъ на юношу полный смущенія и страха взоръ, тихо спросила его:

    — Что это? Кто ты такой?

    Юноша быстро всталъ и, помогая ей приподняться на ноги, сказалъ:

    — Благодареніе богамъ, что ты жива! Наша громадная молосская собака свалила тебя съ ногъ. Она страшно зла.

    Селена стояла теперь передъ Антиноемъ. Ею снова овладѣлъ страхъ.

    — Больно тебѣ? — спросилъ юноша.

    — Да, — отвѣчала она глухо.

    — Собака укусила тебя?

    — Не думаю. Но подыми вотъ тамъ пряжку, — она выпала изъ моего пеплума.

    Антиной тотчасъ же исполнилъ ея желаніе и Селена, укрѣпивъ одежду на плечѣ, снова спросила его:

    — Кто ты такой и какимъ образомъ собака эта очутилась во дворцѣ?

    — Она принадлежитъ… она принадлежитъ намъ. Мы прибыли сюда вчера поздно вечеромъ и Понтій…

    — Значитъ ты пріѣхалъ изъ Рима вмѣстѣ съ архитекторомъ?

    — Да. Но кто ты сама?

    — Я — Селена, дочь дворцоваго управителя Керавна.

    — А кто такое этотъ Поллуксъ, котораго ты призывала на помощь, очнувшись отъ обморока?

    — А зачѣмъ тебѣ это знать?

    Юноша покраснѣлъ и въ смущеніи отвѣчалъ:

    — Я испугался, когда ты съ его именемъ на губахъ такъ порывисто бросилась впередъ, послѣ того какъ мнѣ удалось, съ помощью холодной воды и этой эссенціи, привести тебя въ чувство.

    — Я бы и такъ пришла въ себя. Теперь я уже сама могу идти. Но мнѣ кажется, что тотъ, кто приводитъ въ чужой домъ злобныхъ собакъ, долженъ былъ бы получше ихъ стеречь. Привяжи покрѣпче своего дога, а то мои маленькія сестры проходятъ здѣсь, когда идутъ гулять. Благодарю тебя за помощь. Но гдѣ же кувшинъ?

    Съ этими словами Селена оглянулась кругомъ, ища сосудъ, который такъ любила ея покойная мать. Увидавъ его осколки, она глухо зарыдала и наконецъ воскликнула гнѣвнымъ голосомъ:

    — Это безсовѣстно!

    Сказавъ это, она поворотилась къ Антиною спиной и пошла по направленію къ комнатамъ отца, осторожно наступая на болѣвшую ногу.

    Юноша молчаливо смотрѣлъ на стройную фигуру удалявшейся дѣвушки. Ему хотѣлось идти за нею, выразить, какъ глубоко трогаетъ его случившееся съ нею несчастіе, объяснить ей наконецъ, что собака принадлежитъ не ему, но другому. Но онъ не посмѣлъ сдѣлать этого.

    Давно уже Селена скрылась изъ виду, а Антиной все еще стоялъ на прежнемъ мѣстѣ. Наконецъ, овладѣвъ собою, онъ тихо побрелъ въ свою комнату, сѣлъ на ложе и задумчиво сталъ смотрѣть на полъ.

    Въ такомъ положеніи находился онъ, пока не позвалъ его императоръ.

    Селена, во все продолженіе разговора, едва удостоила его взглядомъ. Она чувствовала теперь боль не только въ лѣвой ногѣ, но и въ затылкѣ, гдѣ находилась зіяющая рана, кровь изъ которой задерживали ея густые волосы. Бѣдная дѣвушка плакала.

    Тихимъ и усталымъ шагомъ взошла она въ комнату, гдѣ отецъ теперь дожидался ея.

    Онъ привыкъ къ тому, чтобы дочь приходила къ нему по утрамъ аккуратно въ одинъ и тотъ же часъ, и такъ какъ сегодня она опоздала, то онъ не придумалъ ничего лучшаго для занятія, какъ ворчать и побранивать Селену себѣ подъ носъ. Когда она наконецъ явилась, онъ сейчасъ же замѣтилъ, что въ рукахъ у нея не было кувшина, и спросилъ недовольнымъ голосомъ:

    — Что же, сегодня воды мнѣ такъ и не будетъ?

    Дѣвушка покачала головой и, опустившись на стулъ, тихо заплакала.

    — Что съ тобою? — спросилъ управитель.

    — Кувшинъ разбился, — отвѣчала она грустно.

    — Нужно поосторожнѣе обращаться съ дорогими вещами, — ворчалъ Керавнъ. — Ты вотъ все жалуешься, что денегъ нѣтъ, а сама разбиваешь чуть ли не половину всей хозяйственной утвари.

    — Я была сбита съ ногъ, — отвѣчала Селена, утирая слезы,

    — Сбита съ ногъ? Кѣмъ же это? — спросилъ управитель, тихо вставая съ мѣста.

    — Злою собакой архитектора, прибывшаго вчера вечеромъ изъ Рима. Онъ почивалъ на Лохіи и мы посылали ему ночью хлѣба и соли.

    — И онъ натравливаетъ свою собаку на мое дитя! — воскликнулъ управитель дворца, сверкая глазами.

    — Собака была одна въ галлереѣ, когда я взошла въ нее.

    — Она укусила тебя?

    — Нѣтъ, чудовище только повалило меня и страшно скалило зубы… Это было ужасное мгновеніе!

    — Проклятый бродяга! — бранился Керавнъ. — Я покажу ему, какъ вести себя въ чужомъ домѣ.

    — Оставь, прошу тебя! — говорила Селена, увидавъ, что отецъ уже собирается надѣвать желтый палліумъ. — Что случилось, того уже не воротишь, ссора же и непріятности могутъ лишь повредить тебѣ.

    — Негодяи! И что за нахальный народъ: приходятъ и располагаются въ моемъ дворцѣ, точно у себя дома, съ своими кусающимися дворнягами! — не унимался управитель, не слушая словъ дочери и расправляя складки своего палліума.

    — Арсиноя! — прогремѣлъ онъ. — Да услышитъ ли она меня наконецъ!?

    Когда дѣвушка появилась, онъ приказалъ ей разогрѣть щипцы для завивки волосъ.

    — Они уже давно разогрѣты. Пойдемъ со мною въ кухню, — отвѣчала она.

    Керавнъ послѣдовалъ за нею и позволилъ завивать свои крашенные волосы, умащая ихъ благовоннымъ масломъ.

    При этой операціи управителя окружили маленькія дѣти, дожидавшіяся киселя, даваемаго имъ обыкновенно въ это время Селеной. На ихъ утреннее привѣтствіе отецъ ласково отвѣчалъ лишь наклоненіемъ головы, такъ какъ Арсиноя крѣпко держала въ щипцахъ его волосы. Только одного слѣпаго Геліоса, хорошенькаго мальчика лѣтъ шести, онъ привлекъ къ себѣ и поцѣловалъ въ щёку. Керавнъ съ особенною нѣжностью любилъ этого ребенка, лишеннаго драгоцѣннѣйшаго органа чувствъ, но, несмотря на то, постоянно веселаго. Онъ разсмѣялся даже, когда мальчикъ, вертясь около сестры, махавшей щипцами, спросилъ его:

    — Знаешь, отецъ, отчего меня иногда сердитъ то, что я ничего не вижу?

    — Ну? — съ любопытствомъ спросилъ управитель.

    — Я хотѣлъ бы хоть разъ увидать тебя въ красивыхъ кудряхъ, которыми украшаетъ тебя Арсиноя.

    Но веселость управителя исчезла, когда Арсиноя прервала свое занятіе и спросила его полушутя, полусерьезно:

    — Что же ты рѣшилъ для пріема императора, отецъ? Я каждый день такъ прекрасно тебя украшаю, но на этотъ разъ, наоборотъ, ты меня будешь украшать.

    — Увидимъ, — отвѣчалъ уклончиво Керавнъ.

    — Знаешь ли? — продолжала дѣвушка послѣ небольшой паузы, защемивъ въ щипцы послѣдній локонъ, — сегодня ночью я все обдумала: если намъ не посчастливится собрать денегъ на мое платье, то можно…

    — Что?

    — Селена также ничего не имѣетъ противъ.

    — Противъ чего?

    — Ты опять разсердишься.

    — Ну, говори же!

    — Ты платишь вѣдь подати наравнѣ съ другими гражданами?

    — Что-жь изъ этого?

    — Да то, что ты также можешь кое-что требовать отъ города.

    — Для чего?

    — А для того, чтобы заплатить за мое платье для праздника, устраиваемаго въ честь императора городомъ. Милостей, конечно, мы не должны принимать, но было бы неблагоразумно отказываться отъ того, что предлагаетъ намъ богатый городъ, — это значило бы дарить городу деньги.

    — Да замолчишь ли ты? — воскликнулъ Керавнъ въ сильномъ волненіи, тщетно стараясь припомнить выраженіе, которымъ не далѣе какъ вчера онъ опровергнулъ такого же рода воззрѣніе. — Молчи и жди, пока я самъ не заговорю съ тобой объ этомъ.

    Арсиноя, въ сильномъ неудовольствіи, бросила щипцы на столъ, съ котораго они звеня упали на каменный полъ.

    Отецъ ея пошелъ изъ кухни во внутреннія комнаты.

    Тамъ нашелъ онъ Селену лежащею на его ложѣ. Рабыня прижимала мокрый платокъ къ ея затылку, другой же лежалъ на обнаженной лѣвой ногѣ дѣвушки.

    — Ранена!? — воскликнулъ Керавнъ, испуганно водя глазами.

    — Посмотри только, какая опухоль! — шамкала старуха на ломанномъ греческомъ языкѣ, взявшись своею черною рукой за бѣлоснѣжную ногу Селены и показывая ее управителю. — Тысяча богатыхъ матронъ не могутъ похвалиться такою маленькою рукой, какъ эта нога. Бѣдная, бѣдная ножка!

    Съ этими словами старуха прильнула губами къ ногѣ дѣвушки.

    Селена отстранила старуху и, оборотившись къ отцу, сказала:

    — Рана на затылкѣ не велика и о ней нечего говорить, но тѣло и жилы на ступнѣ припухли и я чувствую боль, наступая на ногу. Когда я упала, то, вѣроятно, ушиблась о каменныя ступени лѣстницы.

    — Да это неслыханно! — воскликнулъ Керавнъ, которому кровь снова бросилась въ голову. — Подожди же, я покажу имъ.

    — Нѣтъ, нѣтъ, — просила Селена, — лучше попроси ихъ учтиво запереть или посадить на цѣпь злую собаку, чтобъ она не могла сдѣлать вреда дѣтямъ.

    При послѣднихъ словахъ въ голосѣ ея послышался испугъ, такъ какъ сегодня ей почему-то казалось особенно вѣроятнымъ, что отецъ лишится мѣста, потерю котораго она уже давно считала возможной.

    — Нѣтъ, благодарю покорно… Въ отвѣтъ на все, что здѣсь случилось, да говорить еще имъ любезности! — запальчиво отвѣчалъ Керавнъ, которому казалось, что съ нимъ случилось что-то неслыханное.

    Онъ вышелъ изъ комнаты, не обращая вниманія на просьбу Селены — не сердиться и не выходить изъ себя.

    Въ передней управитель встрѣтилъ стараго раба; онъ велѣлъ ему взять палку, идти впередъ и доложить о немъ гостю архитектора Понтія, который жилъ въ одномъ изъ помѣщеній сбоку корридора, ведущаго къ источнику.

    Въ такомъ видѣ посѣщеніе новоприбывшаго было сообразно съ его достоинствомъ и имѣло еще ту выгоду, что рабъ первый долженъ былъ встрѣтиться съ догомъ.

    Приближаясь къ цѣли своего путешествія, управитель былъ твердо намѣренъ высказать всю правду дерзкому пришельцу, явившемуся сюда, чтобы нарушать покой дома, дозволяя собакамъ сбивать съ ногъ его домашнихъ.

    Глава четырнадцатая.Править

    Адріанъ спалъ хорошо, и хотя немного, но достаточно, чтобъ освѣжить свой усталый умъ.

    Перейдя въ другую комнату, онъ подошелъ къ окну, занимавшему болѣе половины западной стѣны, изъ котораго открывался видъ на море.

    Двѣ высокія колонны изъ темнокраснаго, съ бѣлымъ накрапомъ, порфира и позолоченными коринѳскими капителями возвышались справа и слѣва широкаго подоконника.

    Императоръ, прислонясь къ одной изъ колоннъ, сталъ гладить собаку, бдительность которой порадовала его. Какое ему было дѣло до того, что она такъ напугала бѣдную дѣвушку.

    У другой колонны, поставивъ ногу на низкій подоконникъ, стоялъ Антиной, наклонившись всѣмъ корпусомъ въ комнату и опираясь подбородкомъ на руку, локоть которой покоился на его колѣнѣ.

    — Какой удивительный человѣкъ этотъ Понтій! — сказалъ Адріанъ, указывая рукой на коверъ, покрывавшій узкую стѣну комнаты. — Эта ткань сдѣлана по образцу, который я самъ когда-то нарисовалъ и велѣлъ приготовить изъ мозаики. Вчера еще неизвѣстно было, что эта комната предназначается мнѣ, — слѣдовательно, коверъ уже повѣшенъ съ нашего пріѣзда. Сколько красивыхъ вещей успѣлъ онъ наставить сюда! Комната смотритъ совсѣмъ жилою.

    — Какія прекрасныя подушки! — замѣтилъ Антиной. — И бронзовыя фигуры по угламъ, по-моему, также недурны.

    — Вездѣ превосходная работа, — возразилъ императоръ, — но каждую изъ этихъ вещей я охотно промѣнялъ бы на это окно. Какой весенній воздухъ вѣетъ здѣсь въ декабрѣ! Трудно рѣшить, что здѣсь синѣе — небо, или море? Чему болѣе радоваться — несчетному ли числу кораблей, соединяющихъ эту цвѣтущую мѣстность съ отдаленными, богатыми странами, или постройкамъ, всюду привлекающимъ взоръ? Чему болѣе удивляться — величинѣ ли ихъ, или красотѣ и гармоніи ихъ формъ?

    — Что это тамъ за длинная плотина соединяетъ островъ съ землей? Посмотри, вотъ плыветъ большое трехвесельное судно и проходитъ черезъ одну изъ полукруглыхъ арокъ, поддерживающихъ плотину. А вотъ и другое.

    — Это — мостъ, который александрійцы съ гордостью называютъ Гептастадіономъ, потому что длина его семь стадій. Верхняя часть его, подобно вѣткѣ бузины, скрываетъ въ себѣ сердцевину — каменный каналъ, снабжающій островъ Фаросъ водой.

    — Жаль, что не видно отсюда всей постройки съ людьми и повозками, которые такъ и кишатъ въ ней, какъ муравьи, — сказалъ Антиной. — Вонъ тотъ небольшой островъ и узкая, врѣзывающаяся въ гавань, носа, съ длиннымъ высокимъ строеніемъ на концѣ, скрываютъ ее отъ насъ.

    — Но за то они сами оживляютъ видъ, — возразилъ императоръ. — На этомъ небольшомъ островѣ обитала Клеопатра, а тамъ, въ той высокой башнѣ, на сѣверной оконечности косы, омываемой голубыми волнами, надъ которой теперь такъ весело кружатся чайки и голуби, заперся когда-то Антоній послѣ битвы при Акціумѣ.

    — Чтобы забыть свой позоръ! — воскликнулъ Антиной.

    — Онъ называлъ ее своимъ Тимоніумомъ, потому что подобно мудрому человѣконенавистнику изъ Аѳинъ хотѣлъ жить тамъ вдали отъ людей. А что, если я назову Лохію своимъ Тимоніумомъ?

    — Слава и величіе не имѣютъ нужды скрываться.

    — Кто говоритъ тебѣ, что Антоній скрывался отъ стыда? Во главѣ своихъ всадниковъ онъ не разъ доказывалъ, что онъ храбрый солдатъ, и при Акціумѣ, когда ничего худаго еще не случилось, онъ повернулъ корабль не изъ боязни мечей и копій, но потому, что злой рокъ заставилъ его подчинить свою сильную волю желаніямъ женщины, отъ судьбы которой зависѣла его собственная.

    — Такъ ты извиняешь его поведеніе?

    — Я только стараюсь понять его и никогда не повѣрю, чтобы стыдъ могъ къ чему-нибудь принудить Антонія! Ты думаешь, я самъ могъ бы покраснѣть? Стыдъ уже не существуетъ болѣе для того, кто довелъ себя до презрѣнія къ людямъ.

    — Почему же Маркъ-Антоній заперся въ этой тюрьмѣ, омываемой моремъ?

    — Для каждаго порядочнаго человѣка, всю жизнь провозившагося съ женщинами, шутами и льстецами, наступитъ наконецъ минута, когда все ему опротивѣетъ. Въ такую минуту онъ чувствуетъ себя единственнымъ человѣкомъ, съ которымъ стоитъ имѣть общеніе посреди всѣхъ этихъ развратниковъ. Послѣ Акціума эта минута наступила для Антонія и, вотъ, для того, чтобы быть наконецъ въ хорошемъ обществѣ, онъ удалился отъ людей.

    — Такъ вотъ что и тебя заставляетъ по временамъ искать уединенія!

    — Можетъ быть; но ты, ты всегда можешь сопутствовать мнѣ.

    — Такъ ты считаешь меня лучше другихъ? — радостно воскликнулъ Антиной.

    — Во всякомъ случаѣ красивѣе, — возразилъ Адріанъ. — Ну, продолжай же распрашивать меня.

    Послѣ нѣсколькихъ минутъ размышленія Антиной спросилъ, почему большинство кораблей пристаютъ въ гавани Эвноста, находящейся по ту сторону Гептастадіона, и получилъ въ отвѣтъ, что входъ въ эту гавань менѣе опасенъ, чѣмъ тотъ, который велъ между Фаросомъ и мысомъ Лохіи къ болѣе восточнымъ пристанямъ.

    Указавъ на мавзолей, въ которомъ покоились останки Александра Великаго, цезарь задумался и проговорилъ какъ бы про себя:

    — Великій!… Можно бы позавидовать македонскому юношѣ! Конечно, не почетному титулу его, который носили многіе менѣе достойные, а тому, что онъ вполнѣ заслужилъ его.

    Одинаково находилъ Адріанъ разъясненія и на всѣ послѣдующіе вопросы любимца.

    — Какъ хорошо знаешь ты городъ, хотя никогда прежде не бывалъ въ немъ! — изумленно воскликнулъ наконецъ юноша.

    — Это одно изъ удовольствій путешествія, — возразилъ Адріанъ, — видѣть въ дѣйствительности все то, о чемъ составишь себѣ понятіе по книгамъ и разсказамъ. По-моему даже несравненно пріятнѣе видѣть въ первый разъ своими глазами нѣчто давно уже знакомое, чѣмъ что-либо новое, совершенно намъ неизвѣстное. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

    — Кажется, понимаю. Когда слышишь о чемъ-нибудь и потомъ увидишь собственными глазами, то всегда сравниваешь, вѣрно ли до сихъ поръ представлялъ себѣ слышанное. Но мнѣ люди и мѣстности, о которыхъ мнѣ говорятъ, всегда представляются красивѣе, чѣмъ я нахожу ихъ, знакомясь съ ними.

    — Это преувеличеніе въ ущербъ дѣйствительности дѣлаетъ честь пылкому, украшающему все, воображенію твоихъ лѣтъ. А я… я…-- и императоръ, поглаживая бороду, устремилъ взглядъ въ пространство, — я чѣмъ старше, тѣмъ чаще убѣждаюсь, что человѣку возможно такъ вѣрно представлять себѣ людей и мѣстности, что, при встрѣчѣ съ ними, они кажутся намъ давно знакомыми и видѣнными. Вотъ и здѣсь для меня нѣтъ ничего новаго. Это впрочемъ не удивительно, потому что я хорошо знаю моего Страбона и читалъ сотни описаній этого города. Но есть много неизвѣстнаго, которое, приблизившись, кажется мнѣ давно видѣннымъ и пережитымъ.

    — Нѣчто подобное случилось разъ и со мной, — сказалъ Антиной. — Возможно ли, чтобы души наши дѣйствительно жили когда-нибудь въ другихъ тѣлахъ и теперь иногда вспоминали видѣнное въ прежней жизни? Фаворинъ разсказывалъ мнѣ однажды, что одинъ великій философъ, кажется Платонъ, утверждаетъ, будто бы души наши, до своего рожденія, были носимы по небесамъ для того, чтобъ онѣ могли обозрѣвать землю, на которой впослѣдствіи имъ предназначалось жить. Кромѣ того, Фаворинъ говоритъ…

    — Фаворинъ! — презрительно воскликнулъ Адріанъ. — Этотъ краснорѣчивый болтунъ умѣетъ облекать въ новую красивую форму мысли великихъ людей, но онъ не способенъ прислушиваться къ тайнамъ собственной души. Къ тому же онъ говоритъ слишкомъ много и слишкомъ пристрастенъ къ мірской суетѣ.

    — Ты самъ испыталъ это явленіе, а не признаешь объясненій Фаворина.

    — Да, потому что мнѣ казалось знакомымъ, что случалось, много лѣтъ спустя послѣ моего рожденія. Конечно, мое объясненіе не подойдетъ ко всѣмъ людямъ, но во мнѣ самомъ, — въ этомъ я убѣжденъ, — живетъ таинственное что-то, дѣйствующее во мнѣ независимо отъ меня самого. Оно входитъ въ меня и покидаетъ меня по своему произволу. Назвать ли это моимъ демономъ или геніемъ, — все равно, дѣло не въ имени, — это что-то не всегда является на мой зовъ и часто дѣйствуетъ во мнѣ, когда я всего менѣе ожидаю его присутствія. Всякій разъ, когда оно во мнѣ находится, оно сообщаетъ мнѣ значительную долю своего могущества и опытности. Что было знакомо ему при встрѣчѣ, то и мнѣ кажется знакомымъ. Александрія не чужда мнѣ, потому что мой геній не разъ видѣлъ ее въ своемъ полетѣ. Многое онъ для меня изучилъ и многое произвелъ. Сотни разъ спрашиваю я себя, смотря на оконченныя мною дѣла: возможно ли, Адріанъ, что ты все это совершилъ? Какъ назвать ту чуждую силу, которая помогала тебѣ?… Теперь я знаю ее и вижу, какъ она дѣйствуетъ и въ другихъ. Въ кого ни взойдетъ она, тотъ скоро превзойдетъ себѣ подобныхъ. Наиболѣе же проявляетъ она свою дѣятельность въ художникахъ, или можетъ-быть изъ обыкновенныхъ людей потому только и выходятъ великіе художники, что въ нихъ вселяется геній. Понялъ ли ты меня?

    — Не совсѣмъ, — возразилъ Антиной, большіе глаза котораго, блестѣвшіе при обозрѣніи города, теперь устало смотрѣли въ землю. — Не сердись на меня, государь, — мнѣ никогда не понять ничего подобнаго. Нѣтъ человѣка, до котораго тому, что ты называешь твоимъ геніемъ, было менѣе дѣла, чѣмъ до меня. Я самъ не умѣю думать и даже слѣдить за мыслями другихъ мнѣ трудно. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь сдѣлать что-нибудь дѣльное. Если я произвожу что-либо, никакой демонъ не помогаетъ моей душѣ и она, чувствуя себя безпомощной, предается мечтаніямъ. Кончаю я что-либо, и мнѣ кажется, что я могъ бы и лучше сдѣлать.

    — Самопознаніе, — засмѣялся Адріанъ, — верхъ человѣческой мудрости. Каждый дѣлаетъ свою долю блага, украшая представленіе друга. То, для чего другимъ нуженъ трудъ, ты достигаешь однимъ своимъ существованіемъ. Смирно, Аргусъ!

    При послѣднихъ словахъ собака приподнялась и рыча приблизилась къ выходу. Раздался сильный стукъ въ дверь и, несмотря на зовъ своего хозяина, она громко залаяла.

    — Гдѣ же Масторъ? — спросилъ Адріанъ, удивленно посмотрѣвъ на дверь.

    Антиной нѣсколько разъ окликнулъ раба по имени, но отвѣта не было.

    — Что сдѣлалось съ этимъ молодцомъ? — спросилъ Адріанъ. — Онъ всегда подъ рукой и веселъ какъ жаворонокъ, а сегодня весь день точно сонный и, одѣвая меня, выронилъ сперва сандалію, потомъ плечевую пряжку.

    — Я вчера прочелъ ему письмо изъ Рима. Молодая жена его сбѣжала съ корабельнымъ кормчимъ.

    — Что-жь, пожелаемъ ему счастья, благо онъ теперь свободенъ.

    — Кажется, онъ любилъ ее.

    — Ну, такой красивый малый, какъ мой первый рабъ, легка найдетъ себѣ другую взамѣнъ.

    — Но онъ еще не нашелъ. Къ тому-жь его огорчаетъ потеря.

    — Странно, опять стучатъ. Посмотри-ка, кто это позволяетъ себѣ… Впрочемъ, всякій имѣетъ здѣсь право, — вѣдь я не цезарь на Лохіи, а только простой, частный человѣкъ. Ложись, Аргусъ! Взбѣсился ты, что ли, старый? Собака заботится о моемъ достоинствѣ болѣе, чѣмъ я самъ, и моя роль архитектора ей, кажется, не нравится.

    Антиной уже поднялъ руку, чтобъ остановить стучавшаго, какъ дверь снаружи тихо отворилась и на порогѣ появился рабъ дворцоваго управителя.

    Старый черный рабъ имѣлъ по-истинѣ жалкій видъ.

    Величественная осанка императора и красивая одежда его любимца сильно смутили его, а угрожающее рычанье собаки внушило ему такой страхъ, что онъ весь скорчился и по возможности старался прикрыть свои ноги изношенною туникой.

    Удивленно взглянулъ Адріанъ на эту воплощенную нищету и спросилъ:

    — Чего тебѣ?

    Рабъ сдѣлалъ было шагъ впередъ, но грозный окрикъ императора снова остановилъ его, и, почесывая свою коротко-остриженную, кое-гдѣ плѣшивую, голову, онъ молча стоялъ и посматривалъ на свои ноги.

    — Ну? — снова проговорилъ императоръ, далеко не ободряющимъ тономъ, слегка отпуская пальцы, державшіе ошейникъ собаки.

    Согнутыя колѣна раба задрожали при этой угрозѣ и, протянувъ свою широкую ладонь въ направленіи Адріана, онъ началъ невнятно бормотать на ломанномъ греческомъ языкѣ затверженную ему господиномъ рѣчь, изъ которой слѣдовало, что онъ пришелъ извѣстить архитектора Клавдія Венатора изъ Рима о предстоящемъ посѣщеніи своего повелителя, члена городскаго совѣта, македонскаго и римскаго гражданина Керавна, сына Птоломея, управляющаго кесарскимъ дворцомъ на Лохіи.

    Чтобы продолжить неожиданное развлеченіе, императоръ далъ несчастному до конца довести свою трудную рѣчь и затѣмъ только ласково промолвилъ:

    — Скажи твоему господину, что онъ можетъ войти.

    — Вотъ такъ потѣха! — произнесъ кесарь, по уходѣ раба, обращаясь къ своему любимцу. — Каковъ-то будетъ Юпитеръ, которому предшествуетъ такой орелъ.

    Керавнъ не заставилъ долго ждать.

    Расхаживая по корридору, смежному съ покоями императора, онъ разсуждалъ о неуваженіи, оказываемомъ ему архитекторомъ, заставлявшимъ его такъ долго ждать, — его, Керавна, о родѣ и значеніи котораго уже конечно доложилъ рабъ.

    Предположеніе, что римлянинъ самъ выйдетъ ему на встрѣчу, также не оправдалось, — рабъ коротко передалъ, что онъ можетъ войти.

    — Какъ онъ сказалъ: можетъ войти, или: не будетъ ли онъ такъ добръ войти?

    — Нѣтъ, онъ просто сказалъ: можетъ войти.

    — Вотъ какъ! — отрывисто произнесъ Керавнъ и, приказавъ рабу отворить передъ собою дверь, важно переступилъ порогъ.

    Отвѣсивъ общій поклонъ, онъ хотѣлъ уже рѣзко выразить свое неудовольствіе по поводу случившагося, но одинъ взглядъ на императора и роскошную обстановку, которую со вчерашняго дни приняла эта комната, и далеко не дружелюбное ворчаніе собаки заставили его перемѣнить тонъ.

    Кесарь сѣлъ на подоконникъ и, слегка поставивъ ногу на своего дога, сталъ разсматривать Керавна какъ рѣдкую диковинку.

    Было что-то внушительное во всей фигурѣ сидѣвшаго человѣка, дававшее понять управляющему, что передъ нимъ болѣе важная, чѣмъ онъ предполагалъ, особа, но это только еще болѣе раздражало его гордость.

    — Не стою ли я передъ Клавдіемъ Венаторомъ, архитекторомъ изъ Рима? — напыщенно спросилъ онъ.

    — Стоишь, — коротко отвѣтилъ императоръ, плутовски подмигнувъ Антиною.

    — Ты встрѣтилъ радушный пріёмъ во дворцѣ, въ которомъ подобно моимъ предкамъ, сотни лѣтъ управлявшимъ имъ, и я умѣю свято соблюдать правила гостепріимства.

    — Я изумленъ древностью твоего рода и преклоняюсь передъ твоимъ гостепріимствомъ, — возразилъ кесарь, подѣлываясь подъ тонъ управителя. — Что же еще услышимъ мы отъ тебя?

    — Я пришелъ сюда не для того, чтобы сказки разсказывать, — желчно возразилъ Керавнъ, подмѣтивъ насмѣшливую улыбку на губахъ мнимаго архитектора, — я пришелъ сюда не сказки разсказывать, а сказать тебѣ, что ты, радушно принятый гость, не заботишься о безопасности твоихъ хозяевъ.

    — Что это значитъ? — спросилъ Адріанъ, поднимаясь съ мѣста и дѣлая знакъ Антиною придержать Аргуса, который особенно сильно началъ выражать свою непріязнь въ управителю. Казалось, онъ понялъ, что не съ добромъ пришелъ этотъ человѣкъ къ его хозяину.

    — Твоя эта страшная собака? — спросилъ Керавнъ.

    — Моя.

    — Сегодня она повалила мою дочь и разбила дорогой кувшинъ, съ которымъ она ходила за водой.

    — Я слышалъ уже объ этомъ несчастіи и дорого бы далъ, чтобы предупредить его. За разбитый кувшинъ ты будешь хорошо вознагражденъ.

    — Не увеличивай вины своей еще оскорбленіями отца, дочь котораго изранена….

    — Такъ Аргусъ все-таки укусилъ ее? — испуганно спросилъ Антиной.

    — Нѣтъ, — отвѣтилъ Керавнъ, — но при паденіи она расшибла себѣ голову и ногу и теперь жестоко страдаетъ.

    — Я довольно понимаю во врачебномъ искусствѣ, — сказалъ Адріанъ, — и охотно постараюсь помочь бѣдной дѣвушкѣ.

    — Для этого у меня есть наемный врачъ, — гордо возразилъ Керавнъ. — Я пришелъ сюда просить не помощи, а требовать…

    — Чего?

    — Во-первыхъ, чтобы передо мной извинились.

    — Архитекторъ Клавдій Венаторъ всегда готовъ извиниться, если по его винѣ пострадали другіе. Передай пострадавшей дѣвушкѣ, что случившееся сильно огорчаетъ меня. Чего же еще желаешь ты?

    — Я просилъ бы тебя запереть или посадить на цѣпь твою собаку, — уже не такъ раздражительно отвѣтилъ Керавнъ.

    — Нѣтъ, это уже слишкомъ! — вскричалъ кесарь, какъ извѣстно, страстно любившій собакъ и даже ставившій по смерти ихъ памятники.

    — Напротивъ, это самое ничтожное требованіе, на которомъ я однако настаиваю, — рѣшительно отвѣчалъ Керавнъ. — Я и моя дѣти въ постоянной опасности, пока этотъ дикій звѣрь на волѣ.

    — Глупости! За собакой будутъ присматривать — и довольно.

    — Ты посадишь его на цѣпь! — сверкнувъ глазами, проговорилъ Керавнъ, или найдется другой, который съумѣетъ навсегда сдѣлать его безвреднымъ.

    — Плохо бы пришлось подлому убійцѣ! — воскликнулъ Адріанъ. — Какъ ты думаешь, Аргусъ?

    При этихъ словахъ собака поднялась и вцѣпилась бы въ горло управляющаго, еслибы кесарь и Антиной силой не удержали ея на мѣстѣ.

    — А, такъ и меня уже въ этомъ домѣ травятъ собакой! — злобно проговорилъ Керавнъ. — Есть же однако всему границы, а также и моему терпѣнію съ гостемъ, который, несмотря на свои годы, ничто не принимаетъ во вниманіе. Я буду жаловаться префекту Тиціану. Самъ кесарь узнаетъ все это, лишь только прибудетъ сюда…

    — Что это? — усмѣхнувшись спросилъ Адріанъ.

    — Какъ ты позволяешь себѣ обращаться со мной…

    — Хорошо, а пока Аргусь останется на своемъ мѣстѣ, хотя и подъ строгимъ присмотромъ. Къ тому же не худо бы тебѣ знать напередъ, что Адріанъ не менѣе меня расположенъ къ собакамъ, а ко мнѣ еще болѣе, чѣмъ къ нимъ.

    — Посмотримъ, — проворчалъ Керавнъ, — кто перевѣситъ: я или собака?

    — Боюсь, что собака.

    — Такъ это будетъ еще новое насиліе со стороны Рима! — воскликнулъ, сверкая глазами, Керавнъ. — Вы уже отняли у Птоломеевъ Египетъ.

    — Имѣя на это полное основаніе… Къ тому же эта старая исторія.

    — Право не можетъ устарѣть.

    — Что намъ до права, когда давно уже нѣтъ болѣе ни одного Лагида.

    — Такъ думаете вы потому, что вамъ это выгодно — но передъ тобой стоитъ тотъ, въ жилахъ котораго течетъ кровь македонскаго властителя. Мой старшій сынъ носитъ имя Птоломея Геліоса, которымъ, какъ вы предполагаете, кончился родъ…

    — Бѣдный, маленькій слѣпой Геліосъ, — прервалъ его старый рабъ, привыкшій какъ щитъ, употреблять имя убогаго малютки.

    — Такъ послѣдній потомокъ Лагида слѣпъ? — засмѣявшись, сказалъ Адріанъ. — Я передамъ кесарю, какой опасный претендентъ укрывается въ этомъ домѣ.

    — Что-жь, выдавай меня, обвиняй, клевещи! — презрительно воскликнулъ управитель, — но я не позволю топтать себя въ грязь. Погоди, погоди, ты еще узнаешь меня!

    — А ты моего пса, если сейчасъ же не уберешься отсюда.

    Сдѣлавъ знакъ рабу слѣдовать за собой, Керавнъ, не поклонившись, повернулъ къ выходу. Остановившись на порогѣ, онъ еще разъ прокричалъ Адріану:

    — Будь покоенъ, я подамъ жалобу въ совѣтъ и напишу императору, какъ здѣсь осмѣливаются поступать съ македонскимъ гражданиномъ!

    Едва управляющій оставилъ комнату, императоръ выпустилъ Аргуса, который съ бѣшенымъ лаемъ кинулся на затворившуюся за его врагомъ дверь.

    — Смирно! — прикрикнулъ на него кесарь. — Это какое-то чудовище, а не человѣкъ, — сказалъ онъ, обращаясь къ своему любимцу. — Смѣшонъ и противенъ въ высшей степени. Берегите моего Аргуса и не забывайте, что мы въ Египтѣ, странѣ яда, какъ выразился еще Гомеръ. Скажи Мастору, чтобъ онъ не спускалъ съ него глазъ. Да вотъ и самъ онъ наконецъ.

    Глава пятнадцая.Править

    Въ то утро, когда рабъ императора выбѣжалъ, чтобы подать помощь Селенѣ, на которую напала страшная собака его хозяина, съ нимъ случилось нѣчто произведшее на него сильное впечатлѣніе.

    Ежедневно вставалъ онъ еще до восхода солнца, чтобы приготовить все необходимое къ вставанью кесаря. Для этого нужно было вывѣтрить платье и вспрыснуть его заново лёгкими духами, вычистить окованный золотомъ узкій набедренникъ и кожаные ремни, которыми повязывалась солдатская обувь императора; всего же болѣе времени отнимало у него приготовленіе ванны.

    Положеніе перваго раба цезаря обыкновенно освобождало его отъ подобнаго рода низкихъ занятій, но въ дорогѣ онъ охотно исполнялъ эту обязанность.

    Не зная, гдѣ и какъ достать нужную воду, онъ обратился съ вопросомъ къ архитектору Понтію, котораго нашелъ въ новой комнатѣ, приготовляемой для императора, старающимся при помощи рабочихъ придать ей болѣе красивый и уютный видъ.

    Архитекторъ указалъ ему на рабочихъ, мостившихъ каменными плитами передній дворъ, сказалъ, что они наносятъ ему воды, сколько потребуется.

    Было рано, солнце еще не всходило. Множество рабовъ лежали еще въ глубокомъ снѣ на своихъ цыновкахъ, другіе сидѣли вокругъ костра въ ожиданіи похлёбки, которую помѣшивали старикъ и мальчикъ деревянными весёлками.

    Не желая тревожить ни тѣхъ, ни другихъ, Масторъ направился къ группѣ рабочихъ, которые, казалось, сперва разговаривали между собой, а теперь внимательно слушали что-то разсказывавшаго имъ старика.

    Не до сказокъ было бѣдному малому. Жизнь его была испорчена и служба не занимала его какъ прежде.

    Ему казалось, что сама судьба освобождала его отъ всѣхъ обязанностей, а несчастіе разрывало узы, привязывавшіе его къ службѣ кесарю и дѣлало его одинокимъ, оторваннымъ отъ всѣхъ.

    Бѣдному рабу приходило даже на умъ собрать все золото, въ разное время подаренное ему императоромъ, бѣжать и прокутить все это въ какой-нибудь корчмѣ большаго города.

    Что случится послѣ, не все ли ему равно.

    Можетъ-быть его снова поймаютъ и засѣкутъ до смерти, но онъ уже и безъ того перенесъ много пинковъ и побоевъ до поступленія на службу къ кесарю. Разъ даже, по дорогѣ въ Римъ, его травили собаками. Лишатъ его жизни? — Такъ что жь? Лишь бы покончить съ настоящимъ, а въ будущемъ развѣ не ожидало его что-нибудь кромѣ непосильнаго труда, горя и насмѣшекъ?

    Приблизившись въ группѣ рабочихъ, которые съ жадностью прислушивались въ каждому слову разскащика, Масторъ рѣшился не прерывать ихъ пріятнаго занятія и дать старику кончить.

    Свѣтъ отъ разведеннаго подъ котломъ костра падалъ на лицо говорившаго.

    Это былъ старый рабочій, но свободный, какъ доказывали его длинные сѣдые волосы. «Іудей или финикіецъ» — заключилъ Масторъ по его большой бѣлой бородѣ. Въ наружности бѣдно-одѣтаго старика не было ничего особеннаго и только глаза его, неподвижно устремленные къ небу, свѣтились какимъ-то своеобразнымъ блескомъ.

    — Теперь за работу, братья! — промолвилъ разскащикъ, опуская поднятыя до тѣхъ поръ руки, — какъ сказано: «Въ потѣ лица твоего будешь добывать хлѣбъ свой». Намъ, старикамъ, подчасъ и трудно поднимать тяжелые камни и долго сгибать упрямую спину, но за то мы и ближе васъ къ желанному лучшему времени. Жизнь всѣмъ намъ не легка; но насъ-то, труждающихся, обремененныхъ трудомъ и горемъ и призываетъ къ себѣ Господь предпочтительно передъ другими. Рабы же, конечно, не будутъ послѣдними въ числѣ избранныхъ.

    — «Пріидите ко мнѣ всѣ труждающіеся и обремененные и я успокою васъ», — прервалъ его молодой рабочій словами Христа.

    — Такъ сказалъ Спаситель, имѣя конечно и насъ въ виду, — подтвердилъ старикъ. — Намъ не легко, но каково было то бремя, которое взялъ на себя Онъ, чтобъ избавить насъ отъ предстоявшихъ намъ вѣчныхъ мученій. Трудиться долженъ каждый, даже и кесарь; но Онъ добровольно предалъ себя позору, осмѣянію, дозволилъ плевать себѣ въ лицо и надѣть терновый вѣнецъ на свою усталую голову; Самъ несъ крестъ, подъ тяжестью котораго изнемогалъ, и принялъ мучительнѣйшую смерть. Но не даромъ страдалъ Онъ, — Богъ принялъ жертву Сына и исполнилъ волю его, сказавъ: «Всѣ вѣрующіе въ Него не умрутъ, но жить будутъ во вѣкъ». Пусть же начнется новый тяжелый день, пусть послѣдуютъ за нимъ еще болѣе тяжелые дни, пусть смерть пресѣчетъ нашу жизнь; мы вѣримъ въ нашего Освободителя и помнимъ данное Имъ обѣщаніе: за краткое время страданій даровать намъ, въ царствѣ своемъ, вѣчную радость. Примитесь каждый теперь за свою работу. За тебя, Энакій, будетъ работать неутомимый Бретъ, пока не заживутъ твои пальцы. При раздачѣ хлѣба не забывайте дѣтей покойнаго Филемона. А тебѣ, мой бѣдный Гибъ, тяжела покажется сегодня работа. Братья! вчера продали двухъ дочерей его въ Смирну. Не унывай, крѣпись, Гибъ, и вѣрь, что если не здѣсь въ Египтѣ или какой-нибудь другой странѣ, то въ царствѣ Отца нашего вы снова будете вмѣстѣ. Земная жизнь — только путь къ небу, а путеводитель — Христосъ. Трудъ и нужду, горе и страданія легко переносить тому, кто вѣритъ, что когда настанетъ пора отдохновенія, Царь царствующихъ широко раскроетъ передъ нимъ двери своей обители и, какъ дорогаго гостя, призоветъ его туда, гдѣ уже нашли пріютъ всѣ дорогіе его сердцу.

    — «Пріидите ко мнѣ всѣ труждающіеся и обремененные и я успокою васъ», — снова громко повторилъ чей-то голосъ изъ окружавшей старика толпы.

    Поднявшись съ мѣста и сдѣлавъ знакъ мальчику, чтобъ онъ раздѣлилъ между рабочими хлѣбъ, старикъ взялся за кувшинъ, чтобы наполнить изъ него виномъ большую деревянную чашу.

    Масторъ не проронилъ ни одного слова изъ всего сказаннаго и нѣсколько разъ повторенныя слова: «Пріидите ко мнѣ всѣ труждающіеся и обремененные» — звучали въ его ушахъ, какъ призывъ радушнаго хозяина, сулившій ему дни свободы и счастья.

    Почтительно подошелъ онъ къ старику, чтобы спросить его, не надсмотрщикъ ли онъ надъ окружавшими его рабочими.

    — Да, я надсмотрщикъ, — отвѣчалъ тотъ и, услыхавъ, что нужно было Мастору, тотчасъ же отрядилъ двухъ еще молодыхъ рабовъ, которые живо наносили достаточно воды.

    Встрѣтясь съ рабомъ кесаря и сопровождавшими его водоносами, Понтій сказалъ такъ громко, что Масторъ могъ его слышать, обращаясь къ шедшему возлѣ него Поллуксу.

    — Рабъ архитектора заставляетъ сегодня христіанъ прислуживать своему господину. Это все хорошіе, усердные работники, которые молча дѣлаютъ свое дѣло.

    Подавая кесарю чистыя полотенца, вытирая и одѣвая его, Масторъ менѣе, чѣмъ когда-либо, думалъ о своемъ дѣлѣ, — слова стараго надсмотрщика не выходили изъ его головы.

    Всего онъ конечно не понялъ, но уразумѣлъ уже, что есть любящій Богъ, самъ вытерпѣвшій жесточайшія муки, особенно расположенный къ бѣднымъ, несчастнымъ и рабамъ, обѣщавшій успокоить, утѣшить и снова свести ихъ со всѣми тѣми, которые когда-либо были имъ дороги. «Пріидите ко мнѣ», — такъ тепло звучало у него на душѣ. Ему вспомнилась мать, которая ребенкомъ призывала его къ себѣ и, широко раскрывая объятья, прижимала его въ своему сердцу. Точно также призывалъ онъ къ себѣ своего маленькаго умершаго сына и мысль, что и для него, одинокаго, оставленнаго всѣми человѣка, есть кто-нибудь, кто любовно призоветъ его къ себѣ, освободитъ отъ страданій и снова соединитъ съ отцомъ, матерью и всѣми милыми, оставленными въ далекой родинѣ, уменьшала на половину горечь его страданій.

    Онъ привыкъ прислушиваться ко всему, что говорилось около кесаря, и съ каждымъ годомъ все лучше выучивался понимать слышанное. Часто рѣчь заходила о христіанахъ, къ которымъ обыкновенно относились съ презрѣніемъ, называя ихъ безсмысленными и опасными глупцами.

    Впрочемъ болѣе разсудительные люди, въ томъ числѣ и Адріанъ, иногда брали ихъ сторону.

    Въ первый разъ услышалъ Масторъ изъ собственныхъ устъ этихъ христіанъ, чему они вѣровали и на что надѣялись. Прислуживая своему господину, онъ не могъ дождаться той минуты, когда можно будетъ снова разыскать стараго мостильщика и распросить о той надеждѣ, которую пробудили въ немъ его слова.

    Лишь только кесарь и Антиной перешли въ другую комнату, Масторъ поспѣшилъ во дворъ къ христіанамъ; но на попытку его завязать съ надсмотрщикомъ разговоръ о вѣрѣ старикъ отвѣтилъ, что всему свое время, что теперь онъ не долженъ прерывать работы, а вечеромъ послѣ захода солнца онъ разскажетъ ему многое о томъ, кто обѣщалъ успокоить страждущихъ.

    Масторъ не думалъ уже болѣе о побѣгѣ.

    Голубые глаза его, когда онъ снова явился къ кесарю, свѣтились такою радостью, что Адріанъ вмѣсто того, чтобы бранить его, какъ уже собирался, смѣясь, указалъ на него Антиною.

    — А плутъ, кажется, утѣшился и нашелъ себѣ новую женку, — сказалъ онъ. — Послѣдуемъ же и мы Горацію и по возможности насладимся сегодняшнимъ днемъ. Не заботиться о будущемъ можетъ только поэтъ, а я, къ несчастію, кесарь.

    — Римъ благодаритъ за это боговъ, — возразилъ Антиной.

    — Какія хорошія слова приходятъ иногда въ голову этому юношѣ, — смѣясь, сказалъ Адріанъ, проводя рукой по темнымъ кудрямъ любимца. — До полудня я поработаю съ Флегонтомъ и Тиціаномъ, котораго поджидаю, а тамъ мы можетъ-быть и посмѣемся. Спрошу этого длиннаго скульптора, который работаетъ за ширмами, въ какомъ часу будетъ сидѣть у него Бальбилла для снимки своего бюста. Надо будетъ и днемъ посмотрѣть работы архитектора и александрійскихъ художниковъ, — они заслужили этого своимъ усердіемъ.

    Адріанъ перешелъ въ другую комнату, гдѣ тайный секретарь уже ожидалъ его съ письмами и бумагами изъ Рима и провинцій, которыя кесарь долженъ былъ прочесть и подписать.

    Оставшись одинъ, Антиной около часу смотрѣлъ на корабли, входившіе и выходившіе изъ гавани, прислушиваясь въ пѣнію матросовъ и игрѣ флейтистовъ, руководившей ударами веселъ на большомъ трехвесельномъ суднѣ, которое только-что оставляло императорскую гавань, — любовался чистотой голубаго неба я радовался прекрасному теплому утру, размышляя, пріятенъ, или нѣтъ, расходящійся по гавани, легкій запахъ дегтя.

    Солнце поднялось выше и ослѣпительно стало свѣтить ему въ глаза. Антиной зѣвнулъ, отошелъ отъ окна и, растянувшись на ложѣ, разсѣянно сталъ глядѣть вверхъ, не обращая вниманія на то, что изображали полинявшія фигуры на потолкѣ.

    Праздность давно уже была его постояннымъ занятіемъ, но тѣмъ не менѣе скука по временамъ сильно одолѣвала его и отравляла его переполненную удовольствіями жизнь. Будущее не занимало его, потому-то жажда дѣятельности, честолюбіе и все страстное было до сихъ поръ чуждо его душѣ. Равнодушно смотрѣлъ онъ на все окружающее и только, слова кесаря приковывали къ себѣ его вниманіе. Кесарь казался ему несравненно выше всѣхъ остальныхъ людей. Его боялся онъ, какъ судьбы, и чувствовалъ себя связаннымъ съ нимъ, какъ цвѣтокъ съ пріютившимъ его деревомъ. Подрубятъ стволъ — не станетъ и цвѣтка, служившаго ему украшеніемъ.

    На этотъ разъ мечты его приняли совершенно новое направленіе. Въ его воображеніи носился образъ блѣдной дѣвушки, которую онъ спасъ отъ страшныхъ зубовъ Аргуса, и бѣлая холодная рука на минуту обвившаяся вокругъ его шеи.

    Антиной тосковалъ по Селенѣ, — тотъ самый Антиной, которому избранныя красавицы Рима и другихъ городовъ, гдѣ онъ бывалъ съ Адріаномъ, присылали записки и букеты и который, несмотря на это, съ тѣхъ поръ какъ покинулъ родину, ни къ одной женщинѣ не чувствовалъ и половину той симпатіи, которую чувствовалъ къ верховой лошади, подаренной ему Адріаномъ, или къ большой молосской собакѣ кесаря.

    «Селена», дрожа шептали его губы, между тѣмъ какъ чуждое ему до сихъ поръ безпокойство все болѣе и болѣе овладѣвало имъ и тотъ самый Антиной, который могъ часами, не двигаясь, лежать на одномъ мѣстѣ, теперь вскочилъ съ своего ложа и, тяжело дыша, сталъ ходить большими шагами по комнатѣ. Тоска по Селенѣ созрѣла наконецъ въ твердую рѣшимость во что бы то ни стало увидѣть ее до прихода кесаря.

    Проникнуть въ жилище ея раздраженнаго отца казалось ему почти невозможнымъ, а между тѣмъ онъ былъ вполнѣ увѣренъ, что она дома, — больная нога, конечно, еще мѣшала ей выходить.

    Не сходить ли ему къ управляющему снова за хлѣбомъ и солью? — Но онъ не смѣлъ послѣ всего случившагося обращаться къ нему съ просьбой отъ имени Адріана.

    Не отнести ли ей новый кувшинъ на мѣсто разбитаго? — Но этимъ бы онъ еще болѣе разсердилъ ея гордаго отца.

    Идти ему, или не идти? — Нѣтъ, это все окончательно невозможно, а вотъ что будетъ лучше всего.

    Въ шкатулкѣ съ мазями было нѣсколько эссенцій, подаренныхъ ему Адріаномъ; одну изъ нихъ онъ предложитъ Селенѣ, разбавивъ водой, приложить къ больной ногѣ.

    Этого поступка не осудитъ и самъ кесарь, иногда занимавшійся лѣченіемъ.

    Позвавъ Мастора, онъ велѣлъ ему стеречь собаку, которая до тѣхъ поръ слѣдовала за нимъ по комнатѣ, а самъ, войдя въ свою спальню, вынулъ изъ шкатулки дорогой флаконъ, подаренный ему кесаремъ въ послѣдній день рожденья и принадлежавшій прежде Плотинѣ, супругѣ Траяна, и съ нимъ направился въ жилищу управляющаго.

    На тѣхъ самымъ ступеняхъ, на которыхъ онъ нашелъ Селену, сидѣлъ теперь черный рабъ Керавна съ его дѣтьми.

    Въ отвѣтъ на просьбу Антиноя проводить его, старый негръ, поднявшись, пошелъ впередъ и, растворивъ дверь передней, проговорилъ, указывая на слѣдующую комнату: «Вонъ тамъ; но Керавна нѣтъ дома», — и затѣмъ, не заботясь болѣе объ Антиноѣ, снова вернулся въ дѣтямъ.

    Услыхавъ, кромѣ голоса Селены, голосъ другой дѣвушки и мужчины, юноша нерѣшительно остановился у порога.

    Онъ все еще колебался, когда громкій окрикъ Арсинои: «кто тамъ?» — заставилъ его наконецъ войти.

    Селена стояла одѣтая вся въ бѣлое, съ покрываломъ на головѣ, какъ будто готовясь выходить. Меньшая сестра ея, сидя на краю стола, установленнаго старинными вещами, выкладывала ихъ теперь передъ финикійскимъ купцомъ, за которымъ наканунѣ заходилъ Керавнъ, и краснорѣчиво перечисляла достоинство каждой.

    Къ несчастію, Тирамъ оцѣнивалъ ихъ не дороже, позорно выпровоженнаго вчера, Габинія.

    Селена, заранѣе увѣренная въ неудачѣ, нетерпѣливо ждала, чтобъ они хотя на чемъ-нибудь порѣшили, — подходило уже время, когда ей съ Арсиноей нужно было отправляться на папирусную фабрику.

    На отказъ сестры сопровождать ее и просьбу рабыни хотя сегодня поберечь свою больную ногу она отвѣтила рѣшительнымъ: «Пойду!»

    Появленіе юноши нѣсколько обезпокоило дѣвушекъ. Селена тотчасъ же узнала его, Арсиноя же нашла его красивымъ, но неловкимъ.

    Отвѣтивъ на почтительный поклонъ купца, смотрѣвшаго на него взглядомъ полнымъ удивленья, онъ поклонился обѣимъ сестрамъ и, обращаясь къ Селенѣ, проговорилъ:

    — Мы слышали, что при паденіи ты сильно ушибла себѣ голову и ногу, и такъ какъ это случилось по нашей винѣ, то не позволишь ли ты намъ предложить тебѣ вотъ этотъ флаконъ, въ которомъ хорошее средство отъ ушибовъ.

    — Благодарю тебя, — возразила дѣвушка, — но мнѣ настолько лучше, что я, какъ видишь, собираюсь уже выйти.

    — Пережди еще сегодня, — упрашивалъ Антиной.

    — Нѣтъ, мнѣ непремѣнно нужно идти, — серьезно отвѣтила Селена.

    — Такъ возьми по крайней мѣрѣ этотъ флаконъ и сдѣлай изъ него примочку, когда вернешься домой. Десять капель вотъ на такую кружку воды.

    — Попробую, вернувшись.

    — Ты больше не сердишься на насъ?

    — Нѣтъ.

    — Какъ я радъ, — сказалъ онъ, нѣжно посмотрѣвъ на нее своими большими задумчивыми глазами.

    Взглядъ этотъ ей не понравился.

    — А кому мнѣ послѣ отдать флакончикъ? — холодно спросила она юношу.

    — Оставь его у себя, — просилъ Антиной, — онъ довольно красивъ и для меня въ твоихъ рукахъ будетъ вдвое дороже.

    — Да, онъ красивъ, но я не принимаю подарковъ.

    — Ну, такъ разбей его, когда онъ не будетъ болѣе тебѣ нуженъ. Ты все еще не простила намъ своего испуга? Мнѣ такъ жаль…

    — Я и не думаю на тебя сердиться… Арсиноя, перелей во что-нибудь это лѣкарство.

    — Если сестра не хочетъ, такъ подари его мнѣ, — непринужденно сказала Арсиноя, любуясь красивымъ флакономъ. — Право, Селена, стоитъ ли подымать шумъ изъ-за такой бездѣлицы!

    — Возьми, — отвѣчалъ Антиной, опуская въ землю глаза. Ему въ эту минуту вспомнилось, какъ дорожилъ этой бездѣлушкой кесарь. Что если Адріанъ вздумаетъ когда-нибудь спросить о немъ?

    Селена только пожала плечами и, опустивъ на лицо покрывало, нетерпѣливо сказала, обращаясь въ сестрѣ:

    — Давно уже пора идти.

    — Я сегодня не пойду, — упрямо заявила Арсиноя, — да и тебѣ глупо идти съ такой распухшей ногой.

    — И въ самомъ дѣлѣ, тебѣ бы лучше поберечь себя, — вѣжливо замѣтилъ купецъ.

    — Мы будемъ еще болѣе упрекать себя, если тебѣ сдѣлается хуже, — озабоченно прибавилъ Литиной.

    — Я должна пойдти и пойду, — рѣшительно возразила Селена. — Пойдемъ же, сестра…

    Сегодня она и Арсиноя должны были получить на фабрикѣ свою еженедѣльную плату, а завтра и въ слѣдующіе за тѣмъ четыре дня мастерскія и кассы будутъ закрыты по случаю того, что кесарь выразилъ желаніе посѣтить богатаго фабриканта и въ виду этого предполагалось сдѣлать нѣкоторыя поправки въ старой постройкѣ, а кое-гдѣ прибавить и новыя украшенія.

    Не быть сегодня въ мастерской значило лишиться не только недѣльной платы, но еще и тѣхъ денегъ, которыя были обѣщаны рабочимъ за двѣнадцать слѣдующихъ свободныхъ дней въ знакъ радости посѣщенію кесаря. Вотъ почему такъ упорно отстаивала она свое намѣреніе.

    — Пойдешь ты, или нѣтъ? — снова строго спросила Селена.

    — Нѣтъ! — упрямо отвѣтила Арсиноя.

    — Такъ мнѣ одной идти?

    — Нѣтъ, и ты оставайся.

    Селена ближе подошла къ сестрѣ и устремила на нее вопросительный, полный упрека, взглядъ.

    — Нѣтъ, нѣтъ и нѣтъ! — капризно воскликнула Арсиноя, ударяя, по столу ладонями.

    Подозвавъ рабыню, Селена велѣла ей никуда не уходить до прихода отца, ласково простилась съ купцомъ и, холодно поклонившись Антиною, вышла изъ комнаты.

    Юноша послѣдовалъ за ней и снова нашелъ ее у дѣтей, которымъ она оправляла платьица, наказывая имъ держаться дальше отъ корридора.

    Антиной погладилъ красивую, кудрявую головку слѣпаго Геліоса и, замѣтивъ, что Селена собирается уже спускаться съ лѣстницы, спросилъ:

    — Могу я помочь тебѣ?

    — Да, — коротко отвѣтила она, почувствовавъ на первой же ступени острую боль въ ногѣ и протягивая юношѣ локоть.

    Никогда еще сердце Антиноя не билось такъ сильно, какъ въ продолженіе тѣхъ немногихъ минутъ, когда ему дозволено было поддерживать руку Селены.

    Голова его кружилась, онъ былъ какъ въ чаду, тѣмъ не менѣе понималъ, какія страданія причиняетъ ей каждый шагъ.

    — Вернись, побереги себя! — попробовалъ онъ еще разъ уговорить ее.

    — Какъ мнѣ надоѣло слышать все одно и то же! — нетерпѣливо отвѣтила она. — Я непремѣнно должна идти и мнѣ здѣсь недалеко.

    — Могу я проводить тебя?

    — Конечно, нѣтъ, — громко засмѣявшись, возразила дѣвушка. — Проведи меня только черезъ корридоръ, чтобы снова не напала ваша собака, а затѣмъ иди куда угодно, только не со мной.

    Онъ молча повиновался и, доведя ее до того мѣста, гдѣ корридоръ примыкалъ къ большой залѣ, простился съ ней.

    Она поблагодарила его нѣсколькими ласковыми словами.

    На улицу можно было выйдти двумя путями: одинъ велъ террасами постоянно съ лѣстницы на лѣстницу мимо площади, украшенной бюстами птоломеевскихъ царицъ, и выходилъ на передній дворъ; другой, болѣе покойный, шелъ черезъ комнаты дворца, переполненные теперь рабочими. Она избрала послѣдній и, боясь натолкнуться на какую-нибудь непріятность, проходя мимо работавшихъ здѣсь грубыхъ ремесленниковъ и рабовъ, рѣшилась попросить Поллукса проводить ее до дома своихъ родителей, но и это ей было не легко.

    Она все еще сердилась на молодаго скульптора за то, что онъ показалъ бюстъ ея матери Арсиноѣ прежде, чѣмъ ей самой. И это могъ сдѣлать тотъ самый Поллуксъ, передъ которымъ она еще такъ недавно открыла свою усталую душу.

    Она уже два раза служила ему моделью при работѣ, сколько разъ говорила съ нимъ и при послѣднемъ прощаньи обѣщала придти къ нему еще сегодня.

    Съ какимъ нетерпѣніемъ ждала она этой новой встрѣчи съ Поллуксомъ, который съ каждымъ разомъ становился ей все дороже, и какъ живо выражалъ онъ свою радость при видѣ ея.

    О многомъ они уже переговорили между собой и даже о любви. Съ какимъ жаромъ доказывалъ онъ ей, что для того, чтобы быть счастливой, ей недостаетъ только хорошаго мужа, который носилъ бы ее на рукахъ, какъ она этого заслуживаетъ, и при этомъ посмотрѣлъ на свои большіе пальцы. Она покраснѣла, подумавъ, что охотно согласилась бы вмѣстѣ съ нимъ попытать счастья, лишь бы только онъ этого захотѣлъ.

    Ей казалось, что они рождены другъ для друга.

    И зачѣмъ только показалъ онъ бюстъ матери прежде Арсиноѣ?… Теперь она спроситъ: для нея, или для сестры поставилъ онъ на площадкѣ этотъ бюстъ, и дастъ ему почувствовать, что недовольна имъ.

    Она сообщитъ ему также, что не можетъ сегодня вечеромъ служить ему моделью, уже по той причинѣ, что у нея болѣла нога.

    Боль все усиливалась, когда она переступила порогъ залы музъ и приблизилась къ ширмамъ, за которыми работалъ скульпторъ. Но на этотъ разъ онъ былъ не одинъ. За ширмами шелъ оживленный разговоръ и еще издали слышался веселый смѣхъ женщины. Поровнявшись съ ширмами, она хотѣла уже окликнуть Поллукса, но въ это время снова раздался веселый голосъ женщины, служившей ему вѣроятно моделью.

    — Нѣтъ, это ужь слишкомъ!… Чего не выдумаетъ только этотъ художникъ!…

    — Согласись только, — упрашивалъ Поллуксъ тѣмъ ласковымъ, веселымъ тономъ, который такъ очаровывалъ ее. — Ты хороша, Бальбила, но будешь еще лучше, если позволишь мнѣ…

    Раздался снова смѣхъ за ширмами.

    Веселый голосъ Поллукса, казалось, болѣзненно отозвался въ сердцѣ Селены. Лицо ея выражало глубокое страданіе, она схватилась обѣими руками за лѣвый бокъ, молча миновала ширмы, за которыми товарищъ ея дѣтства такъ весело болталъ съ своей красавицей, и, хромая, перешла дворъ и вышла на улицу.

    Что же такъ мучило бѣдную? — Семейная ли нужда, тѣ ли сильныя страданія, усиливавшіяся съ каждымъ шагомъ, или болѣзненно замиравшее въ груди ея сердце, обманутое въ своихъ лучшихъ надеждахъ?…

    Глава шестнадцатая.Править

    Бывало, когда Селена выходила на улицу, не мало глазъ съ удивленіемъ и восторгомъ останавливались на ней, но сегодня свиту ея составляли только двое уличныхъ мальчишекъ, безъ устали преслѣдовавшихъ ее крикомъ: «Шлепъ, шлепъ!…» Насмѣшки этихъ безжалостныхъ шалуновъ вызывались шумомъ, который производила, ударяясь ежеминутно о мостовую, слабо привязанная въ больной ногѣ дѣвушки сандалія.

    Въ то время, какъ Селена, испытывая мучительную боль, приближалась къ папирусной фабрикѣ, радость и счастіе вернулись съ Арсиноѣ. Едва сестра ея въ сопровожденіи Антиноя покинула жилище управителя, антикварій Гирамъ попросилъ дѣвушку показать ему флакончикъ, только-что подаренный ей красивымъ юношей.

    Купецъ долго вертѣлъ вещицу въ рукахъ, внимательно разглядывалъ ее со всѣхъ сторонъ, потомъ поднесъ къ окну, посмотрѣлъ насквозь, испробовалъ звукъ, провелъ по гранямъ вставленнымъ въ перстень камнемъ и, наконецъ, проговорилъ про себя: «Vasa murrhina».

    Слова эти не ускользнули отъ внимательнаго слуха Арсинои. Часто слыхала она отъ отца, что самыми драгоцѣнными изъ всѣхъ сосудовъ, которыми римскіе богачи любили украшать свои пріемные покои, были именно Vasa murrhina, и потому поспѣшила заявить, что хорошо знаетъ цѣну подобнымъ вещамъ и дешево не отдастъ своего флакона. Гирамъ назначилъ цѣну, она, смѣясь, запросила въ десять разъ болѣе и между антикваріемъ и дѣвушкой завязался продолжительный то шутливый, то по временамъ серьезный споръ.

    — Двѣ тысячи драхмъ и ни одной сестерціи болѣе, — рѣшительно объявилъ наконецъ финикіянинъ.

    — Это, конечно, далеко не довольно, но ужь такъ, и быть.

    — Не будь на твоемъ мѣстѣ такая хорошенькая продавщица, я бы не далъ и половины.

    — А я уступаю тебѣ только потому, что ты такой пріятный и любезный человѣкъ.

    — Деньги я пришлю передъ заходомъ солнца.

    Арсиноя, вся сіяя отъ неожиданнаго счастія, казалось, готова была броситься на шею и лысоголовому купцу, и своей еще болѣе некрасивой старой рабынѣ, и даже всему человѣчеству, но послѣднія слова торговца заставили ее задуматься: отецъ не замедлитъ вернуться; она знала навѣрно, что онъ не одобритъ ея поступка, разсердится и, того гляди, отошлетъ флаконъ молодому человѣку, а деньги возвратитъ антикварію. Она сама конечно никогда не рѣшилась бы выпросить у незнакомца этой бездѣлушки, еслибы хотя отчасти предвидѣла ея цѣнность; но разъ дѣло было уже сдѣлано, разъ флаконъ принадлежалъ ей, возвращеніе его прежнему хозяину ни для кого не могло быть пріятно, — этимъ она, безъ сомнѣнія, только оскорбила бы незнакомца, а себя вѣроятно лишила бы величайшаго удовольствія, о которомъ когда-либо мечтала.

    Что же было теперь дѣлать?

    Дѣвушка продолжала сидѣть на столѣ, поймавъ правою рукой носокъ лѣвой ноги, и въ этой смѣлой позѣ такъ пристально и серьезно смотрѣла внизъ, какъ будто въ пестрыхъ фигурахъ, испещрявшихъ каменный полъ комнаты, надѣялась найти выходъ изъ своего затруднительнаго положенія.

    Торговецъ нѣсколько минутъ любовался ея смущеніемъ, придававшимъ ей особую очаровательность, и пожалѣлъ, что сынъ его, молодой живописецъ, не находился въ эту минуту на его мѣстѣ. Наконецъ онъ первый прервалъ молчаніе.

    — Отецъ твой, быть-можетъ, не согласился бы съ условіями нашего торга, — сказалъ онъ, — а тебѣ между тѣмъ хотѣлось бы получить для него эти деньги?

    — Ты почемъ это знаешь?

    — Развѣ онъ предложилъ бы мнѣ свои сокровища, еслибы сильно не нуждался въ деньгахъ?…

    — Это только такъ… Я только хочу…-- замялась, непривыкшая во лжи, Арсиноя. — Мнѣ не хотѣлось бы только сознаться ему…

    — Я вѣдь видѣлъ, какимъ невиннымъ образомъ достался тебѣ этотъ флакончикъ, — перебилъ ее купецъ, — и Керавну нѣтъ никакой надобности знать даже о его существованіи. Представь себѣ, что ты его разбила и что осколки лежать гдѣ-нибудь тамъ, на днѣ морскомъ. Какую изъ всѣхъ этихъ вещей отецъ твой считаетъ наименѣе цѣнною?

    — Вотъ этотъ старый мечъ Антонія, — отвѣчала дѣвушка, черты которой снова засвѣтились радостью. — Отецъ говоритъ, что онъ слишкомъ длиненъ и узокъ, чтобы быть настоящимъ. По-моему, это даже и не мечъ, а просто вертѣлъ.

    — Для этой цѣли онъ и будетъ съ завтрашняго дня употребляться у меня на кухнѣ, — возразилъ торговецъ, — тѣмъ не менѣе я предлагаю за него двѣ тысячи драхмъ, беру его съ собою и черезъ нѣсколько часовъ пришлю деньги. Согласна ты такъ?

    Арсиноя выпустила изъ руки носокъ, соскользнула со стла и вмѣсто всякаго отвѣта радостно захлопала въ ладоши.

    — Скажи только отцу, — продолжалъ Тирамъ, — что я дорого плачу теперь за такого рода товаръ, разсчитивая на императора, который конечно не оставитъ безъ вниманія вещи, служившія нѣкогда Юлію Цезарю, Марку Антонію, Октавіану Августу и другимъ великимъ римлянамъ въ Египтѣ. Вели своей старухѣ вынести за мной этотъ вертѣлъ. Рабъ мой, который дожидается тамъ, въ низу, донесетъ его подъ своимъ хитономъ до дверей моей кухни. Эта предосторожность необходима, ибо въ противномъ случаѣ проходящіе мимо знатоки позавидуютъ моей драгоцѣнной покупкѣ, а недоброжелательныхъ взглядовъ всегда полезнѣе избѣгать.

    Торговецъ разсмѣялся, спряталъ флакончикъ себѣ за пазуху и, отдавъ старухѣ мечъ, дружески простился съ дѣвушкой.

    Оставшись одна, Арсиноя побѣжала въ свою спальню, чтобы надѣть башмаки, накинуть покрывало и поспѣшить на папирусную фабрику.

    Ей хотѣлось, во-первыхъ, поскорѣй сообщить Селенѣ, какое неожиданное счастіе небо ниспослало ей или всѣмъ и, во-вторыхъ, надо было нанять у гавани носилки и доставить въ нихъ бѣдную дѣвушку обратно домой.

    Отношенія между сестрами не всегда бывали одинаково хороши, — иногда случались у нихъ даже весьма бурныя несогласія; но стоило появиться чему-нибудь необыкновенному, хорошему ли или горестному въ жизни Арсинои, и она немедленно обращалась къ сестрѣ и раскрывала передъ ней свою душу.

    А теперь… Вѣчные боги, какое счастіе!

    Теперь она можетъ участвовать въ празднествахъ, среди дочерей знатнѣйшихъ гражданъ и одѣтая не хуже любой изъ нихъ, отцу и младшимъ останется довольно кругленькая сумма и наконецъ можно будетъ разъ навсегда покончить съ работой на фабрикѣ, которая была для нея невыносима и отвратительна.

    Старый рабъ все еще сидѣлъ съ дѣтьми на лѣстницѣ.

    Арсиноя, проходя, подняла каждаго изъ нихъ и, цѣлуя, каждому шепнула на ухо:

    — Сегодня вечеромъ будетъ пирожное!

    — Ты, милый мальчуганъ, — сказала она слѣпому Геліосу, поцѣловавъ его въ оба глаза, — ты можешь идти со мной. Я возьму потомъ для Селены носилки и ты пріѣдешь съ ней назадъ, какъ богатый маленькій вельможа.

    Маленькій слѣпой въ восторгѣ бросился ей на шею, крича: «Я поѣду по воздуху, по воздуху, и не упаду!»

    Арсиноя еще держала его на рукахъ, когда увидѣла отца, который съ крупными каплями пота на лбу и въ сильномъ волненіи поднимался по лѣстницѣ, ведущей съ площадки на галлерею. Утерши лицо и вдохнувъ въ себя достаточную струю воздуха, онъ наконецъ проговорилъ:

    — Я встрѣтилъ сейчасъ у воротъ антикварія Гирана съ мечомъ Антонія. И ты отдала его за двѣ тысячи драхмъ?… Ахъ ты глупая, глупая!

    — Но вѣдь ты бы самъ, отецъ, вымѣнялъ этотъ вертѣлъ на пирогъ съ дичью и глотокъ вина, — засмѣялась Арсиноя.

    — Я? — воскликнулъ Керавнъ. — Да я всегда съумѣлъ бы продать его въ три раза дороже, — вѣдь кесарь охотно купилъ бы у меня эту рѣдкость на вѣсъ золота. Но что продано, то продано. Я не хочу ставить тебя въ неловкое положеніе передъ торговцемъ и даже не стану больше бранить тебя. Но, однако… всеже… одна мысль, что я уже не владѣю болѣе мечомъ Антонія, одна эта мысль способна лишить меня сна на нѣсколько ночей.

    — Когда мы приготовимъ тебѣ сегодня вечеромъ хорошій кусокъ мяса, сонъ не заставитъ себя долго ждать, — возразила Арсиноя.

    Потомъ, взявъ изъ рукъ управителя платокъ, она, ласкаясь къ нему, вытерла ему виски и весело продолжала:

    — Мы теперь богатые люди, отецъ, и не ударимъ въ грязь передъ другими александрійскими гражданками.

    — Теперь вы обѣ примете участіе въ празднествахъ, — рѣшительнымъ голосомъ сказалъ управитель. — Пусть кесарь видитъ, что я не отказываюсь ни отъ какихъ жертвъ, чтобъ оказать ему подобающую честь, и когда онъ замѣтить васъ и когда я подамъ ему свою жалобу на дерзкаго архитектора…

    — Нѣтъ, ужь это ты теперь оставь, — просила Арсиноя, — только бы нога бѣдной Селены выздоровѣла къ этому времени.

    — А гдѣ же Селена?

    — Она вышла.

    — Значитъ, ушибъ еще не такъ силенъ? Надѣюсь, по крайней мѣрѣ, она скоро вернется?

    — Вѣроятно; я только-что хотѣла пойти за ней и принести ее въ носилкахъ.

    — Въ носилкахъ? — удивленно спросилъ Керавнъ. — Двѣ тысячи драхмъ, я вижу, окончательно вскружили тебѣ голову.

    — Я хотѣла сдѣлать это ради ея ноги, — ей было очень больно, когда она уходила.

    — Зачѣмъ же она не осталась дома?… Вѣроятно, цѣлый часъ торгуется теперь изъ-за какой-нибудь полсестерціи, а между тѣмъ вамъ обѣимъ нельзя терять ни минуты.

    — Я сейчасъ сбѣгаю за ней.

    — Нѣтъ, нѣтъ! Хоть ты по крайней мѣрѣ должна остаться: черезъ два часа женщины и дѣвушки уже соберутся въ театрѣ.

    — Черезъ два часа? Но, великій Сераписъ, что же мы надѣнемъ?

    — Объ этомъ ужь твое дѣло позаботиться, — возразилъ Керавнъ, — а я воспользуюсь носилками, о которыхъ ты говорила, и отправлюсь къ корабельному мастеру Трифону. Посмотри-ка, есть ли тамъ сколько-нибудь денегъ въ шкатулкѣ Селены?

    Арсиноя тотчасъ же пошла въ спальню и вернулась оттуда съ горстью монетъ.

    — Тутъ только шесть дидрахмъ, все, что тамъ было, — сказала она.

    — Четырехъ мнѣ будетъ достаточно, — заявилъ Керавнъ, но потомъ, немного подумавъ, прибралъ въ себѣ всѣ шесть.

    — Зачѣмъ тебѣ нужно къ корабельному мастеру? — спросила Арсиноя.

    — Въ совѣтѣ опять напали на меня изъ-за васъ, — отвѣчалъ управитель. — Сначала было я заявилъ, что одна изъ моихъ дочерей больна, а другая должна за нею ходить; этимъ они не удовлетворились и потребовали, чтобъ явилась хотя одна, здоровая. Тогда я сослался на то, что у васъ нѣтъ матери, что мы живемъ въ совершенномъ уединеніи и что мнѣ не хотѣлось бы отпускать тебя въ собраніе одну, безъ провожатой. На это корабельный мастеръ Трифонъ возразилъ, что жена его почтетъ за счастіе вести тебя вмѣстѣ съ своею дочерью. Нечего было дѣлать, я почти согласился, замѣтивъ впрочемъ, что ты не захочешь идти, если сестрѣ твоей не будетъ лучше. Положительно я ничего не могъ обѣщать, ты сама знаешь почему.

    — О, храбрый Антоній съ своимъ чудеснымъ вертѣломъ! — воскликнула Арсиноя. — Теперь все въ порядкѣ и ты можешь увѣренно сказать корабельному мастеру, что мы придемъ. Наши бѣлыя одежды еще совсѣмъ хороши; купи только на дорогѣ у финикіянина Авиваала нѣсколько локтей свѣтло-голубыхъ лентъ для моихъ волосъ и красныхъ для волосъ Селены.

    — Хорошо.

    — А я ужь похлопочу объ обоихъ платьяхъ. Впрочемъ, вотъ что: когда мы должны быть готовы?

    — Черезъ два часа.

    — Знаешь ли что, отецъ?

    — Ну, что еще?

    — Наша старуха совсѣмъ слѣпа и все дѣлаетъ шиворотъ-навыворотъ. Позволь мнѣ пригласить къ себѣ на помощь Дориду, жену привратника. Она такая ловкая и ласковая и никто не можетъ выгладить такъ, какъ она.

    — Молчи! — перебилъ въ негодованіи управитель свою дочь. — Никогда эти люди не переступятъ болѣе порога моего дома.

    — Но моя прическа… посмотри, на что она похожа! — воскликнула Арсиноя взволнованнымъ голосомъ, запуская пальцы въ свои густые волосы и стараясь растрепать ихъ. — Все это нужно привести въ порядокъ и сызнова перевить лентой, оба наши платья необходимо выгладить и пришить къ нимъ застежки… Да этого всего даже служанка самой императрицы не передѣлаетъ въ два часа.

    — Дорида никогда не переступитъ этого порога, — вмѣсто всякаго отвѣта повторилъ Керавнъ.

    — Въ такомъ случаѣ вели прислать мнѣ помощницу отъ портнаго Гиппія… Только это опять будетъ стоить денегъ.

    — Деньги у насъ есть, значитъ можемъ заплатить, — гордо возразилъ Керавнъ, оставляя комнату.

    Дорогой, разыскивая носилки, онъ не переставая повторялъ про себя, чтобы не забыть возложенныя на него порученія:

    — Портной Гиппій, голубая лента, красная лента, корабельный мастеръ Трифонъ.

    Ловкая помощница портнаго помогла Арсиноѣ привести въ порядокъ ее и Селенино платье и потомъ принялась устраивать ея головной уборъ. Не переставая хвалить прекраснаго блеска и шелковистой мягкости волосъ дѣвушки, она сдѣлала ей высокую, изящную прическу, перевила густыя пряди лентами и такъ ловко и граціозно уложила ихъ подъ гребешкомъ на затылкѣ, что они густыми длинными локонами спустились ей оттуда на спину.

    Когда Керавнъ вернулся, то долго съ извинительной гордостью смотрѣлъ на свое прелестное дитя. Онъ былъ положительно счастливъ и даже тихо посмѣивался, раскладывая рядами и пересчитывая золотыя монеты, только-что переданныя ему слугой антикварія.

    — Вѣдь не обсчиталъ же меня Тирамъ? — спросила Арсиноя, приближаясь къ нему во время этого важнаго занятія.

    Керавнъ довольно сурово попросилъ ее не мѣшать.

    — Ты подумай только, — прибавилъ онъ потомъ, — оружіе великаго Антонія, можетъ-быть то самое, которымъ онъ пронзилъ себѣ грудь. — Гдѣ же однако пропадаетъ Селена?

    Прошелъ часъ, полтора, наконецъ почти два часа, старшая дочь его все еще не возвращалась и управитель наконецъ объявилъ, что они должны ѣхать, потому что неловко заставлять ждать жену корабельнаго мастера.

    Арсиноѣ было искренне жаль отправляться одной безъ сестры. Она выгладила и устроила платье Селены такъ же хорошо, какъ и свое, и тщательно разложила его на низенькомъ ложѣ подлѣ мозаичной картины. И такъ много хлопотъ стоило ей все это. Но ей казалось немыслимымъ наслаждаться чѣмъ-либо безъ участія отсутствующей. Впрочемъ увѣренія отца, что если Селена придетъ и позже, дѣвушки все-таки съ удовольствіемъ примутъ ее въ свою среду, нѣсколько успокоили исполненную радостнымъ ожиданіемъ дѣвушку.

    Наконецъ въ полномъ нарядѣ она вспрыснула себя тѣми духами, которыя обыкновенно употреблялъ Керавнъ, отправляясь въ совѣтъ, и убѣдила отца велѣть рабынѣ купить дѣтямъ въ ихъ отсутствіе обѣщанное пирожное.

    Малютки обступили ее со всѣхъ сторонъ и, выражая свой восторгъ различными восклицаніями, смотрѣли на нее какъ на какое-то чудесное явленіе, къ которому нельзя ни приблизиться, ни прикоснуться.

    Пышная прическа ея помѣшала ей нагнуться, чтобы поцѣловать каждаго изъ нихъ, какъ она дѣлала обыкновенно.

    Только маленькаго Геліоса погладила она по русой головкѣ, и сказала:

    — Завтра ты поѣдешь по воздуху, а послѣ Селена разскажетъ тебѣ, можетъ-быть, хорошенькую сказку.

    Много сильнѣе обыкновеннаго билось сердце Арсинои, когда она садилась въ носилки, ожидавшія ее передъ домикомъ привратника.

    Дорида издали любовалась ея красотой и нарядомъ, и какъ только Керавнъ вышелъ за ворота, чтобы кликнуть другія носилки для себя, старушка быстро срѣзала двѣ лучшія розы на своемъ окнѣ, выбѣжала изъ домика и сунула ихъ въ руку дѣвушки, приложивъ при этомъ указательный палецъ къ плутовски улыбающимся губамъ.

    Какъ во снѣ подъѣзжала Арсиноя къ дому корабельнаго мастера, а потомъ въ театру, и въ первый разъ во время этого переѣзда она узнала, что радость и боязнь могутъ, не стѣсняя другъ друга, въ одно и то же время наполнять дѣвичье сердце. Страхъ и ожиданіе овладѣвали ею все болѣе и болѣе, такъ что она почти не видѣла и не слышала, что происходило кругомъ. Разъ только она услыхала, какъ какой-то молодой человѣкъ въ вѣнкѣ, проходившій подъ-руку съ другимъ, закричалъ ей вслѣдъ: «да здравствуетъ красота!»

    Съ этой минуты она уже не переставала глядѣть внизъ, то себѣ на платье, то на розы, подаренныя ей Доридой.

    Цвѣты напомнили ей о сынѣ этой доброй старушки и она задумалась о томъ, видѣлъ ли ее длинновязый Поллуксъ въ этомъ роскошномъ нарядѣ.

    Ей это было бы очень пріятно да и невозможнаго ничего тутъ нѣтъ. Съ тѣхъ поръ, какъ Поллувсъ работаетъ на Лохіи, онъ, конечно, часто заходитъ въ своимъ родителямъ.

    А можетъ-быть и розы-то эти сорваны имъ и онъ только не рѣшился передать ихъ ей самъ, такъ какъ тутъ былъ ея отецъ.

    Глава семнадцатая.Править

    Молодаго ваятеля не было въ домикѣ привратника, когда Арсиноя проходила мимо, чтобы садиться въ носилки. Часто думалъ онъ о ней съ тѣхъ поръ, какъ они свидѣлись передъ бюстомъ ея матери, но именно въ это утро воображеніе его всецѣло было занято другою дѣвушкой.

    Около полудня на Лохію пріѣхала Бальбилла въ сопровожденіи благородной Клавдіи, бѣдной вдовы сенатора, которая уже много лѣтъ состояла при богатой сиротѣ въ качествѣ воспитательницы и компаніонки.

    Въ Римѣ матрона эта завѣдывала всѣмъ богатымъ домомъ Бальбиллы и притомъ такъ искусно, что это доставляло немалое удовольствіе ей самой. Она однако не вполнѣ была довольна своей судьбой: страсть ея воспитанницы къ путешествіямъ нерѣдко заставляла ее покидать столицу, а для нея внѣ Рима не существовало мѣста, гдѣ бы стоило жить.

    Отправиться на воды въ Баіи, или, чтобъ избѣгнуть январской и февральской стужи, провести нѣсколько мѣсяцевъ на Лигурійскомъ берегу — это она еще допускала, потому что была увѣрена, что найдетъ тамъ если не Римъ, такъ по крайней мѣрѣ римлянъ; но она рѣшительно возстала противъ намѣренія Бальбиллы побывать въ жаркой Африкѣ, которая представлялась ей не иначе, какъ какою-то раскаленною печью. Въ концѣ концовъ однако старушка принуждена была волей-неволей подчиниться этому; императрица выразила свое желаніе, чтобы Бальбилла сопровождала ее къ нильскимъ берегамъ, такъ рѣшительно, что всякое противорѣчіе съ ея стороны было бы явнымъ неповиновеніемъ. Втихомолку къ тому же ей приходилось сознаться, что и безъ вмѣшательства Сабины ея упрямая, своевольная нареченная дочка, какъ она любила называть Бальбиллу, все же поставила бы на своемъ.

    Бальбилла явилась во дворецъ, чтобы служить Поллуксу моделью для бюста.

    Въ ту минуту, когда Селена проходила мимо перегородки, скрывавшей отъ ея взора товарища ея дѣтства и его работу, почтенная матрона уже дремала на подушкахъ, а ваятель изо всѣхъ силъ старался доказать своей знатной натурщицѣ, что прическа ея черезчуръ высока и своей массивностью портитъ впечатлѣніе, производимое тонкими чертами ея лица.

    Онъ просилъ ее припомнить, какой простоты требовали великіе аѳинскіе художники во дни процвѣтанія пластическаго искусства отъ причесокъ красавицъ, и предлагалъ самъ причесать ее къ лицу, если она на слѣдующее утро явится къ нему прежде, чѣмъ рабыня прикоснется щипцами къ ея роскошнымъ волосамъ, такъ какъ сегодня старанія его пригладить причудливые кудри оказались бы безуспѣшными.

    Бальбилла весело и оживленно съ нимъ спорила, отказываясь принять его услуги въ роли камеристки, и отстаивала свою прическу, ссылаясь на моду.

    — Но эта мода безобразна, чудовищна! Она рѣжетъ глаза! — воскликнулъ Поллуксъ. — Римскія щеголихи придумали ее въ праздные часы не потому, что она красива, а потому, что своей вычурностью привлекаетъ вниманіе.

    — Терпѣть я не могу выдаваться своей внѣшностью, — возразила Бальбилла. — Слѣдуя за модой, какъ бы она вычурна ни была, менѣе обращаешь на себя вниманіе, нежели идя ей наперекоръ и одѣваясь проще, скромнѣе, вообще иначе, чѣмъ она предписываетъ. — Кто по-твоему тщеславнѣе — одѣтые по модѣ молодые люди, прогуливающіеся по Канонской улицѣ, или философы-умники съ растрепанными волосами, въ умышленно изодранныхъ плащахъ и съ суковатыми дубинами въ грязныхъ рукахъ?

    — Конечно, послѣдніе, — отвѣчалъ Поллуксъ. — Но они грѣшатъ противъ законовъ прекраснаго, которые мнѣ бы хотѣлось заставить тебя уважать, — законовъ, которые такъ же вѣрно переживутъ всякія требованія моды, какъ Гомерова «Иліада» бряцаніе уличнаго пѣвца, воспѣвающаго какое-нибудь убійство, наканунѣ возволновавшее городъ… Кстати, до меня никто еще не пробовалъ дѣлать съ тебя бюста?

    — Нѣтъ, — засмѣялась Бальбилла, — уже пять римскихъ художниковъ испытывали на этой головѣ свои силы.

    — И что же, какой-нибудь изъ этихъ бюстовъ тебѣ понравился?

    — О нѣтъ, я всѣ ихъ велѣла разбить.

    — Туда имъ и дорога! — горячо воскликнулъ Поллуксъ. — Бѣдная глина! — сказалъ онъ затѣмъ, обращаясь съ комическою жалостью къ своему возникающему произведенію: — если прекрасная женщина, которую ты должна изображать, не рѣшится разстаться съ хаосомъ своихъ кудрей, тебя, безъ сомнѣнія, постигнетъ та же участь, что и твоихъ пятерыхъ предшественниковъ.

    При этихъ словахъ дремавшая матрона проснулась.

    — Вы говорите вѣроятно о разбитыхъ бюстахъ Бальбиллы? — спросила она.

    — Да, — отвѣчала та.

    — Можетъ-быть и этотъ ожидаетъ то же, — со вздохомъ сказала Клавдія. — А знаешь ли ты, чему еще онъ рискуетъ подвергнуться въ такомъ случаѣ?

    — Ну?

    — Моя прелестная воспитанница нѣсколько знакома съ твоимъ искусствомъ.

    — Я немного научилась пачкаться у Аристея, — прервала ее Бальбилла.

    — Ага, потому что императоръ ввелъ это въ моду и въ Римѣ показалось бы страннымъ не заниматься скульптурой?…

    — Можетъ-быть и потому.

    — И на всякомъ оконченномъ бюстѣ, — продолжала матрона, — она пробовала сама передѣлать то, что ей особенно не нравилось.

    — Я только дѣлала указанія работъ, — вмѣшалась Бальбилла въ рѣчь своей спутницы. — Мои люди мало-по-малу пріобрѣли извѣстный навыкъ въ разрушеніи бюстовъ.

    — Въ такомъ случаѣ моему произведенію предстоитъ по крайней мѣрѣ быстрый конецъ, — вздохнулъ Поллуксъ. — Впрочемъ, не все ли равно? Всему рождающемуся рано или поздно суждено погибнуть.

    — А тебѣ было бы больно видѣть быстрое уничтоженіе своей работы? — спросила Бальбилла.

    — Еслибъ я счелъ ее удачной — да, если же неудачной — нисколько.

    — Сохраняя плохой бюстъ, рискуешь, что позднѣйшія поколѣнія составятъ себѣ по нему вовсе незаслуженное плохое мнѣніе о томъ или о той, кого онъ изображаетъ.

    — Безспорно!… Такъ какъ же у тебя хватаетъ мужества въ шестой разъ подвергаться такой опасности?

    — Въ моей власти разбить все, что мнѣ угодно, — засмѣялась избалованная дѣвушка. — Я, кстати, ужасно не люблю сидѣть неподвижно на одномъ мѣстѣ и потому рѣдко служу моделью.

    — Правда, что ты не любишь смирно сидѣть, — замѣтила Клавдія, качая головой. — Но знаешь ли ты, Поллуксъ, отъ тебя она ожидаетъ чего-то удивительнаго, — прибавила она, обращаясь къ ваятелю.

    — Благодарю, — отвѣчалъ тотъ. — Я приложу всѣ старанія, чтобы мое произведеніе совмѣщало въ себѣ все, что я, какъ художникъ, требую отъ мраморнаго изображенія, заслуживающаго быть сохраненнымъ.

    — Какія же это твои требованія?

    — Я не всегда нахожу подходящія выраженія, чтобъ ясно передать то, что я чувствую и смутно сознаю во время творчества, — отвѣчалъ Поллуксъ послѣ нѣкотораго размышленія. — Чтобы скульпторъ остался доволенъ своимъ произведеніемъ, необходимы, по-моему, два слѣдующія условія: пластическое изображеніе должно, во-первыхъ, вмѣстѣ съ внѣшнимъ сходствомъ передать потомству самый характеръ, такъ сказать, душевный строй изображаемаго человѣка и, во-вторыхъ, показать тому же потомству, до какой степени совершенства достигло искусство въ эпоху, когда произведеніе это вышло изъ мастерской художника.

    — Это, пожалуй, вѣрно; но ты забываешь о художникѣ, о самомъ себѣ.

    — О своей славѣ, хочешь ты сказать?

    — Ну, да.

    — Я работаю для Паппія и для искусства: этого для меня довольно. Слава пока обо мнѣ не заботится, да и мнѣ, правду сказать, нѣтъ до нея большаго дѣла.

    — Но ты все-таки и на моемъ бюстѣ выставишь свое имя?

    — Отчего же и нѣтъ?

    — О, мудрый Цицеронъ!

    — Цицеронъ?… Причемъ же онъ тутъ?

    — Ты впрочемъ можетъ-быть и не знаешь остроумнаго замѣчанія стараго Туллія, что философы, писавшіе о суетности славы, никогда не забывали выставлять именъ своихъ на собственныхъ своихъ сочиненіяхъ.

    — Я отнюдь не пренебрегаю лаврами, но только гоняться за ними не намѣренъ; мнѣ кажется, они имѣютъ для художника цѣну только тогда, когда достаются ему безъ всякаго искательства съ его стороны.

    — Прекрасно. Но первое твое условіе было бы для тебя выполнимо только въ томъ случаѣ, еслибы тебѣ удалось изучить мой образъ мыслей, мои чувства, — однимъ словомъ, всю мою внутреннюю жизнь.

    — Вѣдь я же вижу тебя и говорю съ тобою! — серьезнымъ тономъ возразилъ Поллуксъ.

    Клавдія громко расхохоталась.

    — Ты только второй разъ видишь ее на два часа, — сказала она. — Да ты разговаривай съ нею хоть столько же лѣтъ, и то все будешь открывать въ ней новыя и новыя черты. Недѣли не проходитъ, чтобъ она не удивляла Рима чѣмъ-нибудь неожиданнымъ. Эта безпокойная головка никогда не можетъ успокоиться; за то, надо правду сказать, сердце у нея дѣйствительно золотое и всегда остается неизмѣннымъ.

    — И ты думаешь, что для меня это новость? — воскликнулъ Поллуксъ. — Подвижной, дѣятельный духъ моей модели ясно изображенъ для меня въ очертаніяхъ ея лба и рта; а каково ея сердце, я читаю въ ея глазахъ.

    — А мой курносый носъ?

    — Онъ свидѣтельствуетъ о твоихъ удивительныхъ, веселыхъ выдумкахъ, которыми ты поражаешь Римъ.

    — Ну, ты можетъ-быть дѣйствительно работаешь не для молотка моихъ рабовъ, — засмѣялась Бальбилла.

    — Да еслибъ я работалъ и для него, — весело возразилъ Поллуксъ, — я все-таки навсегда сохранилъ бы воспоминаніе объ этихъ пріятныхъ минутахъ, проведенныхъ съ тобой.

    Вошедшій въ эту минуту архитекторъ Понтій перебилъ рѣчь ваятеля и извинился передъ Бальбиллой въ томъ, что долженъ имъ помѣшать, такъ какъ принужденъ минутъ на десять оторвать Поллукса отъ его работы.

    Какъ только обѣ женщины остались однѣ, Бальбилла встала и принялась съ любопытствомъ оглядывать огороженную досчатыми стѣнками мастерскую скульптора.

    — Какой славный молодой человѣкъ этотъ Поллуксъ, — сказала ея спутница. — Только держить себя черезчуръ свободно и слишкомъ живъ.

    — Художникъ! — отозвалась Бальбилла, перебирая рисунки и инструменты ваятеля. Она сняла холщовую покрышку съ восковой модели Ураніи, попробовала звукъ лютни, висѣвшей на перегородкѣ и, оглядѣвъ все, что могла, остановилась наконецъ передъ большой, завернутой въ холстъ, глиняною массой въ одномъ изъ угловъ мастерской.

    — Что бы это могло быть? — спросила она у Клавдіи.

    — Вѣроятно, какая-нибудь новая, еще недоконченная модель.

    — Должно-быть. Не голова ли? Во всякомъ случаѣ, что-нибудь интересное, — говорила Бальбилла, ощупывая пальцами стоявшую передъ ней массу. — Въ такихъ плотно закрытыхъ блюдахъ подаютъ часто самыя лакомыя кушанья. Давай-ка развернемъ эту закутанную фигуру.

    — Кто знаетъ, что тамъ такое, — сказала Клавдія, принимаясь развязывать шнуровъ, стягивавшій холщовое покрывало. — Къ такихъ мастерскихъ часто встрѣчаются самыя изумительныя, ужасныя вещи.

    — Что же тамъ можетъ быть? Конечно, человѣческая голова, — воскликнула Бальбилла.

    — По чемъ знать! — повторила матрона, развязывая другой узелъ. — У этихъ художниковъ такая необузданная, непостижимая фантазія.

    — Возьмись за тотъ конецъ, а я за этотъ, — просила Бальбилла, и черезъ мгновеніе глазамъ молоденькой римлянки предстала во всемъ своемъ каррикатурномъ безобразіи голова слѣпленная наканунѣ императоромъ Адріаномъ:

    Поэтесса тотчасъ же узнала себя и въ первую минуту громко и весело расхохоталась; но чѣмъ долѣе вглядывалась она потомъ въ отвратительную, смѣшную фигуру, тѣмъ болѣе лицо ея принимало выраженіе раздраженія и досады. Она знала каждую черту своей физіономіи и ясно сознала, что въ ней красиво и что дурно; но авторъ этого изображенія соединилъ въ немъ одни только недостатки ея лица и съ изысканною злобой безжалостно выставилъ ихъ на-показъ въ безобразно-утрированномъ видѣ. Голова эта была отвратительна и тѣмъ не менѣе похожа. Разсматривая жалкую каррикатуру со всѣхъ сторонъ, она вспомнила объясненія Поллукса, какъ свойства души ея выражаются въ различныхъ чертахъ ея лица, и глубокое негодованіе овладѣло юной, правдивою душой дѣвушки.

    Благодаря своему громадному, неистощимому богатству, она могла безъ стѣсненія выполнять всѣ свои прихоти и даже своими капризами и шалостями вызывать удивленіе окружавшихъ; но это богатство не избавило ея однако отъ многихъ разочарованій, которыя остаются неизвѣстными другимъ дѣвушкамъ въ болѣе скромной обстановкѣ. Добротой и щедростью ея не разъ злоупотребляли многіе, отчасти и художники, и для нея не оставалось теперь сомнѣнія въ томъ, что человѣкъ слѣпившій эту каррикатуру и такъ зло насмѣявшійся надъ всѣмъ, что было въ ней некрасиваго, вызвался доказать свое искусство на ея бюстѣ не ради ея самой, а изъ-за той высокой платы, которую она могла предложить за удачное изваяніе, способное польстить ея самолюбію. Ей понравилась было бодрая, веселая натура молодаго художника, его открытый нравъ и честныя рѣчи. Она была убѣждена, что Поллуксъ скорѣе всякаго другаго съумѣетъ схватить и передать нѣчто неуловимое, придававшее ея, строго говоря, некрасивому лицу то особое очарованіе, котораго она не желала отрицать въ себѣ даже въ виду стоявшей передъ ней каррикатуры. И вотъ еще горькое разочарованіе. Она чувствовала себя возмущенной и оскорбленной.

    — Это постыдно, подло! — кричала она въ волненіи, со слезами на глазахъ. — Подайте мнѣ плащъ, Клавдія! Ни минуты не останусь я долѣе предметомъ его грубыхъ и злыхъ насмѣшекъ.

    — Да, это возмутительно! — воскликнула матрона. — Оскорбить такимъ образомъ дѣвушку съ твоимъ положеніемъ въ свѣтѣ! Надѣюсь, что носилки дожидаются насъ внизу.

    Архитекторъ Понтій, вернувшійся въ мастерскую безъ Поллукса, съ которымъ все еще разговаривалъ префектъ, услыхалъ послѣднія слова Бальбиллы и одного взгляда было для него достаточно, чтобы догадаться о вызвавшей ихъ причинѣ.

    — Негодованіе твое справедливо, благородная дѣвушка, — сказалъ онъ серьезнымъ и строгимъ голосомъ, приближаясь къ ней. — Это — клевета воплощенная въ глинѣ, клевета грубая и злая, но не Поллуксъ ея творецъ и не хорошо осуждать, не справившись напередъ, кто виноватъ.

    — Ты, конечно, защищаешь друга, — воскликнула Бальбилла.

    — Даже для роднаго брата я не сказалъ бы неправды.

    — Видно и ты на себя умѣешь надѣвать маску честности и прямодушія.

    — Ты раздражена и не привыкла сдерживать своего языка, — возразилъ архитекторъ. — Поллуксъ, я повторяю, не виноватъ; каррикатура эта слѣплена однимъ ваятелемъ изъ Рима.

    — Какимъ же? Мы знаемъ ихъ всѣхъ.

    — Назвать его я не имѣю права.

    — Вотъ видишь ли!… Пойдемъ, Клавдія.

    — Останься, — рѣшительно произнесъ Понтій. — Еслибы ты не была тѣмъ, что ты есть, я бы, не вмѣшиваясь, далъ тебѣ уйти въ такомъ гнѣвѣ и съ двойною виною на душѣ, — да, двойною, потому что ты несправедливо обвинила двухъ честныхъ и расположенныхъ къ тебѣ людей. Но такъ какъ ты внука Клавдія Бальбилла, то я считаю своею обязанностью сказать тебѣ: еслибъ эту каррикатуру сдѣлалъ Поллуксъ, его уже не было бы въ этомъ дворцѣ, потому что я выгналъ бы его вонъ, швырнувъ ему во слѣдъ это постыдное произведеніе. Ты смотришь на меня съ недоумѣніемъ, потому что ты не знаешь, кто говоритъ съ тобою.

    — Нѣтъ, знаю, — возразила Бальбилла уже спокойнымъ голосомъ. Она была увѣрена, что этотъ человѣкъ, своимъ серьезнымъ и строгимъ видомъ напоминавшій бронзовую статую, говоритъ правду и имѣетъ какое-либо право на такое рѣшительное обращеніе съ ней. — Я знаю, ты первый архитекторъ этого города. Намъ вчера Тиціанъ разсказывалъ про тебя чудеса, послѣ того какъ мы познакомились съ тобою; но какъ мнѣ объяснить себѣ то особенное участіе, которое ты, кажется, принимаешь во мнѣ?

    — Моя обязанность служить тебѣ и, если понадобится, даже пожертвовать за тебя жизнью.

    — Твоя обязанность? — переспросила Бальбилла въ смущеніи. — Я вчера видѣла тебя въ первый разъ въ жизни.

    — И все-таки ты можешь свободно располагать мной и всѣмъ, что я имѣю, потому что мой дѣдъ былъ рабомъ твоего.

    — Я этого не знаю, — возразила Бальбилла, все болѣе и болѣе смущаясь.

    — Развѣ въ твоемъ домѣ окончательно забыли объ учителѣ твоего благороднаго дѣда, о старомъ Евменѣ, которому Клавдій Бальбилла даровалъ свободу и который впослѣдствіи былъ также наставникомъ твоего отца?

    — О, нѣтъ, конечно не забыли, — воскликнула Бальбилла. — Говорятъ, это былъ превосходный человѣкъ и притомъ великій ученый.

    — Это отецъ моего отца, — сказалъ архитекторъ.

    — Значитъ, ты принадлежишь къ нашей семьѣ? — вскричала Бальбилла, дружески протягивая ему руку.

    — Благодарю за эти слова, — отвѣчалъ Понтій, — и теперь я еще разъ повторяю тебѣ: между Поллуксомъ и этимъ уродливымъ произведеніемъ нѣтъ ничего общаго.

    — Сними съ меня плащъ, Клавдія, — приказала дѣвушка; — я остаюсь и снова согласна служить моделью молодому художнику.

    — Только не сегодня, — это только повредило бы работѣ, — возразилъ архитекторъ. — Пусть чувство досады, которое выразилось въ тебѣ съ такою силой, разсѣется гдѣ-нибудь въ другомъ мѣстѣ. Пожалуйста, сдѣлай, чтобы Поллуксъ не зналъ, что ты видѣла эту каррикатуру, — это лишило бы его того спокойствія, которое необходимо для творчества. Если ты завтра воротишься сюда съ успокоеннымъ сердцемъ и своей обычной веселостью, то Поллуксъ создастъ изображеніе, которое удовлетворитъ внуку Клавдія Бальбилла.

    — И, надо надѣяться, также внука мудраго учителя моего стараго дѣда? — сказала дѣвушка, ласково поклонилась архитектору и пошла вмѣстѣ съ своей спутницей къ выходнымъ дверямъ залы музъ, за которыми дожидались ее нѣсколько рабовъ.

    Понтій молча проводилъ ее, потомъ вернулся въ мастерскую ваятеля и снова крѣпко обвязалъ холстомъ безобразный бюстъ. Выходя изъ-за перегородки, онъ встрѣтилъ Поллукса.

    — Архитекторъ изъ Рима зоветъ тебя, — крикнулъ ему пришедшій. — Дѣйствительно замѣчательный человѣкъ.

    — За Бальбиллой только-что прислали и она велѣла тебѣ кланяться, — сказалъ Понтій. — Убери куда-нибудь эту чучелу тамъ, пока она не увидала, — эта насмѣшка такъ груба и отвратительна.

    Черезъ нѣсколько минутъ онъ уже стоялъ передъ императоромъ, который выразилъ ему свое желаніе нѣсколько подслушать разговоръ Бальбиллы, когда она будетъ сидѣть передъ скульпторомъ.

    Когда архитекторъ, прося ничего не говорить о случившемся Поллуксу, разсказалъ ему то, что произошло за перегородкой, и передалъ, какъ сильно взволновала молодую римлянку его безъ сомнѣнія обидная для нея каррикатура, Адріанъ, потирая руки отъ удовольствія, громко расхохотался.

    Понтій стиснулъ зубы отъ досады.

    — Бальбилла, кажется мнѣ, веселая, но благородная и честная дѣвушка, — сказалъ онъ серьезно. — Я не вижу причины поднимать ее на смѣхъ.

    Адріанъ пристально посмотрѣлъ въ глаза смѣлому архитектору и тяжело опустилъ свою руку ему на плечо.

    — Да; и еслибъ это сдѣлалъ ты или кто другой въ моемъ присутствіи, ему бы не посчастливилось, — сказалъ онъ съ оттѣнкомъ угрозы въ голосѣ. — Старикъ позволяетъ себѣ играть художественными произведеніями, до которыхъ дѣти никогда не должны даже прикасаться.

    Глава восемнадцатая.Править

    Черезъ ворота въ необозримо-длинной стѣнѣ изъ необожженныхъ кирпичей Селена вступила на обширную площадь, занятую дворами, цистернами и зданіями папирусной фабрики Плутарха, куда она ходила работать съ сестрой. Обыкновенно, ей достаточно было четверти часа, чтобы достигнуть фабрики; сегодня же она употребила на это вчетверо болѣе времени и то еще удивлялась, какъ ей удалось держаться на ногахъ и, хромая и спотыкаясь, подвигаться впередъ.

    Она готова была опереться на каждаго прохожаго, повиснуть на каждой проѣзжавшей мимо повозкѣ, на каждомъ вьючномъ животномъ; но безжалостно и не обращая на нее вниманія шли своею дорогой и человѣкъ и животное.

    Не разъ толкали ее спѣшившіе на фабрику рабочіе, даже едва оглядываясь, когда она съ тихимъ стономъ опускалась на ближайшее крыльцо, тумбу или тюкъ, чтобъ осушить глаза или слегка нажать ладонью сильно распухшую ногу. Дѣлая это, она думала, благодаря новой боли, хотя на мгновенье забыть прежнюю однообразную, невыносимую муку.

    Уличные мальчишки, преслѣдовавшіе ее своими насмѣшками, наконецъ, отстали отъ нея, когда она стала часто останавливаться.

    Женщина съ ребенкомъ на рукахъ, увидавъ ее на порогѣ какого-то дома, спросила, что съ ней, но прошла мимо, когда Селена, не давъ отвѣта, только покачала головой. Разъ ей показалось, что ее окончательно затолкаютъ, такъ какъ дорогу внезапно загородила шумная, веселая толпа любопытныхъ — дѣтей, женщинъ и мужчинъ: надменный Веръ проѣзжалъ на своей колесницѣ, и что это была за колесница!… Жители Александріи привыкли видѣть много чудеснаго на оживленныхъ улицахъ своего многолюднаго города; но этотъ экипажъ все-таки обращалъ на себя всеобщее вниманіе и всюду, гдѣ бы ни показывался, возбуждалъ удивленіе, восторгъ, веселость, а нерѣдко — и горькую насмѣшку.

    Стоя на своей раззолоченной колесницѣ, красивый римлянинъ правилъ четверней бѣлыхъ коней. На головѣ его былъ вѣнокъ, черезъ плечо — гирлянда изъ розъ. На подножкѣ колесницы сидѣло двое прелестныхъ, одѣтыхъ амурами, дѣтей. Ножки ихъ болтались въ воздухѣ, а въ ручкахъ они держали на длинныхъ золотыхъ проволокахъ бѣлыхъ голубей, которые летѣли передъ Веромъ. Густая толпа, стремившаяся за колесницей, безжалостно прижала Селену къ стѣнѣ.

    Не обращая вниманія на рѣдкое зрѣлище, бѣдняжка закрыла лицо руками, чтобы скрыть исказившіяся отъ боли черты. Тѣмъ не менѣе блестящая колесница, раззолоченная упряжь коней, образъ надменнаго римлянина — все это промелькнуло какъ сновидѣніе передъ ея отуманенными болью взорами. Горькое враждебное чувство проснулось въ ея утомленной горемъ и страданьемъ душѣ и ей пришло на мысль, что одни удила этихъ богатоукрашенныхъ коней могли бы на цѣлый годъ спасти ее и всю семью отъ нищеты.

    Когда поѣздъ, сопровождаемый толпой, завернулъ за ближайшій уголъ улицы, ее едва не сбили съ ногъ. Идти дальше она не могла и стала искать глазами носилокъ, которыхъ сегодня, какъ нарочно, нигдѣ не было видно. До фабрики оставалось не болѣе ста шаговъ, но въ ея воображеніи разстояніе это представлялось въ нѣсколько стадій.

    Нѣсколько рабочихъ и работницъ, возвращаясь съ фабрики, прошли мимо нея.

    Они громко смѣялись, показывая другъ другу только-что полученную плату.

    Раздача денегъ была, слѣдовательно, въ полномъ разгарѣ.

    По положенію солнца она узнала, какъ долго была въ дорогѣ, и вспомнила, зачѣмъ шла на фабрику.

    Собравъ послѣднія силы, хромая, она протащилась еще нѣсколько шаговъ; но энергія скоро снова покинула ее. Въ эту минуту ей повстрѣчалась маленькая дѣвочка, прислуживавшая за столомъ, за которымъ она обыкновенно работала съ Арсиноей; маленькая, смуглая египтянка бѣжала куда-то съ кружкой въ рукахъ.

    — Пожалуйста, Гаторъ, — сказала Силена, окликнувъ ребенка, — дойди со мной до фабрики; я не могу идти дальше одна, такъ страшно болитъ у меня нога. Если я слегка обопрусь на твое плечо, мнѣ станетъ легче,

    — Не могу, — отвѣчала дѣвочка. — Если я скоро вернусь, мнѣ дадутъ финиковъ.

    Съ этими словами она побѣжала дальше.

    Селена посмотрѣла ей вслѣдъ и къ ней заговорилъ внутренній голосъ, съ которымъ ей не въ первый разъ приходилось бороться сегодня, — голосъ, спрашивавшій ее, почему именно она должна страдать и мучиться за другихъ, тогда какъ остальные люди думаютъ, только о себѣ.

    Со вздохомъ попыталась она продолжать муть.

    Едва сдѣлала она нѣсколько шаговъ, не видя и не слыша ничего, что происходило кругомъ, какъ услышала за собой голосъ дѣвушки, которая робко и ласково скрашивала, что съ ней. Это была работница, сидѣвшая на фабрикѣ напротивъ нея, бѣдное, горбатое созданіе, которое всегда весело работало своими ловкими пальцами и вначалѣ научило Селену и Арсиною многимъ полезнымъ пріемамъ.

    Не дожидаясь просьбы, дѣвушка сама предложила Селенѣ опереться на ея кривое плечо и такъ ловко соразмѣряла свои шаги съ шагами больной, что казалось она сама испытывала одинаковую съ нею боль.

    Такимъ образомъ, не говоря другъ съ другомъ, онѣ достигли воротъ фабрики.

    На первомъ дворѣ горбунья заставила Селену присѣсть на связку папирусовыхъ стеблей, которые лежали, разсортированные и сложенные грудами, подлѣ обширныхъ водохранилищъ, гдѣ промывали эти растенія.

    Отдохнувъ немного, онѣ прошли заду, гдѣ трехгранные зеленые стебли сортировались по качеству заключавшейся въ нихъ мягкой сердцевины.

    Въ слѣдующихъ помѣщеніяхъ рабочіе отдѣляли зеленую оболочку стеблей отъ сердцевины; дальше, въ длинныхъ залахъ, особенно ловкіе мастера разрѣзали сердцевину острыми ножами на длинныя сырыя полосы, шириной въ палецъ и различной толщины.

    Чѣмъ дальше подвигалась Селена, тѣмъ безконечнѣе казались ей эти комнаты.

    Обыкновенно по длинному проходу то и дѣло сновали рабы, относившіе готовыя полосы въ сушильню, а по правую и лѣвую стороны сидѣли длинными рядами, каждый за своимъ столикомъ, разрѣзавшіе сердцевину рабочіе; сегодня большинство ихъ покинуло свои мѣста и стоило, болтая между собой или укладывая свои инструменты, ножи, бруски.

    Не дошли дѣвушки и до половины этой комнаты, какъ рука Селены спустилась съ плеча ея спутницы, — ей сдѣлалось дурно.

    — Я не могу больше, — прошептала она едва внятно.

    Горбунья поддерживала ее, какъ могла, и несмотря на то, что она сама не была сильна, ей все-таки удалось почти донести Селену до свободной скамейки.

    Нѣсколько рабочихъ собралось вокругъ лежавшей безъ чувствъ дѣвушки и одинъ изъ нихъ принесъ воды; когда больная снова открыла глаза и окружавшіе ее узнали, что она работаетъ въ томъ отдѣленіи, гдѣ готовыя полосы папируса склеиваются вмѣстѣ, нѣкоторые изъ нихъ предложили отнести ее туда.

    Не дождавшись согласія Селены, они подняли ее вмѣстѣ со скамьей и раненая нога повисла въ воздухѣ, причиняя дѣвушкѣ такую боль, что она громко вскрикнула. Спутница Селены незамедлила оказать ей помощь, взяла въ руку ея ногу и осторожно, съ нѣжною заботливостью, поддерживала ее.

    Всѣ взоры обратились на дѣвушку, которую мужчины несли словно въ тріумфальномъ шествіи; больная чувствовала это, но ей казалось, будто она преступница, которую для позора возятъ по городу.

    Въ большой мастерской, гдѣ по одну сторону мужчины, а по другую — ловкія и проворныя дѣвушки и женщины склеивали въ листы крестообразно положенныя другъ на друга, уже высушенныя, узкія полосы папируса, Селена почувствовала себя достаточно сильной, чтобъ опустить густое покрывало на свое покрытое яркою краской лицо.

    Чтобъ оставаться неузнанными, Арсиноя и она всегда проходили эти комнаты съ закрытыми лицами и снимали свои покрывала только въ маленькомъ покоѣ, гдѣ онѣ работали вмѣстѣ съ двадцатью другими женщинами. Теперь всѣ ее разглядывали съ удивленіемъ и любопытствомъ.

    Какъ ни ныла ея нога, какъ ни горѣла рана на головѣ, какъ ни чувствовала она себя несчастной, все же глупая нищенская гордость, унаслѣдованная ею отъ отца, и унизительное сознаніе, что всѣ эти ничтожные люди считаютъ ее за равную себѣ, тревожили ея наболѣвшую душу.

    Въ ея мастерской работали только свободныя женщины, но вѣдь на фабрикѣ было болѣе тысячи рабовъ, а для нея имѣть съ ними что-либо общее было такъ же тяжело, какъ согласиться ѣсть изъ одного корыта съ животными.

    Однажды, когда дома положительно не было куска хлѣба, отецъ ея самъ неосторожно обратилъ ея вниманіе на фабрику, съ негодованіемъ разсказавъ, какъ дочери какого-то обѣднѣвшаго гражданина унижали себя и все ихъ сословіе, занимаясь изъ-за денегъ выдѣлкою папируса. Правда, имъ отлично платятъ, говорилъ онъ и на вопросъ Селены назвалъ имя богатаго фабриканта, купившаго на свое золото ихъ гражданскую честь.

    Вскорѣ послѣ этого разговора Селена одна отправилась на фабрику, переговорила обо всемъ необходимомъ съ управляющимъ и затѣмъ начала вмѣстѣ съ Арсиноей свою работу въ мастерской, гдѣ онѣ, вотъ уже два года, изо дня въ день по нѣскольку часовъ склеивали готовыя полосы папируса.

    Какъ часто Арсиноя, въ началѣ новой недѣли или когда работа становилась ей почему-либо особенно противной, отказывалась слѣдовать за сестрой на фабрику и сколько краснорѣчія приходилось тратить Селенѣ, сколько новыхъ лентъ, сколько билетовъ въ театръ, стоившихъ чуть ли не половину цѣлой недѣльной платы, покупала она, чтобы склонить Арсиною продолжать работу и не приводить въ исполненіе своей угрозы разсказать отцу, куда направлялись онѣ во время своихъ такъ-называемыхъ прогулокъ.

    Когда Селена, донесенная до дверей мастерской, снова сидѣла на своей обычной скамьѣ передъ длинною доской, на которой были сложены для склеиванія цѣлыя груды готовыхъ листковъ папируса, у нея едва хватило силы откинуть съ лица покрывало.

    Она взяла, однако, верхній листокъ, обмакнула кисточку въ стклянку съ клеемъ и начала уже намазывать края листа, какъ силы ее оставили, работа выпала изъ рукъ; она положила руки на столъ, спрятала въ нихъ лицо и тихо заплакала. Все обильнѣе текли слезы по ея щекамъ, плечи судорожно подергивались и дрожь пробѣгала по всему ея молодому тѣлу.

    Женщина, сидѣвшая напротивъ Селены, подозвала къ себѣ горбунью, шепнула ей что-то на ухо, крѣпко и ласково пожала ей руку и посмотрѣла ей въ лицо своими безстрастными, но ясными и блестящими глазами. Горбунья молча сѣла тогда на пустое мѣсто Арсинои подлѣ Селены, подвинула женщинѣ меньшую половину лежавшихъ передъ нею листковъ — и обѣ принялись усердно клеить.

    Долго занимались онѣ этою работой, когда Селена подняла, наконецъ, голову и снова попробовала взяться за кисточку.

    Оглянувшись, она замѣтила подлѣ себя свою бывшую спутницу, которую она даже и не поблагодарила за оказанную ей помощь. Вопросительно посмотрѣла она на свою сосѣдку, все еще влажными отъ слезъ глазами, но та, поглощенная своею работой, не замѣтила этого взгляда.

    — Это мѣсто моей сестры, — скорѣе удивленно, чѣмъ ласково, сказала Селена. — Сегодня ты можешь тутъ сидѣть, но завтра, когда начнется работа, она снова будетъ подлѣ меня.

    — Знаю, знаю, — робко возразила работница. — Я только склеиваю ваши полосы, потому что мнѣ нечего болѣе дѣлать, а у тебя такъ болитъ нога.

    Такой поступокъ былъ для Селены чѣмъ-то до того новымъ и дикимъ, что она даже не поняла своей сосѣдки и пожала плечами.

    — Мнѣ, конечно, все равно, — сказала она. — Заработывай для себя сколько хочешь, потому что я, очевидно, ничего не сдѣлаю сегодня.

    Горбунья слегка покраснѣла и нерѣшительно взглянула на сидѣвшую противъ нея женщину. Послѣдняя тотчасъ же отложила въ сторону кисточку и проговорила, обращаясь къ Селенѣ:

    — Марія не то хотѣла сказать, милое дитя! Она взялась сдѣлать одну половину твоей работы, а я другую, чтобы страданья не лишили тебя твоей сегодняшней платы.

    — Развѣ я кажусь такою бѣдною? — спросила дочь Керавна, и легкій румянецъ разлился по ея блѣднымъ щекамъ.

    — Конечно, нѣтъ, милая, — возразила женщина: — вы съ сестрой, безъ сомнѣнья, изъ хорошаго дома, но все-таки позволь намъ имѣть удовольствіе тебѣ помочь.

    — Я, право, не знаю…-- пробормотала Селена.

    — Еслибы вѣтеръ сдулъ эти листки на землю, развѣ бы ты, зная, что мнѣ трудно нагибаться, не подняла ихъ охотно для меня? — спросила женщина. — То, что мы дѣлаемъ теперь для тебя, не меньше, но и не больше этого. Черезъ нѣсколько минутъ мы кончимъ и тогда можемъ уйти, какъ прочія работницы. Я, какъ ты знаешь, ваша надзирательница и должна безъ того оставаться здѣсь, пока есть кто-нибудь въ мастерской.

    Селена хорошо чувствовала, что должна быть благодарной за ласку, которую ей оказывали эти двѣ женщины, а все-таки ихъ непрошенная помощь казалась ей обидной милостыней.

    — Я вамъ очень признательна за ваше доброе намѣреніе, конечно, очень признательна, — быстро отвѣчала она, все еще съ краской стыдливости на щекахъ; — но тутъ всякій работаетъ для себя и мнѣ не слѣдъ принимать отъ васъ въ подарокъ заработанныя вами деньги.

    Эти слова, произнесенныя дѣвушкой рѣшительно и не безъ нѣкоторой гордости въ голосѣ, не смутили, однако, добродушнаго спокойствія ея собесѣдницы, которую работницы звали обыкновенно вдовой Ганной. Устремивъ на Селену кроткій взглядъ своихъ большихъ глазъ, она ласково отвѣтила:

    — Мы охотно поработали за тебя, милая, а Божественный Учитель говорилъ, что дающій блаженнѣе принимающаго. Понимаешь ли ты, что это значитъ? Въ настоящемъ случаѣ это значитъ, что добрые люди чувствуютъ себя гораздо счастливѣе, оказывая кому-нибудь услугу, чѣмъ принимая богатые подарки отъ другихъ. Вѣдь, ты говоришь, что благодарна намъ, — развѣ ты захочешь испортить нашу радость?

    — Я это не совсѣмъ понимаю, — возразила Селена.

    — Не понимаешь? — перебила ее вдова Ганна. — Такъ ты попробуй хоть разъ сама съ искренней, сердечной любовью сдѣлать что-нибудь доброе для другихъ — и ты увидишь, какъ хорошо и легко станетъ у тебя на душѣ и какъ всякій трудъ обратится для тебя въ удовольствіе. Не правда ли, Марія, мы отъ души поблагодаримъ Селену, если она не лишитъ насъ наслажденья немножко поработать за нее?

    — Мнѣ это было такъ пріятно, — проговорила горбунья. — Да вотъ я уже и кончила.

    — И я также, — сказала вдова, приглаживая тряпкой послѣдній наклеенный ею листокъ и складывая свои готовыя полосы съ полосами Маріи.

    — Я вамъ очень благодарна, — прошептала Селена, опуская глаза и поднимаясь съ своего мѣста. При этомъ она попыталась опереться на свою больную ногу, но это причинило ей такую боль, что она съ слабымъ крикомъ снова упала на скамью.

    Вдова немедленно бросилась къ ней, встала подлѣ нея на колѣни и, взявъ раненную ногу нѣжно и осторожно въ свои красивыя, тонкія руки, внимательно осмотрѣла и слегка ощупала больное мѣсто.

    — Господи! — воскликнула она въ ужасѣ. — Съ такою ногой прошла она цѣлую улицу!… Бѣдное, бѣдное дитя! — прибавила она потомъ, съ любовью глядя на Селену. — Какъ ты должна страдать! Ремни твоихъ сандалій врѣзались въ распухшее тѣло. Это ужасно! Что же намъ теперь съ тобой дѣлать? Далеко ты отсюда живешь?

    — Въ полчаса я буду дома.

    — Это немыслимо… Вотъ я сначала справлюсь на моей таблицѣ, сколько тебѣ слѣдуетъ получить съ плательщика, схожу за твоими деньгами, а тамъ ужь будетъ видно, что намъ дѣлать. Ты же покамѣстъ сиди спокойно, милая, а ты, Марія, поставь ей подъ ноги скамейку и осторожно распусти эти ремни на щиколодкѣ. Не бойся, дитя, — у нея нѣжныя, привычныя руки.

    Съ этими словами она встала и поцѣловала Селену въ лобъ и въ глаза, больная обняла ее и съ глазами полными слезъ прошептала дрожащимъ отъ волненія голосомъ:

    — Милая, милая Ганна!

    Подобно тому, какъ теплый лучъ октябрьскаго солнца заставляетъ путника задуматься о минувшемъ лѣтѣ, такъ обращеніе вдовы напомнило Селенѣ уже давно неиспытываемыя ею ласки и заботы ея покойной матери. Къ горечи ея страданій примѣшивалось теперь какое-то благотворное, отрадное чувство. Съ признательной улыбкой кивнувъ вдовѣ, она послушно осталась на своемъ мѣстѣ. Ей было такъ сладко снова кому-нибудь повиноваться, повиноваться добровольно, чувствовать себя ребенкомъ и быть благодарной за нѣжныя заботы.

    Вдова удалилась. Марія стала передъ Селеной на одно колѣно, чтобы распустить и снять ремни, которые на половину закрывались распухшими мышцами. Несмотря на то, что она это дѣлала весьма ловко, больная вздрагивала всѣмъ тѣломъ при малѣйшемъ прикосновеніи ея пальцевъ и, наконецъ, потеряла сознаніе прежде, чѣмъ горбунья удалила ремни.

    Принеся воды, Марія освѣжила ей лобъ и воспаленную рану на головѣ. Когда Селена снова открыла глаза, Ганна уже возвратилась и гладила ее по густымъ, мягкимъ волосамъ. Бѣдная дѣвушка улыбнулась и тихо спросила:

    — Я спала?

    — Глаза твои были закрыты, милое дитя, — возразила надзирательница. — Вотъ плата за двѣнадцать дней твоей работы и работы твоей сестры. Не шевелись; я положу тебѣ деньги въ карманъ. Марія не съумѣла развязать твои сандаліи, но сейчасъ будетъ здѣсь врачъ, состоящій при фабрикѣ; онъ пропишетъ хорошее лѣкарство для твоей бѣдной ноги. Главный управляющій велѣлъ также привезти для тебя носилки. Гдѣ вы живете?

    — Мы? — испуганно спросила Селена. — Нѣтъ, нѣтъ, я сама пойду домой.

    — Но, милое дитя, вѣдь ты не дойдешь до перваго двора, если даже мы обѣ поведемъ тебя.

    — Такъ вели привезти мнѣ носилки съ улицы. Мой отецъ… Впрочемъ, никто не долженъ этого знать… Я просто не могу его назвать.

    Ганна знакомъ пригласила Марію удалиться, и когда дверь затворилась за горбуньей, подвинула скамейку къ Селенѣ и, сѣвъ на нее, положила руку на здоровое колѣно больной.

    — Теперь мы однѣ, милая, — сказала она. — Я не болтлива и, конечно, не употреблю во зло твоего довѣрія. Отвѣть мнѣ спокойно, откуда ты. Неправда ли, ты вѣришь, что я желаю тебѣ добра?

    — Да, — чистосердечно возразила Селена, взглянувъ въ правильное лицо вдовы, обрамленное каштановыми, гладко причесанными волосами; каждая черта этого лица носила отпечатокъ душевной доброты. — Да, — повторила Селена, — ты даже напоминаешь мнѣ мою мать.

    — Я гожусь тебѣ въ матери, — замѣтила Ганна.

    — Мнѣ уже девятнадцать лѣтъ.

    — Уже? — съ улыбкой переспросила Ганна.

    — Значитъ, я живу на свѣтѣ вдвое долѣе тебя. У меня также былъ ребенокъ, сынъ, но я лишилась его, когда онъ еще былъ маленькимъ. Теперь онъ былъ бы годомъ старше тебя, милая. У тебя жива еще мать?

    — Нѣтъ, — возразила Селена со старою, обратившеюся у нея въ привычку, жесткостью. — Ей теперь, какъ и тебѣ, не было бы еще сорока лѣтъ и она была такая же красивая и добрая, какъ ты. Умирая, она оставила на моихъ рукахъ семеро дѣтей, все маленькихъ, изъ которыхъ одинъ мальчикъ совсѣмъ слѣпой. Я — старшая и дѣлаю для нихъ все, что могу, чтобъ они не погибли.

    — Богъ поможетъ тебѣ въ этомъ добромъ дѣлѣ.

    — Боги? — съ горечью воскликнула Селена. — Они даютъ имъ расти, а объ остальномъ мнѣ приходится заботиться одной. О, моя нога, моя нога!

    — Мы прежде всего и подумаемъ о ней. Твой отецъ еще живъ?

    — Да.

    — И онъ не долженъ знать, что здѣсь работаешь?

    Селена утвердительно покачала головой.

    — Онъ, вѣроятно, не богатъ, но знатнаго происхожденія?

    — Да.

    — Вотъ, кажется, и докторъ. Ну, что же? Такъ ты и не скажешь мнѣ имени своего отца? Вѣдь надо же будетъ доставить тебя домой.

    — Я дочь дворцоваго управителя Керавна и мы живемъ во дворцѣ на Лохіи, — быстро рѣшившись, отвѣтила Селена, но такъ тихо, чтобъ ее не разслышалъ врачъ, отворившій въ эту минуту дверь въ мастерскую. — Никто не долженъ знать, что мы тутъ дѣлаемъ, и всего меньше — мой отецъ.

    Вдова успокоила ее наклоненіемъ головы и, привѣтствовавъ сѣдаго врача, вошедшаго въ сопровожденіи своего помощника, повела его къ больной. Освѣживъ мокрымъ платкомъ лобъ и раны дѣвушки и поддерживая голову ея руками, она цѣловала ея лицо всякій разъ, какъ жгучая боль угрожала новымъ обморокомъ, между тѣмъ какъ старикъ осматривалъ больную ногу и перерѣзывалъ острыми ножницами послѣдніе, стягивавшіе щиколодку, ремни.

    Не разъ глубокіе, вырывавшіеся изъ груди дѣвушки, стоны и болѣзненный крикъ выдавали, какую нестерпимую боль переносила Селена. Когда, наконецъ, ея нѣжная, красивая нога, обезображенная теперь высокой опухолью, была освобождена отъ перетяжекъ, врачъ, окончивъ свой осмотръ, воскликнулъ, обращаясь къ своему помощнику:

    — Посмотри-ка, Ипполитъ, съ этакой штукой она ходила по улицѣ! Разскажи мнѣ о такомъ случаѣ кто-нибудь другой, я бы, право, попросилъ его приберечь свои выдумки для себя или разсказывать ихъ маленькимъ дѣтямъ. Кость сломана и съ такою ногой бѣдняжка пробѣжала дальше, чѣмъ я рѣшаюсь пройти безъ моихъ носилокъ. Клянусь собакой, дѣвушка, если ты не останешься на всю жизнь хромой, то это будетъ чудо.

    Селена съ закрытыми глазами, равнодушно, почти безсознательно слушала врача. На послѣднія слова его она съ презрительнымъ движеніемъ губъ пожала плечами.

    — Тебѣ, значитъ, ничего остаться хромой? — спросилъ старикъ, отъ проницательнаго взгляда котораго не ускользало ни одно движеніе паціентки. — Это ужь твое дѣло, моя же обязанность помѣшать тебѣ сдѣлаться калѣкой на моихъ рукахъ. Случай дѣлать чудеса не каждый день представляется нашему брату, а ты, къ счастью, сама даешь мнѣ надежнаго помощника. Я говорю не о какомъ-нибудь сердечномъ дружкѣ, хоть ты и безсовѣстно хороша, а о твоей прекрасной, здоровой молодости. Рана на головѣ воспаленнѣе, чѣмъ можно бы желать. Освѣжите-ка ее получше водой. Гдѣ ты живешь, дѣвушка?

    — Съ полчаса ходьбы отсюда, — поспѣшила отвѣтить за Селену Ганна.

    — Ну, такъ далеко даже на носилкахъ нельзя ее теперь нести, — возразилъ старикъ.

    — Мнѣ непремѣнно нужно домой! — рѣшительнымъ голосомъ воскликнула Селена, стараясь привстать.

    — Глупости! — остановилъ ее врачъ. — Я прошу тебя не дѣлать такихъ движеній. Тебѣ надо лежать смирно, терпѣть и слушаться, иначе эта и безъ того плохая шутка можетъ кончиться очень печально. Лихорадка уже началась и къ вечеру должна усилиться; для ноги-то это бы еще ничего, а вотъ для раны на головѣ — очень даже неутѣшительно.

    — Развѣ вотъ что, — продолжалъ онъ, обращаясь къ Ганнѣ, — не устроить ли ей здѣсь постель, на которой она могла бы остаться, пока не откроется фабрика?

    — Я соглашусь скорѣе умереть! — воскликнула Селена и хотѣла уже освободить ногу изъ рукъ врача.

    — Потише, пожалуйста, потише, милое дитя, — успокоивала ее вдова. — Я уже знаю, куда тебя перенести. Мой домъ стоитъ въ саду Паулины, вдовы Пудента, на самомъ берегу моря, не болѣе тысячи шаговъ отсюда; ты найдешь тамъ мягкое ложе и мы съумѣемъ за тобою ухаживать. Удобныя носилки стоятъ наготовѣ и мнѣ кажется, что тебѣ…

    — Все-таки разстояніе порядочное, — перебилъ ее старикъ; — но, конечно, лучше, чѣмъ у тебя, Ганна, ей нигдѣ не будетъ. Пожалуйста, попробуемъ; я провожу ее, чтобы переломать кости проклятымъ носильщикамъ, если они не будутъ идти въ ногу.

    Селена не противорѣчила этому рѣшенію и охотно выпила лѣкарство, которое ей подалъ старый врачъ. Она однако тихо плакала, пока ее усаживали на носилки и обкладывали ей ногу подушками.

    На улицѣ, куда ее скоро вынесли черезъ боковую дверь, сознаніе ея снова затуманилось и какъ въ полуснѣ слышался ей голосъ врача, убѣждавшій носильщиковъ идти осторожнѣе, и видѣла она проходившихъ людей, всадниковъ и повозки. Потомъ она замѣтила, что ее несли большимъ садомъ и, наконецъ, смутно чувствовала, какъ ее укладывали въ постель.

    Съ этой минуты сновидѣнія овладѣли ея душой, но дѣйствительность давала себя однако чувствовать, что доказывалось частыми болѣзненными подергиваньями лица и время отъ времени быстрымъ движеніемъ руки, хватавшейся за пораненную голову.

    У изголовья сидѣла Ганна, точно исполняя предписанія врача, который оставилъ больную не ранѣе, чѣмъ удостовѣрился въ удобствѣ постели.

    Сидѣвшая подлѣ вдовы Марія помогала ей мѣнять компрессы и готовить бинты изъ стараго полотна.

    Когда Селена начала дышать спокойнѣе, Ганна нагнулась къ своей помощницѣ.

    — Можешь ли ты остаться здѣсь до завтра? — спросила она шепотомъ. — Намъ надо перемѣняться, потому что можетъ-быть придется не отходить отъ постели въ продолженіе нѣсколькихъ ночей. Посмотри-ка, какой жаръ въ ея головѣ.

    — Я останусь. Только надо сказать матери, чтобъ она не безпокоилась.

    — Хорошо. А потомъ тебѣ придется еще разъ пройтись, потому что я не могу оставить бѣдняжку одну.

    — Родные ея, я думаю, должны очень безпокоиться.

    — Вотъ къ нимъ-то тебѣ и надо сходить; но никто кромѣ насъ двухъ не долженъ знать, кто она. Спроси сестру Селены и разскажи ей о томъ, что случилось. Если увидишь отца, скажи ему, что я ухаживаю за это дочерью и что врачъ строго запретилъ ей ходить и даже не велѣлъ ее переносить. Онъ не долженъ знать, что Селена находится въ числѣ нашихъ работницъ; поэтому не говори ни слова о фабрикѣ. Если ни Арсинои, ни отца ея не будетъ дома, то скажи просто тому, кто тебѣ отворитъ ворота, что больная у меня и что я съ радостью сдѣлаю для нея все возможное. Про нашу мастерскую, слышишь, не упоминай вовсе. Да вотъ еще что: бѣдная дѣвушка, конечно, не отправилась бы съ такою болью на фабрику, еслибы родные ея не очень нуждались въ заработанныхъ ею деньгахъ. Отдай имъ эти драхмы и скажи, — что дѣйствительно и правда, — что мы нашли ихъ у Селены.

    Глава девятнадцатая.Править

    Плутархъ, одинъ изъ богатѣйшихъ гражданъ Александріи; владѣлецъ папирусной фабрики, гдѣ работали Селена съ Арснноей, добровольно взялся похлопотать о «приличномъ» пріемѣ женъ и дочерей своихъ согражданъ, которые должны были собраться сегодня въ одномъ изъ небольшихъ театровъ города. Всякій, знавшій Плутарха, отлично понималъ, что слова: «приличный пріемъ» въ устахъ его означали пріемъ по-истинѣ царскій.

    Дочь корабельнаго мастера не мало разсказывала Арсиноѣ о великолѣпіи всего, что имъ предстояло видѣть, но дѣйствительность уже при самомъ входѣ въ театръ превзошла всѣ ожиданія дѣвушекъ. Какъ только отецъ Арсинои назвалъ свое имя и ея, мальчикъ, выглядывавшій изъ корзины съ цвѣтами, подалъ ей прелестный букетъ, а другой, сидѣвшій на дельфинѣ, предложилъ вмѣсто входнаго билета изящно вырѣзанную и отдѣланную золотомъ дощечку изъ слоновой кости, которая была снабжена булавкою и прикалывалась приглашенными къ плащамъ.

    У каждыхъ речей театра входившимъ женщинамъ раздавались подобные же подарки.

    Корридоры въ зрительную залу были наполнены благоуханіями и Арсиноя, уже не разъ посѣщавшая этотъ театръ, едва узнала его, — такъ богато былъ онъ убранъ цвѣтами и дорогими тканями.

    Да и кто же видалъ когда-либо женщинъ и дѣвушекъ сидящими въ первыхъ рядахъ на мѣстѣ мужчинъ, какъ это было сегодня? Вѣдь вообще дочерямъ гражданъ только въ особенныхъ рѣдкихъ случаяхъ дозволялось присутствовать при театральномъ представленіи.

    Съ улыбкой, какъ смотрятъ на стараго товарища, котораго переросли на цѣлую голову, глядѣла она на верхніе, болѣе дешевые ряды амфитеатра, гдѣ она не разъ, когда ей это дозволялъ ея собственный тощій кошелекъ, трепетала отъ удовольствія, страха или сочувствія, несмотря на порывы вѣтра подъ открытымъ небомъ. Лѣтомъ приходилось терпѣть еще больше и именно отъ парусины, назначенной для защиты зрителей отъ солнца. Огромныя полотна приводились въ движеніе толстыми канатами, а когда они протягивались черезъ кольца, поднимался такой скрипъ, что надо было затыкать уши. Нерѣдко приходилось также нагибать голову, чтобы не быть задѣтою тяжелымъ канатомъ или парусиной.

    Но обо всемъ этомъ Арсиноя сегодня вспоминала такъ же мало, какъ вспоминаетъ бабочка, рѣзвящаяся въ солнечныхъ лучахъ, о безобразномъ коконѣ, изъ котораго она вышла.

    Сіяя отъ радостнаго волненія, шла она съ своей юной подругой, чернокудрой дочерью корабельщика, къ назначеннымъ для нихъ мѣстамъ.

    Она отлично замѣтила многочисленные, устремленные на нее, взгляды, но это только увеличивало ея удовольствіе; она сознавала, что на нее можно заглядѣться, а нравиться многимъ было, но ея мнѣнію, величайшимъ наслажденіемъ.

    А ужь особенно сегодня!

    Вѣдь тѣ, которые теперь смотрятъ на нее, были знатнѣйшіе граждане города. Всѣ они стояли на сценѣ и между ними находился и добрый длинный Поллуксъ, дѣлавшій ей знаки рукой. Она никакъ не могла совладать съ своими ногами, за то справилась съ руками, скрестивъ ихъ на груди, чтобы не выдать своего волненія.

    Распредѣленіе ролей уже началось, такъ какъ, поджидавъ Селену, она опоздала на цѣлые полчаса.

    Замѣтивъ наконецъ, что взгляды, слѣдившіе за ней при ея вступленіи въ театръ, обратились на другіе предметы, Арсиноя рѣшилась оглядѣться вокругъ.

    Она сидѣла на одной изъ короткихъ скамеекъ въ нижнемъ ярусѣ амфитеатра, раздѣленнаго лѣстницами на нѣсколько частей, узкихъ внизу и расширявшихся вверху.

    Со всѣхъ сторонъ ее окружали молодыя дѣвушки и женщины, готовившіяся принять участіе въ представленіи.

    Мѣста участвующихъ отдѣлялись отъ сцены оркестромъ. Изъ оркестра на сцену вело нѣсколько ступеней, по которымъ поднимались обыкновенно хоры.

    За Арсиноей большими полукругами сидѣли матери, отцы и мужья участвующихъ, къ которымъ присосѣдился и Керавнъ въ своемъ шафранно-желтомъ палліи; тутъ же помѣщалось значительное число приглашенныхъ Плутархомъ матронъ и пожилыхъ гражданъ, охотниковъ до зрѣлищъ.

    Между молодыми дѣвушками и женщинами многія поразили Арсиною своей красотой, но она восхищалась ими безъ зависти и ей не приходило въ голову сравнивать себя съ этими красавицами, — она отлично знала, что сама очень хороша и что ей нигдѣ, даже здѣсь, нѣтъ надобности скрываться; этого для нея было достаточно.

    Рокотъ многочисленныхъ голосовъ зрителей, непрерывно долетавшій до ея слуха, тонкій ароматъ, поднимавшійся съ жертвенника въ оркестрѣ — все это имѣло что-то опьяняющее. Съ тому же, никто не мѣшалъ ей глядѣть по сторонамъ, такъ какъ спутница ея нашла подругъ, съ которыми она болтала и смѣялась. Другія дѣвушки и женщины молча глядѣли впередъ или осматривали остальныхъ зрителей и зрительницъ; третьи, наконецъ, обращала все свое вниманіе на сцену.

    Арсиноя вскорѣ послѣдовала примѣру послѣднихъ; вниманіе ея привлекалъ не одинъ старинный ея товарищъ, Поллуксъ, включенный по желанію префекта Тиціана и вопреки возраженіямъ своего хозяина Паппія въ число художниковъ, уполномоченныхъ на устройство представленія.

    Не разъ видала она театръ, освѣщенный такими же лучами полуденнаго солнца, какъ и сегодня, и такое же безоблачное голубое небо надъ зрительною залой, но совершенно иной видъ представляла теперь возвышенная площадка за оркестромъ.

    Украшенный многочисленными колоннами, фасадъ царскаго дворца изъ разноцвѣтнаго мрамора съ раззолоченными орнаментами возвышался, правда, какъ и всегда въ глубинѣ сцены, но на этотъ разъ отъ карниза къ карнизу, отъ колонны къ колоннѣ были перекинуты гирлянды изъ свѣжихъ душистыхъ цвѣтовъ. Множество первостепенныхъ художниковъ города двигалось съ таблицами и грифелями въ рукахъ между пятидесятою женщинами и дѣвушками, а самъ Плутархъ съ окружающими его гражданами составляли словно хоръ, который то раздѣлялся, то вновь соединялся.

    По правую сторону сцены стояли три обитыхъ пурпуромъ ложа.

    На одномъ изъ нихъ сидѣлъ префектъ Тиціанъ, какъ и художники, съ грифелемъ въ рукѣ, вмѣстѣ съ своею супругой Юліей; на другомъ лежалъ, растянувшись, Веръ, какъ всегда, увѣнчанный розами, третье ложе, назначенное для Плутарха, не было занято.

    Преторъ безъ стѣсненія перебивалъ всякую рѣчь, будто былъ здѣсь хозяиномъ, и не рѣдко за его замѣчаніями слѣдовало громкое одобреніе или сочувственный смѣхъ.

    Всякій, кто хотя разъ видѣлъ богача Плутарха, не могъ забыть его оригинальной фигуры; она не была вполнѣ незнакома и Арсиноѣ, такъ какъ нѣсколько дней тому назадъ онъ послѣ долгихъ лѣтъ показался съ какимъ-то архитекторомъ на своей папирусной фабрикѣ, чтобы распорядиться относительно отдѣлки дворовъ и зданій для предстоящаго пріѣзда императора.

    Онъ входилъ при этомъ случаѣ и въ ихъ мастерскую и съ нѣсколькими плутовскими любезностями ущипнулъ ей щеку.

    Вотъ онъ проходилъ теперь, покачиваясь, черезъ сцену.

    Говорили, что этому старику около семидесяти лѣтъ. Ноги его, дѣйствительно, были наполовину разбиты параличомъ и все-таки совершали непрерывныя и быстрыя, хотя непроизвольныя, движенія подъ давленіемъ тучнаго, сильно наклоненнаго впередъ, тѣла, которое справа и слѣва поддерживали двое стройныхъ юношей.

    Голова его, съ благородными чертами, въ молодости, вѣроятно, была замѣчательно красива. Теперь затылокъ его былъ покрытъ парикомъ съ длинными каштановыми локонами, брови и рѣсницы были сильно подкрашены, на щекахъ лежали густые слои бѣлилъ и румянъ — и все это придавало лицу его такое выраженіе, будто оно окаменѣло во время улыбки. На локонахъ его былъ вѣнокъ изъ рѣдкихъ гроздевиднымъ цвѣтовъ. Бѣлая и красная розы выглядывали въ изобиліи у него на груди изъ складокъ широкой тоги и придерживались золотыми застежками на которыхъ сверкали большіе драгоцѣнные каменья. Весь край его плаща былъ усѣянъ бутонами розъ и надъ каждымъ изъ нихъ былъ укрѣпленъ смарагдъ, свѣтившійся какъ блестящій жукъ.

    Поддерживавшіе его юноши казались частями его особы.

    Онъ обращалъ на нихъ такъ же мало вниманія, какъ на костыли, а они безъ единаго слова съ его стороны, казалось, знали, куда онъ желаетъ идти, гдѣ остановиться или отдохнуть.

    Издалека лицо его казалось молодымъ, но вблизи это была какая-то раскрашенная, правильно вылѣпленная гипсовая статуя съ большими подвижными глазами.

    Софистъ Фаворинъ говорилъ про него, что можно бы оплакивать этотъ красивый, чуть движущійся, трупъ, еслибъ онъ не возбуждалъ такого смѣха; передавали также собственное выраженіе Плутарха, что онъ силой удерживаетъ при себѣ измѣнившую ему молодость.

    Александрійцы называли его шестиногимъ Адонисомъ въ виду того, что онъ никогда не являлся безъ поддерживавшихъ его юношей, даже когда ѣздилъ.

    — Имъ бы лучше назвать меня шестирукимъ, — сказалъ онъ, услыхавъ въ первый разъ это остроумное прозвище. И дѣйствительно, обладая добрымъ сердцемъ, онъ былъ щедръ и дѣлалъ много добра, отечески заботился о своихъ рабочихъ, хорошо обращался съ рабами, обогащалъ своихъ вольноотпущенниковъ и время отъ времени раздавалъ въ городѣ большія милостыни деньгами и хлѣбомъ.

    Арсиноя съ состраданіемъ глядѣла на бѣднаго старика, который, несмотря ни на какое искусство, ни на свое золото, не могъ воротить свою утраченную молодость.

    Въ худощавомъ мужчинѣ, подходившемъ въ эту минуту къ Плутарху, она тотчасъ же узнала торговца рѣдкостями Габинія, котораго отецъ ея по поводу картины выгналъ не давно изъ своего дома.

    Завязавшійся между торговцемъ и Плутархомъ разговоръ быстро порвался, такъ какъ распредѣленіе женскихъ ролей для картины «вступленіе Александра въ Вавилонъ» — было окончено. Около пятидесяти дѣвушекъ и женщинъ получили разрѣшеніе оставить сцену и спуститься въ оркестръ.

    Экзегетъ, главное должностное лицо въ городѣ, выступилъ теперь впередъ и принялъ изъ рукъ ваятеля Паппія новый списокъ.

    Быстро пробѣжавъ этотъ листъ глазами, онъ передалъ его сопровождавшему его герольду, послѣдній обратился къ собранію.

    — Отъ имени высокочтимаго экзегета прошу вашего вниманія, жены и дочери македонскихъ мужей и римскихъ гражданъ! Мы приступаемъ теперь къ новому отдѣлу нашихъ представленій изъ жизни и дѣяній великаго Македонянина, именно къ «свадьбѣ Александра съ Роксаной». Прошу тѣхъ изъ васъ, которыхъ наши художники избрали для этой картины, подняться на сцену.

    Послѣ этого вступленія онъ громкимъ, далеко слышнымъ, голосомъ прочелъ длинный рядъ именъ, и, пока онъ читалъ, мертвая тишина царила въ обширной зрительной залѣ.

    На сценѣ всѣ тоже смолкли; только Веръ дѣлалъ въ полголоса какія-то замѣчанія Тиціану, да антикварій нашептывалъ что-то со свойственною ему нервною настойчивостью на ухо Плутарху; старикъ отвѣчалъ ему то наклоненіемъ головы въ знакъ согласія, то отрицательнымъ движеніемъ руки.

    Арсиноя, притаивъ дыханіе и съ сильнымъ біеніемъ сердца, прислушивалась къ голосу герольда. Все болѣе и болѣе краснѣя и поминутно вздрагивая, она въ смущеніи глядѣла на свой букетъ.

    — Арсиноя, вторая дочь македонянина и римскаго гражданина Керавна, — раздалось вдругъ съ подмостокъ такъ громко, что всѣ присутствовавшіе должны были это слышать.

    Дочь корабельнаго мастера была вызвана уже ранѣе и немедленно покинула свое мѣсто; Арсиноя же скромно подождала, пока встали нѣсколько матронъ. Примкнувъ вмѣстѣ съ ними къ одному изъ послѣднихъ звѣньевъ, поднимавшейся на сцену, блестящей цѣпи, она спустилась въ оркестръ и по ступенямъ хора взошла на подмостки.

    Здѣсь женщинъ и дѣвушекъ разставили въ два ряда и художники осматривали ихъ съ почтительною любезностью.

    Арсиноя вскорѣ замѣтила, что мужчины смотрятъ на нее долѣе и больше, чѣмъ на остальныхъ дѣвушекъ.

    Даже послѣ того, какъ распорядители празднества, окончивъ осмотръ, столпились въ углу сцены для совѣщанія, они не переставали часто пристально посматривать на нее и говорили о ней; она это чувствовала. Отъ ея вниманія не ускользнуло и то, что она сдѣлалась предметомъ любопытства многочисленныхъ зрителей въ рядахъ амфитеатра и ей казалось, что на нее со всѣхъ сторонъ указываютъ пальцами.

    Арсиноя не знала, куда дѣвать глаза, и начинала теряться отъ стыда; несмотря на это, ей все-таки было пріятно привлекать вниманіе столькихъ людей и она упорно глядѣла въ землю, чтобы скрыть испытываемое ею блаженство.

    — Восхитительна, восхитительна! Настоящая Роксана, будто спрыгнула съ картины! — воскликнулъ Веръ, толкая префекта Тиціана, къ которому подошли художники.

    Арсиноя слышала эти слова. Инстинктивно чувствуя, что они относятся къ ней, она еще болѣе смутилась и улыбка ея перешла въ выраженіе радостнаго и вмѣстѣ съ тѣмъ трепетнаго ожиданія счастья, своими размѣрами пугавшаго ея молоденькое сердце.

    Одинъ изъ художниковъ назвалъ ея имя; она подняла голову, чтобы посмотрѣть, не Поллуксъ ли это, и увидала богача Плутарха, вмѣстѣ съ своими живыми костылями и тощимъ антикваріемъ Габиніемъ разглядывавшаго ряды ея подругъ.

    Онъ приближался къ ней маленькими, не твердыми шагами и, толкнувъ локтемъ торговца, сказалъ, посылая ей воздушный поцѣлуй и подмигивая своими большими глазами:

    — Я ее знаю, знаю! Такая красота не легко забывается. Слоновая кость и красные кораллы.

    Арсиноя замерла; кровь отхлынула у нея отъ щекъ и вся веселость исчезла, когда старикъ велѣлъ подвести себя къ ней.

    — Эге! — ласково сказалъ онъ. — Бутончикъ съ папирусной фабрики между такими гордыми розами и лиліями. Каковъ? Изъ мастерской да въ мое собраніе. Это ничего, ничего. Красота всюду принимается съ радостью. Я не спрашиваю, какъ ты сюда попала, — я только радуюсь, что вижу тебя здѣсь.

    Арсиноя полузакрыла лицо рукой; Плутархъ потрепалъ ее вытянутымъ среднимъ пальцемъ по бѣлой красивой рукѣ ея и поплелся дальше, тихо усмѣхаясь про себя.

    Слова стараго богача не ускользнули отъ слуха антикварія.

    — Такъ ли я разслышалъ? — съ живостью и раздраженіемъ въ голосѣ спросилъ онъ, когда они отошли отъ Арсинои на нѣсколько шаговъ. — Работница съ твоей фабрики здѣсь, между нашими дочерьми?

    — Такъ что же? Двѣ рабочія руки между множествомъ праздныхъ, — весело возразилъ старикъ.

    — Значитъ — она втерлась сюда обманомъ и должна быть немедленно удалена изъ залы.

    — Ничуть не бывало, — она очаровательна.

    — Но это возмутительно! Здѣсь, въ этомъ собраніи!…

    — Возмутительно? — перебилъ его Плутархъ. — Ты шутишь? Нельзя быть слишкомъ разборчивымъ. Да и откуда же намъ набрать столько дочерей торговцевъ рѣдкостями?

    Потомъ онъ прибавилъ болѣе любезнымъ тономъ:

    — Мнѣ кажется, что тебѣ, съ твоимъ развитымъ чувствомъ прекраснаго, должно бы скорѣе нравиться это прелестное созданіе. Или ты боишься, что художники найдутъ ее пригоднѣе для роли Роксаны, чѣмъ твою очаровательную дочь? Вотъ послушаемъ этихъ господъ. Посмотримъ, на чемъ они порѣшатъ.

    Слова эти относились въ громкому разговору, возникшему около ложа префекта и претора.

    Оба послѣдніе, а вмѣстѣ съ ними большинство живописцевъ и ваятелей, были того мнѣнія, что Арсиноя произведетъ удивительный эффектъ въ роли Роксаны.

    Они указывали на то, что фигурой и лицомъ она замѣчательно похожа, на дочь бактрійскаго царя, какъ изобразилъ ее Эціонъ, картина котораго была принята за образецъ для этого отдѣла представленій. Только ваятель Паппій и двое его товарищей рѣшительно высказывались противъ этого выбора и съ жаромъ увѣряли, что изъ всѣхъ присутствующихъ дѣвицъ только одна, и именно Праксилла, дочь антикварія Габинія, можетъ съ успѣхомъ выступить передъ императоромъ въ роли невѣсты Александра. Всѣ трое находились въ дѣловыхъ отношеніяхъ къ отцу этой стройной, дѣйствительно очень красивой дѣвушки, и желали оказать этимъ услугу богатому и ловкому продавцу ихъ произведеній. Ревность ихъ перешла даже въ горячность, когда сопутствовавшій старому Плутарху торговецъ присоединился къ спорящимъ и они увѣрились, что онъ можетъ ихъ слышать.

    — И кто же эта дѣвушка? — спрашивалъ Паппій, указывая на Арсиною, когда антикварій подошелъ къ окружавшей префекта толпѣ. — Противъ красоты ея дѣйствительно нельзя ничего сказать, но она одѣта болѣе чѣмъ просто, безъ всякихъ украшеній, стоящихъ какого-либо вниманія, и можно поспорить съ кѣмъ угодно, что родители ея не въ состояніи пріобрѣсти такія богатыя одежды и драгоцѣнныя украшенія, безъ которыхъ, конечно, не обходилась Роксана при своемъ обрученіи съ Александромъ. Азіятка должна была быть вся въ шелку, золотѣ и драгоцѣнныхъ камняхъ. Мой пріятель съумѣетъ такъ одѣть свою Праксиллу, что блескъ ея наряда ослѣпилъ бы самого великаго Македонянина; а кто же отецъ этого миленькаго ребенка, къ которому безспорно очень идутъ эти голубыя ленты въ волосахъ, эти двѣ розы и это бѣленькое платьице?

    — Разсужденіе твое совершенно вѣрно, любезный Паппій, — сухо и рѣзко вмѣшался въ разговоръ антикварій. — О дѣвушкѣ, которую вы имѣете въ виду, не можетъ быть болѣе и рѣчи. Я говорю это не потому, чтобъ она являлась соперницей моей дочери, а просто потому, что ненавижу все неприличное. Трудно понять, какъ у этого молодаго созданія хватило храбрости затесаться сюда. Конечно, хорошенькое личико открываетъ замки и затворы. Вѣдь она, — прошу васъ не пугаться, — она не болѣе какъ работница съ папирусной фабрики нашего дорогаго хозяина Плутарха.

    — Это неправда! — съ негодованіемъ перебилъ Габинія Поллуксъ.

    — Удержи свой языкъ, молодой человѣкъ, — возразилъ торговецъ. — Я призываю тебя въ свидѣтели, благородный Плутархъ.

    — Оставь ее, кто бы она ни была, — сердито отозвался старикъ. — Она похожа на одну изъ моихъ работницъ; но еслибъ эта милая дѣвушка явилась сюда даже прямо изъ-за рабочаго стола, то съ такимъ лицомъ и такою фигурой она совершенно была бы на своемъ мѣстѣ и здѣсь, и всюду. Таково мое мнѣніе.

    — Отлично, мой прекрасный другъ! — воскликнулъ Веръ, кивая старику. — Кесарю доставитъ гораздо больше удовольствія такое удивительно-прелестное созданіе, чѣмъ всѣ ваши гражданскія родословныя и туго набитые кошельки.

    — Это вѣрно, — подтвердилъ слова претора префектъ. — А что она свободная дѣвушка, а не раба, за это я положительно готовъ поручиться. Ты за нее вступился, другъ Поллуксъ, что же ты знаешь о ней?

    — Что она дочь дворцоваго управителя Керавна, которую я знаю съ юнаго дѣтства, громко отвѣтилъ молодой ваятель. — Онъ — римскій гражданинъ и къ тому же древняго македонскаго происхожденія.

    — Можетъ-быть даже царской крови, — съ улыбкой замѣтилъ Тиціанъ.

    — Я знаю этого человѣка, — быстро возразилъ антикварій; — это очень небогатый, чванливый дуракъ.

    — Мнѣ кажется, — съ аристократическими спокойствіемъ перебилъ Веръ взволнованнаго торговца, — мнѣ кажется, что здѣсь не мѣсто разсуждать объ умственныхъ способностяхъ и объ образѣ мыслей отцовъ этихъ дѣвушекъ и женщинъ.

    — Но вѣдь онъ бѣднякъ, — воскликнулъ раздраженный Габиній. — Нѣсколько дней тому назадъ онъ предлагалъ мнѣ купить свои жалкія древности, а я могъ бы…

    — Мы очень жалѣемъ, что это дѣло не сладилось, — перебилъ его Веръ и на этотъ разъ съ самой изысканной вѣжливостью. — Сперва подумаемъ о лицахъ и затѣмъ уже перейдемъ къ костюмамъ. Итакъ, отецъ этой дѣвушки — римскій гражданинъ.

    — Членъ совѣта и своего рода вельможа, — сказалъ Тиціанъ.

    — А я, — прибавила жена его Юлія, — въ восторгѣ отъ этой прелестной дѣвушки, и если ей дадутъ главную роль и отецъ ея, какъ ты, мой другъ, утверждаешь, бѣденъ, то я возьму на себя всѣ хлопоты объ ея нарядѣ. Кесарь будетъ восхищенъ такой Роксаной.

    Сторонники антикварія замолчали, самъ онъ дрожалъ отъ разочарованія и гнѣва, но досада его еще усилилась, когда Плутархъ, котораго онъ считалъ на сторонѣ своей дочери, обратился съ живописнымъ жестомъ сожалѣнія къ супругѣ префекта, стараясь согнуть передъ ней болѣе обыкновеннаго свое и безъ того далеко выдавшееся туловище.

    — Какъ могъ такъ обмануь меня мой старый опытный глазъ! — сказалъ богачъ. — Малютка похожа, очень похожа на одну изъ моихъ работницъ, но теперь я прекрасно вижу, что у ней есть что-то такое, чего недостаетъ у той. Я былъ къ ней несправедливъ и остаюсь у ней въ долгу. Позволишь ли мнѣ, благородная Юлія, прислать тебѣ соотвѣтствующія украшенія для костюма Роксаны? Можетъ-быть мнѣ удастся найти что-нибудь хорошенькое… Милое дитя! Я сейчасъ иду извиниться передъ ней и сообщить ей о нашемъ желаніи. Можно, благородная Юлія? Вы позволяете, господа?

    Черезъ нѣсколько минутъ по всей сценѣ, а вскорѣ затѣмъ и въ зрительной залѣ, сдѣлалось извѣстнымъ, что дочь Керавна, Арсиноя, избрана для выполненія роли Роксаны.

    — Что это за Керавнъ?

    — Какъ могла такая выдающаяся роль не достаться кому-нибудь изъ дочерей самыхъ знатныхъ и богатыхъ домовъ?

    — Такъ всегда бываетъ, если давать волю этимъ вѣтрогонамъ художникамъ!

    — Откуда взять ей столько талантовъ, сколько стоитъ костюмъ дочери азіатскаго царя, невѣсты Александра?

    — Богатый Плутархъ и жена префекта взялись за это.

    — Нищіе!

    — Какъ бы нашимъ дочерямъ шли наши собственные родовые брилліанты!

    — Что же, мы покажемъ императору только смазливыя личики, а не то, чѣмъ сильны и что имѣемъ?

    — Если Адріанъ станетъ освѣдомляться объ этой Роксанѣ, ему, стало-быть, придется сказать, что для ея костюма дѣлали сборъ?

    — Такія вещи могутъ случаться въ одной Александріи!

    — Говорятъ, будто она работала на какой-то фабрикѣ Плутарха. Это врядъ ли вѣрно, но старый раскрашенный негодяй еще до сихъ любитъ хорошенькія личики. Это онъ провелъ ее сюда. Повѣрьте мнѣ, гдѣ дымъ, тамъ есть и пламя… Что она получаетъ деньги отъ старика, не подлежитъ ни малѣйшему сомнѣнію.

    — Деньги?… За что?

    — Ну, если ты хочешь это знать, такъ можешь спросить жреца Афродиты. Нечего тутъ смѣяться, потому что это постыдно, возмутительно!

    Такія и тому подобныя замѣчанія слышались въ залѣ, когда распространилось извѣстіе о выборѣ Арсинои для роли Роксаны; въ душахъ торговца и его дочери оно возбудило даже ненависть и горькую вражду.

    Праксиллу включили въ число подругъ невѣсты Александра, на что она согласилась безъ возраженія; но, возвращаясь домой, она молча кивнула головой, когда отецъ ея сказалъ:

    — Оставимъ пока все, какъ есть, а за нѣсколько часовъ до начала представленія я пошлю имъ сказать, что ты заболѣла.

    Но выборъ Арсинои возбудилъ и радость.

    Въ одномъ изъ среднихъ ярусовъ театра сидѣлъ Керавнъ, широко раздвинувъ ноги, красный какъ ракъ, пыхтя и сопя отъ удовольствія; онъ былъ слишкомъ гордъ, чтобы сдвинуть ноги, даже когда братъ Архидикаста старался протѣсниться мимо его, занимавшей два мѣста, особы.

    Арсиноя, отъ тонкаго слуха которой не ускользнули ни обвиненія антикварія, ни защита славнаго долговязаго Поллукса, сперва готова была провалиться сквозь землю отъ стыда и страха, теперь же ей было такъ легко, будто она могла унестись на крыльяхъ счастія.

    Такого сердечнаго счастія она еще никогда не испытывала. Достигнувъ вмѣстѣ съ отцомъ до перваго темнаго переулка, она бросилась ему на шею, поцѣловала въ обѣ щеки и стала затѣмъ разсказывать, какъ добра была къ ней Юлія, жена префекта, и какъ она съ истиннымъ участіемъ взялась заказать для нея дорогія одежды.

    Керавнъ не нашелъ ничего сказать противъ этого и, что было всего удивительнѣе, даже не нашелъ оскорбительнымъ для своего достоинства позволить богатому Плутарху подарить Арсиноѣ драгоцѣнныя украшенія.

    — Всѣ видѣли, — сказалъ онъ патетическимъ голосомъ, — что мы не боимся пожертвовать столько же, какъ и другіе граждане, но для свадебнаго наряда Роксаны потребны милліоны, а что у насъ ихъ нѣтъ, въ этомъ я охотно признаюсь своимъ друзьямъ. Откуда будетъ у тебя костюмъ — это рѣшительно все равно; такъ или иначе ты будешь первая между первыми дѣвушками города, и потому я тобой доволенъ, дитя мое. Завтра послѣднее собраніе; можетъ-быть и Селена получитъ выдающуюся роль. У насъ, къ счастію, нѣтъ недостатка въ средствахъ, чтобы нарядить ее прилично. Когда звала тебя къ себѣ жена префекта?

    — Завтра около полудня.

    — Ну, такъ мы купимъ тебѣ завтра утромъ новое хорошенькое платье.

    — Не хватитъ ли у тебя и на новый браслетъ? — спросила Арсиноя. — Мой такой узенькій и простенькій.

    — Непремѣнно куплю, потому что ты его заслужила, — отвѣтилъ Керавнъ съ достоинствомъ. — До послѣ завтра тебѣ придется потерпѣть. Завтра — праздникъ и лавки будутъ закрыты.

    Такимъ веселымъ и разговорчивымъ, какъ теперь, Арсиноя никогда еще не видала отца, а между тѣмъ путь отъ театра до Лохіи былъ неслишкомъ коротокъ и ранній часъ, когда онъ обыкновенно ложился спать, уже давно прошелъ.

    Когда управитель съ дочерью приближались къ дворцу, было уже довольно поздно, потому что и послѣ того, какъ Арсиноя сошла со сцены, при свѣтѣ факеловъ, лампъ и восковыхъ свѣчъ продолжалось избраніе дѣйствующихъ лицъ для трехъ послѣднихъ сценъ изъ жизни Александра и, прежде чѣмъ разошлось собраніе, гостямъ Плутарха было предложено угощеніе въ видѣ вина, фруктовыхъ соковъ, сладкаго печенія, пирожковъ съ устрицами и другихъ лакомствъ.

    Управитель обратилъ милостивое вниманіе на благородные напитки и вкусныя блюда, а когда онъ чувствовалъ себя сытымъ, то становился обыкновенно добродушнѣе. Умѣренное употребленіе вина придавало ему веселости. Теперь почтенный толстякъ былъ въ отличномъ настроеніи духа: хотя онъ сдѣлалъ все, что было въ его власти, но угощеніе длилось слишкомъ мало времени и не дало ему возможности обременить желудокъ и напиться до угрюмости.

    Къ концу пути онъ сдѣлался, однако, задумчивымъ.

    — Завтра, вслѣдствіе праздника, не будетъ засѣданія совѣта, а это отлично. Всѣ будутъ поздравлять меня, распрашивать, разсматривать, а позолота на моемъ обручѣ начинаетъ сходить и въ нѣкоторыхъ мѣстахъ уже просвѣчиваетъ серебро. Твой нарядъ ничего не будетъ теперь стоить, а мнѣ придется до слѣдующаго засѣданія сходить къ ювелиру и вымѣнять эту дрянь на настоящій золотой обручъ. Что мы на самомъ дѣлѣ, тѣмъ и должны казаться.

    Это выраженіе особенно понравилось ему и онъ тихо засмѣялся про себя, когда Арсиноя съ живостію одобривъ его намѣреніе, просила оставить только достаточно денегъ для костюма Селены.

    — Намъ теперь нечего бояться за будущее, — сказалъ онъ, когда они входили въ дворцовыя ворота. — Я бы желалъ знать того Александра, который скоро попроситъ у меня руку моей Роксаны. Единственный сынъ богача Плутарха засѣдаетъ въ совѣтѣ и еще не женатъ. Онъ уже не совсѣмъ молодъ, но все еще видный мужчина.

    Эти сладостныя мечты счастливаго отца были прерваны Доридой, стоявшей передъ домикомъ привратника и окликнувшей его.

    Керавнъ остановился.

    — Мнѣ надо съ тобой поговорить, — сказала старушка.

    — А я не стану тебя слушать ни сегодня, ни впредь! — отвѣчалъ онъ сердито.

    — Если я позвала тебя, — отвѣчала Дорида, — то вѣрно уже не для своего удовольствія… Я только хочу сказать тебѣ, что ты не найдешь своей Селены дома.

    — Что ты говоришь? — спросилъ Керавнъ.

    — Я говорю, что бѣдная дѣвушка не въ состояніи была идти дальше по городу съ своей больной ногой и ее пришлось внести въ чужой домъ, гдѣ за ней ухаживаютъ.

    — Селена! — испуганно и озабоченно воскликнула Арсиноя, радужныя грезы которой мигомъ разлетѣлись. — Ты знаешь, гдѣ она?

    Прежде, чѣмъ Дорида успѣла отвѣтить, Керавнъ гнѣвно заговорилъ:

    — Во всемъ этомъ виноватъ римскій архитекторъ и его проклятый песъ!… Такъ отлично! Теперь императоръ навѣрное не откажетъ мнѣ въ справедливости. Онъ съумѣетъ проучить тѣхъ, которые принудили сестру Роксаны слечь въ постель и помѣшали ей участвовать въ представленіи. Это отлично, это превосходно!

    — Это такъ печально, что слезы навертываются на глаза, — съ досадой возразила жена привратника. — Такъ вотъ какова твоя благодарность за ея заботы о твоихъ меньшихъ дѣтяхъ! И такъ можетъ говорить отецъ, лучшее дитя котораго лежитъ у чужихъ людей съ переломленною ногой!

    — Съ переломленною ногой? — горестно воскликнула Арсиноя.

    — Съ переломленною ногой? — повторилъ Керавнъ медленно и съ искреннею озабоченностію въ голосѣ. — Гдѣ я могу найти ее?

    — У Ганны, въ маленькомъ доминѣ, въ концѣ сада вдовы Пудента.

    — Почему ее не перенесли сюда?

    — Потому что запретилъ врачъ. Она лежитъ въ лихорадкѣ, но за ней хорошій уходъ. Ганна принадлежитъ къ сектѣ христіанъ. Я не терплю этихъ людей, но обращаться съ больными они умѣютъ лучше, чѣмъ кто-либо.

    — У христіанъ? Моя дочь у христіанъ? — воскликнулъ Керавнъ внѣ себя. — Сейчасъ же, Арсиноя, сейчасъ же пойдемъ со мной! Селена не должна оставаться ни минуты долѣе среди этого проклятаго сброда. Вѣчные боги! ко всѣмъ моимъ несчастіямъ еще этотъ позоръ…

    — Ну, это еще не такъ плохо, — успокоивала его Дорида: — между христіанами есть люди вполнѣ достойные уваженія. Что они честны — это несомнѣнно: бѣдная горбунья, принесшая это дурное извѣстіе, передала мнѣ кошелекъ съ деньгами, который вдова Ганна нашла въ карманѣ Селены.

    Керавнъ съ такимъ презрѣніемъ принялъ тяжелымъ трудомъ заработанную его дочерями плату, будто онъ привыкъ къ золоту и не придаетъ никакого значенія жалкому серебру; Арсиноя же при видѣ этихъ драхмъ заплакала: она знала, что только ради этихъ денегъ Селена вышла изъ дому, и угадывала, какія ужасныя страданія ей приходилось испытывать на пути.

    — Всѣ у тебя честны, — ворчалъ Керавнъ, завязывая свой кошелекъ, куда онъ пересыпалъ деньги. — Мнѣ извѣстно, какъ безстыдно ведутъ себя эти христіане на своихъ собраніяхъ. Цѣловаться съ рабами — это, не правда ли, какъ разъ самое подходящее для моей дочери? Пойдемъ, Арсиноя, и отыщемъ скорѣе носилки!

    — Нѣтъ, нѣтъ! — съ живостію возразила Дорида. — Ты долженъ пока оставить ее въ покоѣ. Такія вещи обыкновенно лучше скрывать отъ отца, но врачъ увѣрялъ, что она можетъ поплатиться жизнію, если ее будутъ тревожить. Съ воспаленною раной на головѣ, съ лихорадкой и съ переломленными членами на собраніе не ходятъ. Бѣдное, милое дитя!

    Керавнъ продолжалъ ворчать себѣ подъ носъ.

    — Но я должна къ ней идти, я должна ее видѣть, Дорида! — вся въ слезахъ воскликнула Арсиноя.

    — И отлично сдѣлаешь, милочка, — сказала старуха. — Я сама была недавно въ домѣ этихъ христіанъ, но меня не допустили къ больной. Ты совсѣмъ другое дѣло, ты — ей сестра.

    — Пойдемъ, отецъ! — просила Арсиноя. — Мы сперва посмотримъ, что дѣлаютъ дѣти, а потомъ ты проводишь меня къ Селенѣ. Ахъ, зачѣмъ я не пошла съ ней! Ахъ, если она у насъ умретъ!

    Глава двадцатая.Править

    Керавнъ съ дочерью тише обыкновеннаго дошли до своего жилища, потому что управитель боялся новаго нападенія молосса, который, впрочемъ, спалъ въ эту ночь въ комнатѣ Антиноя.

    Они нашли старую рабыню еще не спящею и въ сильномъ волненіи, — отсутствіе Селены, которую она искренно любила, не давало ей покоя. Въ дѣтской также не все шло своимъ обычнымъ порядкомъ.

    Арсиноя, не останавливаясь, прошла къ дѣтямъ, а старуха осталась около своего господина и, пока онъ перемѣнялъ свой шафранно-желтый паллій на старый плащъ, со слезами разсказывала ему, что ея любимецъ, маленькій слѣпой Геліосъ, заболѣлъ и не можетъ заснуть даже теперь, когда она дала ему капли, которыя принималъ обыкновенно самъ Керавнъ.

    — Безразсудное животное! — воскликнулъ управитель, снимая новые башмаки, чтобы замѣнить ихъ болѣе простыми. — Мое лѣкарство давать ребенку! Еслибъ ты была помоложе, я бы велѣлъ тебя выпороть.

    — Вѣдь ты же говорилъ, что это хорошія капли, — оправдывалась старуха,.

    — Да, для меня, — кричалъ управитель и поспѣшилъ, не завязавъ вокругъ ноги ремней, такъ что они волочились по полу, въ комнату своихъ дѣтей.

    Его слѣпой любимецъ, его «наслѣдникъ», какъ онъ любилъ называть мальчика, сидѣлъ на колѣняхъ у Арсинои, прижавшись къ ея груди своей хорошенькой кудрявой головкой.

    Малютка немедленно узналъ шаги отца.

    — Селена ушла, мнѣ стало страшно и теперь мнѣ такъ тошно, — жаловался онъ.

    Управитель приложила руку ко лбу ребенка. Почувствовавъ, что онъ горячъ, онъ сталъ безпокойно прохаживаться взадъ и впередъ передъ маленькою кроваткой.

    — Ну, вотъ вамъ! За однимъ несчастіемъ слѣдуетъ другое! Посмотри-ка на него, Арсиноя. Знаешь ли ты, какъ начиналась лихорадка у бѣдной Вереники?… Тошнота, боязливость, воспаленная голова. У тебя не болитъ горло, мальчуганъ?

    — Нѣтъ, — отвѣчалъ Геліосъ. — Но мнѣ такъ тошно!

    Управитель растегнулъ рубашку мальчика, чтобы посмотрѣть, не показываются ли пятна у него на груди.

    — Это ничего, — сказала Арсиноя, когда отецъ ея нагнулся надъ больнымъ. — Онъ только растроилъ себѣ желудокъ. Глупая старуха во всемъ ему потворствуетъ и дала ему половину пирога съ изюмомъ, за которымъ мы посылали передъ нащимъ уходомъ.

    — Но вѣдь у него жаръ въ головѣ, — повторилъ Керавнъ.

    — Завтра утромъ все пройдетъ, — возразила Арсиноя. — Бѣдной Селенѣ мы нужнѣе, чѣмъ ему. Пойдемъ, отецъ! Старуха можетъ остаться съ нимъ.

    — Пусть Селена придетъ сюда, — жалобно просилъ ребенокъ. — Пожалуйста, не оставляйте меня опять одного.

    — Твой отецъ останется съ тобой, — нѣжно сказалъ Керавнъ, у котораго разрывалось сердце при видѣ страданій этого ребенка. — Никто изъ васъ не знаетъ, что за золото этотъ мальчуганъ.

    — Онъ скоро заснетъ, — увѣряла Арсиноя. — Ну, пойдемъ же, а то будетъ поздно.

    — Чтобы старуха снова сдѣлала какую-либо глупость? — воскликнулъ Керавнъ. — Моя обязанность остаться съ бѣднымъ ребенкомъ. Ты же ступай къ сестрѣ и пусть старуха тебя проводитъ.

    — Хорошо, завтра рано утромъ я вернусь.

    — Завтра утромъ? — протянулъ Керавнъ. — Нѣтъ, нѣтъ, это невозможно. Дорида же говоритъ, что за Селеной хорошо ухаживаютъ у христіанъ. Взгляни только, что она дѣлаетъ, поклонись ей отъ меня и приходи назадъ.

    — Но, отецъ…

    — Кромѣ того не надо забывать, что завтра въ полдень тебя ожидаетъ жена префекта, чтобы выбрать для тебя ткани. Притомъ ты не должна имѣть утомленнаго безсонницей или заспаннаго вида.

    — Я отдохну немножко по утру.

    — По утру?… А мои кудри? А твое новое платье? А бѣдный Геліосъ?… Нѣтъ, дитя, ты только повидаешься съ Селеной и тотчасъ же воротишься назадъ. Съ ранняго утра начинается, къ тому же, праздникъ, а ты знаешь, что тогда бываетъ. Старуха ничего тебѣ не поможетъ въ толкотнѣ. Ты только освѣдомишься о здоровьѣ Селены, а оставаться тебѣ нельзя.

    — Я увижу…

    — Нечего тебѣ видѣть. Ты возратишься назадъ! Я тебѣ это приказываю! Черезъ два часа ты должна лежать въ своей постели

    Арсиноя пожала плечами и черезъ нѣсколько минутъ уже стояла со старой рабыней передъ домикомъ привратника.

    Широкая полоса свѣта вырывалась черезъ открытую дверь украшенной цвѣтами и птицами комнаты. Эвфоріонъ и Дорида еще, слѣдовательно, не ложились и могли немедленно открыть ей дворцовыя ворота.

    Граціи подняли было лай, когда Арсиноя входила къ своимъ старымъ друзьямъ, но, быстро узнавъ ее, остались лежать на своихъ подушкахъ.

    Уже нѣсколько лѣтъ, повинуясь строгому запрещенію отца, не бывала Арсиноя въ этой уютной комнаткѣ и отрадное чувство овладѣло ея душой, когда она снова увидала все то, что такъ любила ребенкомъ и чего не забыла дѣвушкой. Птицы, собачонки и лютня на стѣнѣ подлѣ Аполлона — все было по-старому, на томъ же мѣстѣ. На столѣ доброй Дориды всегда бывало что-либо съѣдобное, и теперь подлѣ кружки съ виномъ стоялъ вкусный, румяный пирогъ. Какъ часто забѣгала она ребенкомъ къ старушкѣ за кусочкомъ чего-либо сладкаго, а еще чаще, чтобы посмотрѣть, не тутъ ли долговязый Поллуксъ, который своими смѣлыми выдумками и энергическимъ содѣйствіемъ налагалъ на ихъ затѣи и игры печать художественности, что придавало имъ особенную прелесть.

    И теперь ея старый веселый товарищъ былъ дома, онъ сидѣлъ, о чемъ-то съ жаромъ разсказывая и вытянувъ далеко впередъ свои длинныя ноги.

    Арсиноя слышала, входя, окончаніе его разсказа о выборѣ Роксаны и свое собственное имя, украшенное такими эпитетами, которые заставили кровь ея прихлынуть къ щекамъ и доставили ей двойную радость, такъ какъ онъ не могъ думать, что она его слышитъ.

    Мальчикъ преобразился въ стройнаго, красиваго мужчину и сдѣлался великимъ художникомъ, но все-таки это былъ тотъ же задорный, добродушный Поллуксъ.

    Бойкое привѣтствіе, съ которымъ онъ вскочилъ съ своего мѣста и бросился ей на встрѣчу, свѣжій, звучный смѣхъ, прерывавшій неоднократно его рѣчь, дѣтская нѣжность, съ которой онъ, обнимая одновременно старушку мать, здоровался съ ней и спрашивалъ ее о причинѣ такого поздняго выхода изъ дому, задушевное и искреннее сожалѣніе о несчастіи съ Селеной — все это повѣяло на Арсиною чѣмъ-то знакомымъ, милымъ, давно не испытаннымъ, и она крѣпко сжала двѣ протянутыя ей большія руки.

    Еслибъ онъ въ эту минуту приподнялъ ее и на глазахъ Эвфоріона и матери прижалъ къ своему сердцу, она, право, не стала бы этому противиться.

    Грустная, озабоченная вошла Арсиноя въ комнату Дориды, но воздухъ въ домикѣ привратника разгонялъ всякія горести и заботы, и въ легкомысленномъ воображеніи дѣвушки образъ ея измученной страданіями и находящейся въ крайней опасности сестры чудодѣйственно и быстро обратился въ представленіе спокойно лежащей въ мягкой и теплой постели больной, только съ сильно пораненною ногой. Страхъ и тревога смѣнились сердечнымъ участіемъ и это теплое чувство еще звучало въ голосѣ Арсинои, когда она попросила пѣвца Эвфоріона отворить ей ворота, потому что ей съ старой работницей надо идти навѣстить Селену.

    Дорида успокоила ее, повторивъ свое увѣреніе, что за больной какъ нельзя лучшіе ухаживаютъ въ домикѣ Ганны. Впрочемъ нашла ея желаніе повидаться съ сестрой вполнѣ законнымъ и съ жаромъ подержала Поллукса, просившаго позволенія проводить Арсиною, ссылаясь на то, что вскорѣ послѣ полуночи начнется праздникъ, улицы наполнятся буйнымъ народомъ, а черномазая спутница такъ же мало можетъ защитить ее отъ пьяныхъ рабовъ, какъ простое покрывало, такъ какъ она еле держалась на ногахъ еще прежде, чѣмъ Поллуксъ сдѣлалъ величайшую глупость въ своей жизни и возбудилъ противъ себя гнѣвъ Керавна.

    Долго шли они молча по темной улицѣ, которая чѣмъ дальше, тѣмъ болѣе наполнялась людьми.

    — Возьми меня подъ руку, — сказалъ наконецъ Поллуксъ. — Ты должна чувствовать мою охрану, а мнѣ, мнѣ хотѣлось бы, чтобы каждый нашъ шагъ напоминалъ мнѣ, что мы снова встрѣтились и что я могу быть подлѣ тебя, милое, чудесное созданіе!

    Слова эти ничуть не звучали шуткой; напротивъ, они были произнесены серьезнымъ, дрожащимъ отъ волненія, голосомъ, въ которомъ слушалась неподѣльная, искренняя нѣжность. Словно громкій, призывную кличъ любви отдавались они въ сердцѣ дѣвушки; не колеблясь, оперлась она на руку ваятеля и тихо отвѣчала:

    — Ты, конечно, защитишь меня.

    — Да, — твердо проговорилъ онъ, схватывая свободной лѣвою рукой ея маленькую ручку.

    Арсиноя ее не отдернула и они молча прошли еще нѣсколько шаговъ.

    Поллуксъ вздохнулъ и спросилъ:

    — Знаешь, каково мнѣ теперь?

    — Ну?

    — Я и самъ хорошенько не могу этого выразить. Мнѣ кажется, будто я побѣдитель на олимпійскихъ играхъ или будто кесарь подарилъ мнѣ свой пурпуръ. Но что мнѣ теперь до вѣнка и до пурпура?… Ты опираешься на меня, я держу твою руку въ своей, — въ сравненіи съ этимъ все для меня представляется мелкимъ и ничтожнымъ. Не будь тутъ людей, я… я просто не знаю, что бы сдѣлалъ.

    Радостными, счастливыми глазами посмотрѣла она ему въ лицо; онъ поднесъ ея руку къ губамъ и долго, долго цѣловалъ ее. Потомъ, снова опустивъ ее, онъ сказалъ съ глубокимъ вздохомъ:

    — О, Арсиноя, чудная Арсиноя, какъ я тебя люблю! — Медленнымъ и вмѣстѣ съ тѣмъ жгучимъ потокомъ выдѣлись слова эти изъ устъ художника. Дѣвушка еще крѣпче обняла руку, прижалась къ нему годовой и широко открыла свои глаза на встрѣчу его нѣжнымъ взглядамъ.

    — О, Поллуксъ, я такъ счастлива, міръ такъ прекрасенъ! — тихо лепетала она.

    — Нѣтъ, я бы могъ ненавидѣть его! — воскликнулъ ваятель. — Слышать это отъ тебя, имѣть за собой бдительную старуху и быть вынужденнымъ чинно шествовать по кишащей народомъ улицѣ — это невозможно. Да я и не намѣренъ больше этого выдерживать. Прелестнѣйшая изъ дѣвушекъ, здѣсь такъ темно….

    Дѣйствительно, въ углу, образованномъ двумя соприкасающимися домами, царилъ глубокій мракъ; но свѣтло, свѣтлѣе солнечнаго дня, было въ сердцахъ влюбленныхъ, когда Поллуксъ привлекъ Арсиною къ себѣ на грудь и поспѣшно напечатлѣлъ первый поцѣлуй на ея дѣвственныхъ губахъ.

    Крѣпко обвила она ему шею руками и, казалось, такъ и не выпустила бы его до скончанія дней. На встрѣчу къ нимъ приближалась разгульная толпа рабочихъ.

    Пѣснями и плясками начинали эти несчастные свое торжество уже вскорѣ послѣ полуночи, чтобы до послѣдней возможности продлить свое наслажденіе праздникомъ, избавлявшимъ ихъ на короткое время отъ всякой обязанности.

    Зная, какъ необузданны бываютъ они въ своемъ разгулѣ, Поллуксъ просилъ Арсиною держаться съ нимъ ближе къ строеніямъ.

    — Какъ они рады, — сказалъ онъ, указывая на веселящихся. — Сегодня ихъ господа будутъ имъ прислуживать и для нихъ начинается лучшій день въ году, а для насъ насталъ прекраснѣйшій въ цѣлой нашей жизни.

    — Да, да, — возразила Арсиноя, повиснувъ обѣими руками на его мощной рукѣ.

    Потомъ оба весело засмѣялись, такъ какъ Поллуксъ замѣтилъ, что старая рабыня прошла мимо нихъ и съ опущенною головой слѣдовала за какой-то другою парой.

    — Я позову ее, — сказала Арсиноя.

    — Нѣтъ, нѣтъ, оставь! — просилъ художникъ. — Эти двое, конечно, болѣе насъ нуждаются въ ея защитѣ.

    — Какъ она только могла принять за тебя этого маленькаго человѣка? — засмѣялась дѣвушка.

    Онъ въ наказаніе быстро прикоснулся губами въ ея головѣ.

    — Вѣдь насъ могутъ видѣть, — сказала она, отстраняя его.

    — Не бѣда, если и позавидуютъ, — весело отозвался онъ.

    Здѣсь улица кончалась и они стояли передъ садомъ, принадлежавшимъ вдовѣ Пудента; это было извѣстно Поллуксу, потому что владѣтельница сада, Паулина, имѣвшая великолѣпный домъ и въ городѣ, была сестра архитектора Понтія.

    — Но какъ же это случилось? Невидимая рука, что ли, перенесла ихъ сюда?

    Ворота сада были заперты.

    Ваятель разбудилъ привратника, который, получивъ приказаніе пропускать родственниковъ больной даже ночью, довелъ его съ Арсиноей до мѣста, откуда виденъ былъ яркій свѣтъ изъ домика Ганны.

    Прибывавшій мѣсяцъ освѣщалъ усыпанныя раковинами дорожки; кустарники, деревья бросали рѣзко-очерченныя тѣни на залитую серебристымъ свѣтомъ землю; вблизи ярко сверкало море.

    Привратникъ оставилъ влюбленныхъ и они вступили въ темную крытую аллею. Поллуксъ широко раскрылъ Арсиноѣ свои объятія.

    — Ну, еще одинъ поцѣлуй, о которомъ я могъ бы вспоминать, ожидая тебя.

    — Только не теперь, — просила дѣвушка. — Веселость меня оставила съ тѣхъ поръ, какъ мы здѣсь. Мнѣ все думается о бѣдной Селенѣ.

    — Противъ этого ничего нельзя сказать, — покорно согласился Поллуксъ. — Но когда ты вернешься, я буду вознагражденъ.

    — Нѣтъ, милый, не тогда, а теперь! — воскликнула Арсиноя, бросаясь къ нему на грудь, и затѣмъ поспѣшила къ дому.

    Онъ послѣдовалъ за ней и, когда она подошла къ ярко-освѣщенному окну нижняго этажа, остановился подлѣ нея.

    Передъ ними была высокая, просторная, въ высшей степени опрятная комната, въ которую вела только одна дверь, отворявшаяся на террассу передъ домомъ. Стѣна этого покоя была сплошь окрашена свѣтло-зеленою краской. Единственное украшеніе — маленькая картина — помѣщалась надъ дверью. Въ глубинѣ комнаты стояла кровать, на которой лежала Селена; въ нѣсколькихъ шагахъ отъ нея спала, сидя на стулѣ, горбатая Марія, а Ганна прикладывала въ эту минуту компрессъ къ головѣ больной.

    Поллуксъ, толкнувъ Арсиною, шепнулъ ей:

    — Какъ красиво лежитъ твои сестра! Точно Аріадна, покинутая во время сна своимъ Діонисомъ. Какія мученія будетъ она испытывать при пробужденіи!

    — Она, кажется, сегодня менѣе блѣдна, чѣмъ обыкновенно.

    — Взгляни только, какъ согнута эта рука и какъ живописно покоится на ней голова!

    — Ну, теперь ступай, — тихо сказала Арсиноя, — ты не долженъ тутъ подслушивать.

    — Сейчасъ, сейчасъ! Еслибы ты лежала тамъ, какъ она, никакой богъ не сдвинулъ бы меня съ этого мѣста… Какъ осторожно снимаетъ Ганна компрессъ съ бѣдной больной ступни! Съ глазомъ не обращаются такъ нѣжно, какъ эта матрона съ ногою Селены.

    — Отступи назадъ, она какъ разъ смотритъ сюда.

    — Чудесное лицо! Это, пожалуй, Пенелопа, только въ глазахъ есть что-то совершенно особенное. Еслибы мнѣ пришлось лѣпить снова смотрящую на звѣзды Уранію или Сафо, въ поэтическомъ восторгѣ поднимающую очи въ небу, я бы взялъ ее моделью. Она уже не совсѣмъ молода, но какъ еще свѣжо и ясно ея лицо! Его можно бы сравнить съ небомъ, съ котораго вѣтеръ согналъ всѣ облака.

    — Право, ты долженъ теперь уйти, — сказала Арсиноя, отдергивая руку, которую онъ снова было схватилъ.

    Поллуксъ замѣтилъ, что ей досадно было слышать его похвалы красотѣ другой женщины.

    — Успокойся, дитя мое, — ласково шепнулъ онъ, обнимая ее. — Ты все-таки не имѣешь себѣ подобной здѣсь, въ Александріи, и всюду, гдѣ слышится греческая рѣчь. Совсѣмъ чистое небо для меня далеко еще не самое прекрасное. Художнику нужны не одни только свѣтъ и лазурь, — нѣсколько подвижныхъ облачковъ, неперемѣнно окрашиваемыхъ лучами то золотомъ, то серебромъ, придаютъ небосклону настоящую прелесть. Если твое лицо и напоминаетъ небо, то въ чертахъ твоихъ достаточно очаровательной, вѣчно-новой игры. Эта же матрона…

    — Посмотри-ка, — перебила его Арсиноя, опять прильнувшая къ нему. — Посмотри, какъ любовно наклоняется Ганна надъ бѣдной Селеной. Вотъ она цѣлуетъ ее въ лобъ. Нѣжнѣе ни одна мать не можетъ обращаться съ своей дочерью. Я вѣдь давно ее знаю. Она — добрая, очень добрая и это даже трудно понять, такъ какъ она вѣдь христіанка.

    — Вотъ этотъ крестъ надъ дверью, — сказалъ Поллуксъ, — служить знакомъ, по которому эти странные люди узнаютъ другъ друга.

    — А что означаютъ голубь, рыба и якорь около него? — спросила Арсиноя.

    — Это — символическія изображенія изъ христіанскихъ мистерій, — отвѣчалъ Поллуксъ. — Я въ нихъ ничего не понимаю. Какая плохая живопись! Приверженцы распятаго Бога презираютъ искусства вообще и въ особенности мое, такъ какъ имъ ненавистны всякія изображенія боговъ.

    — И между этими безбожниками есть такіе славные люди! Я сейчасъ войду. Ганна снова перемѣняетъ компрессъ.

    — И какой у нея при этомъ спокойный и ласковый видь! Но все-таки въ этой большой опрятной комнатѣ есть что-то чуждое, пустынное, непривѣтливое. Мнѣ бы не хотѣлось тутъ жить.

    — Замѣтилъ ты слабый запахъ лаванда, проникающій черезъ окно?

    — Давно. Вотъ твоя сестра шевельнулась и открыла глаза. Вотъ она ихъ снова закрываетъ.

    — Вернись въ садъ и жди меня тамъ, — рѣшительнымъ голосомъ приказала Арсиноя. — Я только посмотрю, что съ Селеной. Долго я не останусь, потому что отецъ велѣлъ мнѣ приходить скорѣе, а лучше Ганны никто не съумѣетъ за ней ходить.

    Дѣвушка освободила руку изъ руки своего возлюбленнаго и постучалась въ дверь домика. Ей отворили и вдова подвела ее къ постели сестры.

    Поллуксъ присѣлъ сперва на скамейку въ саду, но скоро вскочилъ и началъ прохаживаться большими шагами по дорожкѣ, по которой они прошли съ Арсиноей. Каменный столъ задержалъ юношу на этомъ пути и ему вдругъ захотѣлось перепрыгнуть черезъ него.

    Проходя мимо него въ третій разъ, онъ не выдержалъ и бойко прыгнулъ. Но тотчасъ же послѣ этого подвига онъ остановился, неодобрительно покачалъ головой и пробормоталъ: «какой же я мальчишка!» И дѣйствительно, онъ былъ счастливъ, какъ ребенокъ.

    Во время ожиданья онъ сдѣлался нѣсколько спокойнѣе и серьезнѣе. Съ восторгомъ думалъ онъ о томъ, что нашелъ, наконецъ, женскій образъ, который грезился ему въ минуты творческаго вдохновенія и что онъ принадлежитъ ему, одному ему.

    Но кто же онъ самъ-то въ сущности? — Бѣднякъ, которому приходится кормить цѣлую семью, — работникъ, вполнѣ зависящій отъ своего хозяина. Все это слѣдовало измѣнить. Сестрѣ онъ не хотѣлъ отказать въ своей помощи, но съ Паппіемъ ему надо было покончить и стать на собственныя ноги. Рѣшимость его все увеличивалась и, когда Арсиноя вернулась, наконецъ, отъ сестры, онъ уже разсуждалъ, что сперва усердно займется въ собственной мастерской окончаніемъ бюста Бальбиллы, а потомъ примется за изваяніе своей возлюбленной. Эти двѣ женскія головки не могли не удасться. Онѣ должны быть выставлены, кесарь долженъ ихъ увидать, и въ воображеніи его уже осаждали заказами, изъ которыхъ онъ выбиралъ только самые блестящіе.

    Арсиноя могла успокоенная возвращаться домой.

    Страданія Селены оказались гораздо слабѣе, чѣмъ она предполагала. Больная не желала иной сидѣлки, кромѣ вдовы Ганны. «Можетъ-быть и есть маленькая лихорадка, — разсуждала Арсиноя, проходя объ руку съ художникомъ черезъ садъ, — но дѣйствительно больная не была бы въ состояніи такъ разумно разсуждать о каждой мелочи въ хозяйствѣ и обо всемъ, что надо сдѣлать для дѣтей».

    — Ее должно радовать и веселить имѣть сестрой Роксану! — воскликнулъ Поллуксъ, но прекрасная спутница его отрицательно покачала головой.

    — Селена всегда такая странная, — сказала она. — Что меня наиболѣе радуетъ, то ей не нравится.

    — Дѣло въ томъ, что Селена — мѣсяцъ, а ты — солнце!

    — Кто же ты? — спросила Арсиноя.

    — Я? — Долговязый Поллуксъ. Впрочемъ, сегодня мнѣ чудится, что я могу быть не только долговязымъ, но и великимъ.

    — Если тебѣ это удастся, я поднимусь вмѣстѣ съ тобою.

    — Ты имѣешь на это право, потому что только благодаря тебѣ могутъ сбыться мои надежды.

    — Какъ же я, такая неуклюжая, могу помочь художнику?

    — Живя и любя его, — воскликнулъ ваятель и привлекъ ее въ себѣ прежде, чѣмъ она успѣла воспрепятствовать этому.

    У воротъ они увидали провожавшую ихъ рабыню.

    Узнавъ отъ привратника, что молодая госпожа ея съ своимъ спутникомъ направилась къ домику въ саду и не получивъ туда пропуска, старая негритянка присѣла на тумбу и скоро задремала, несмотря на увеличивавшійся шумъ на улицѣ.

    Арсиноя не стала будить ее и съ плутовской улыбкой спросила Поллукса:

    — Не правда ли, мы дойдемъ и одни?

    — Если Эросъ не заставитъ насъ сбиться съ дороги, — возразилъ художникъ.

    На обратномъ пути влюбленные не переставали шутить и обмѣниваться нѣжными словами.

    По мѣрѣ того, какъ они приближались къ Лохіи и большому торговому пути, пересѣкавшему подъ прямымъ угломъ Канопскую улицу, самую широкую и длинную въ городѣ, потокъ двигавшагося народа все росъ и увеличивался.

    Но это обстоятельство имъ скорѣе благопріятствовало, потому что въ тѣснотѣ и давкѣ они легче могли остаться незамѣченными.

    Увлекаемые этою толпой, стремившейся къ средоточію праздничнаго веселья, Поллуксъ и Арсиноя крѣпко держались другъ за друга, чтобы не быть разлученными встрѣчнымъ наплывомъ изступленныхъ фракійскихъ женщинъ, которыя въ эту ночь, вѣрныя обычаямъ своей родины, водили по улицамъ тельца.

    Имъ оставалось не болѣе ста шаговъ доступной улицы, какъ навстрѣчу имъ раздалось оттуда веселое, опьяняющее, увлекательно-дикое пѣніе, заглушаемое по временамъ звуками барабановъ, флейтъ, бубенчиковъ и громкими восторженными криками.

    По выходящей на Лохію и пересѣкающей Брухіумъ улицѣ Князей стремилась другая веселая толпа.

    Впереди всѣхъ между другими знакомыми плясалъ рѣзчикъ Тевкръ, младшій братъ счастливаго Поллукса, съ вѣнкомъ изъ плюща на головѣ и тирсовымъ жезломъ въ рукѣ. Съ кликами, пѣснями и плясками двигалась возбужденная до изступленія, ликующая, толпа мужчинъ и женщинъ.

    Вѣтви виноградной лозы, плюща и асфоденуса колебались надъ сотнею головъ; вѣнки изъ тополя, латуса и лавра красовались надъ разгоряченными лбами; шкуры пантеръ, оленей и дикихъ козъ свѣшивались съ обнаженныхъ плечъ и при быстромъ бѣгѣ высоко поднимались вѣтромъ. Художники и богатые молодые люди, возвращавшіеся съ пира съ своими возлюбленными, съ музыкой открывали шествіе. Всякій встрѣчный долженъ былъ присоединиться въ этой веселой толпѣ и стремительно увлекался ею. Почетные граждане и матроны, рабочіе, дѣвушки, рабы, солдаты, матросы, офицеры, флейтистки, ремесленники, лоцманы, цѣлый театральный хоръ, бывшій на пирушкѣ у какого-то любителя искусствъ, возбужденныя женщины, тащившія барана для принесенія въ жертву Діонису — никто не могъ противустоять соблазну примкнуть къ шествію.

    Вотъ оно повернуло на Лунную улицу и направилось по усаженному вязами среднему пути для пѣшеходовъ, по обѣ стороны котораго тянулись пустынныя теперь мостовыя.

    Какъ громко звучали двойныя флейты, какъ мощно ударяли нѣжные дѣвичьи кулаки по кожѣ ручныхъ барабановъ, какъ причудливо игралъ вѣтеръ съ распущенными волосами ликующихъ женщинъ и съ дымомъ факеловъ, которыми съ удалыми криками размахивали юноши, одѣтые фавнами и сатирами!

    Здѣсь какая-то дѣвушка, высоко поднявъ на бѣгу свой тамбуринъ надъ годовою, такъ сильно тряхнула его бубенчиками, что, казалось, они вотъ-вотъ отлетятъ и со свистомъ прорѣжутъ воздухъ.

    Тамъ, подлѣ обезумѣвшей дѣвицы, граціозно и ловко прыгалъ красивый юноша, съ комическою озабоченностью придерживая подъ мышкой прицѣпленный у него сзади длинный бычачій хвостъ, и безъ устали дулъ то въ короткія, то въ длинныя трубки своей флейты.

    Изъ средины бурной толпы раздавался по временамъ громкій вой, который могъ одинаково быть вызванъ какъ весельемъ такъ и болью, но онъ каждый разъ быстро заглушался безумнымъ смѣхомъ, разгульнымъ пѣніемъ и шумною музыкой.

    И стараго и малаго, и богача и бѣдняка, — короче, все, что ни приближалось къ шествію, какая-то непреоборимая сила заставляла съ дикимъ восторгомъ слѣдовать за нимъ.

    Поллуксъ съ Арсиноей уже давно перестали идти спокойно и чинно другъ подлѣ друга и со смѣхомъ переступали съ ноги на ногу подъ тактъ веселаго плясоваго мотива.

    — Какіе чудные звуки! --воскликнулъ художникъ. — Плясать и ликовать хотѣлось бы мнѣ, — какъ бѣшеному плясать и ликовать съ тобою, моя Арсиноя!

    Не успѣла она отвѣтить «да» или «нѣтъ», какъ онъ съ громкимъ восклицаніемъ: «Іо, іо, Діонисъ!» — высоко поднялъ ее на воздухъ.

    Тогда и ее охватило общее опьяненіе. Вскинувъ руки свои надъ головою, она слила свой голосъ съ его ликующимъ крикомъ и послѣдовала за нимъ на угодъ Лунной улицы, гдѣ торговка вѣнками разложила свой товаръ.

    Тамъ Поллуксъ обвилъ ее винограднымъ вѣнкомъ, а она надѣла ему на голову лавровый вѣнокъ, украсила шею и грудь его плющомъ и, громко засмѣявшись, когда онъ бросилъ крупную серебряную монету на колѣни садовницѣ, повисла на его рукѣ.

    Все это было сдѣлано быстро, безъ размышленія, въ какомъ-то чаду.

    Въ это время процессія прошла мимо.

    Шестеро женщинъ и дѣвушекъ въ вѣнкахъ рука объ руку съ громкимъ пѣніемъ присоединились къ ней.

    Поллуксъ увлекъ за ними свою возлюбленную и снова обнялъ рукой талію прильнувшей къ нему Арсинои; быстро понеслись они нога въ ногу подъ звуки музыки, кружа въ воздухѣ свободными руками и, закинувъ головы, громко запѣли и забыли все, что происходило вокругъ. Имъ казалось, будто они соединены поясомъ, сотканнымъ изъ солнечныхъ лучей, будто какой-то богъ, держащій этотъ поясъ, поднимаетъ ихъ высоко, высоко надъ землей и ведетъ среди радостныхъ кликовъ и ликованій мимо тысячи звѣздъ по безграничнымъ пространствамъ эѳира.

    Они не понимали, какъ прошли Лунную и Канопскую улицы, потомъ вернулись къ морю и достигли храма Діониса.

    Здѣсь они остановились перевести духъ, и ему вдругъ припомнилось, что онъ — Поллуксъ, а ей, что она — Арсиноя, что она должна вернуться къ отцу и дѣтямъ.

    — Пойдемъ домой, — проговорила дѣвушка шепотомъ и, быстро отнявъ руку отъ его шеи, начала стыдливо поправлять свои растрепавшіеся волосы.

    — Да, да, — отвѣчалъ ваятель словно во снѣ.

    Затѣмъ, выпустивъ ее, онъ ударилъ себя рукою по лбу и воскликнулъ, обращаясь къ отвореннымъ дверямъ храма:

    — Что ты могущественъ, Діонисъ, что ты прекрасна, Афродита, что ты прелестенъ, Эросъ, — это я зналъ давно; но только сегодня испыталъ я впервые, какъ неизмѣримо велики ваши дары.

    — Мы были совершенно полны божествомъ, — сказала Арсиноя. — Это было чудесно; но вотъ приближается новое шествіе, а мнѣ нужно домой.

    — Такъ пойдемъ по набережной, — отозвался Поллуксъ.

    — Да. Я должна вытащить листья изъ волосъ, а тамъ насъ никто не увидитъ.

    — Я тебѣ помогу…

    — Нѣтъ, пожалуйста, не прикасайся ко мнѣ, — строго возразила Арсиноя.

    Она собрала рукой роскошныя, мягкія волосы и освободила ихъ отъ листьевъ, которые забились въ нихъ, какъ зеленые жуки въ густую зелень цвѣтовъ. Потомъ она прикрыла голову покрываломъ, которое давно уже свалилось и какимъ-то чудомъ не отлетѣло, зацѣпившись за застежку ея плаща.

    Поллуксъ пожиралъ ее глазами и, увлеченный силою страсти, воскликнулъ:

    — Вѣчные боги, какъ я тебя люблю, моя Арсиноя! Сердце мое было подобно играющему ребенку, но теперь оно возмужало и стало похоже на героя, который съумѣетъ владѣть своимъ оружіемъ.

    — А я буду съ нимъ бороться, — весело сказала она, снова взявъ его руку, и они поспѣшили, все еще приплясывая, по направленію къ старому дворцу.

    Сѣроватая полоса на горизонтѣ уже возвѣщала о скоромъ появленіи поздно встающаго декабрскаго солнца, когда Поллуксъ и его спутница входили въ давно открытыя для рабочихъ ворота.

    Они простились въ первый разъ въ залѣ музъ, потомъ еще разъ, печально и все-таки радостно, въ галлереѣ, ведущей въ жилищу управителя.

    Прощаніе это было однако коротко, потому что мелькнувшій свѣтъ лампы быстро разлучилъ влюбленныхъ.

    Арсиноя немедленно бросилась бѣжать.

    Причиной тому было появленіе Антиноя.

    Онъ дожидался здѣсь императора, все еще занятаго наблюденіемъ звѣздъ на выстроенной для него Понтіемъ обсерваторіи, и тотчасъ же узналъ сестру Селены, когда она пробѣгала мимо него.

    Когда дѣвушка исчезла, юноша подошелъ къ Поллуксу.

    — Я долженъ извиниться передъ тобой, — весело сказалъ онъ. — Я помѣшалъ твоему свиданію съ возлюбленной.

    — Это моя невѣста, — гордо произнесъ ваятель.

    — Тѣмъ лучше, — отвѣчалъ любимецъ кесаря и при этомъ такъ глубоко вздохнулъ, будто слова Поллукса сняли тяжкое бремя съ его души. — Тѣмъ лучше. Не можешь ли ты сказать мнѣ, какъ чувствуетъ себя сестра прекрасной Арсинои?

    — Могу, — возразилъ художникъ, предлагая руку уроженцу Виѳиніи.

    Веселая, воодушевленная рѣчь Поллукса лилась какъ потокъ и черезъ часъ онъ уже окончательно завоевалъ себѣ сердце императорскаго любимца.

    Прійдя домой, Арсиноя нашла отца своего и брата Геліоса спавшими крѣпкимъ сномъ.

    Старая рабыня вернулась нѣсколькими минутами позже нея.

    Едва распустивъ свои роскошные волосы, Арсиноя, одѣтая, бросилась наконецъ къ себѣ на постель и не замедлила заснуть. Чудный сонъ перенесъ ее снова къ ея возлюбленному Поллуксу и ей казалось, что они подобно двумъ оторваннымъ вѣтромъ листкамъ при звукахъ барабановъ, флейтъ и бубенъ высоко носятся надъ пыльною землей.

    Глава двадцать первая.Править

    Когда дворцовый управитель Керавнъ проснулся, солнце уже высоко стояло на небѣ. Онъ спалъ въ креслѣ такъ же крѣпко, какъ и въ своей постели, но сонъ не освѣжилъ его и старикъ чувствовалъ себя разбитымъ.

    Въ комнатѣ все было такъ же разбросано, какъ и наканунѣ, и это его раздосадовало, потому что онъ привыкъ, вставая, находить этотъ покой въ самомъ образцовомъ порядкѣ.

    На столѣ стояли остатки дѣтскаго ужина, покрытые роемъ мухъ, а между посудой и корками хлѣба блестѣли его обручъ и головной уборъ его дочери.

    Всюду, куда онъ ни глядѣлъ, лежали неприбранныя къ мѣсту вещи.

    Старая рабыня, позѣвывая, вошла въ комнату. Сѣдые, сбившіеся волосы въ безпорядкѣ свѣшивались ей на лицо, глаза смотрѣли безсмысленно и она съ трудомъ держалась на ногахъ.

    — Ты пьяна! — гнѣвно обратился въ ней Керавнъ, и онъ не ошибался. Проснувшись наканунѣ передъ домомъ вдовы Пудента и узнавъ отъ привратника, что Арсиноя покинула садъ, старуха на обратномъ пути была увлечена другими рабынями въ ближайшую харчевню.

    Управитель схватилъ ее за руку и нетерпѣливо встряхнулъ.

    — Праздникъ… Все свободно… Сегодня праздникъ, — глупо ухмыляясь, промычала она.

    — Римская чепуха! — перебилъ ее Керавнъ. — Готовъ мой супъ?

    Между тѣмъ какъ старуха бормотала что-то непонятное въ отвѣтъ, на порогѣ появился рабъ.

    — Сегодня у всѣхъ праздникъ, — сказалъ онъ, — можно мнѣ идти со двора?

    — Вотъ это мнѣ нравится, — воскликнулъ управитель. — Это животное пьяно, Селена больна, а ты будешь таскаться по улицамъ.

    — Но вѣдь сегодня никто не сидитъ дома, — робко замѣтилъ негръ.

    — Такъ убирайся! — закричалъ Керавнъ. — Шатайся по городу до полуночи, дѣлай что хочешь? только не жди, чтобъ я сталъ тебя держать долѣе. Вертѣть ручную мельницу у тебя еще хватитъ силы и, вѣроятно, найдется какой-нибудь глупецъ, который дастъ за тебя пару драхмъ.

    — Нѣтъ, нѣтъ, только не продавай меня! — застоналъ старый слуга, съ умоляющимъ видомъ простирая руки; но Керавнъ не слушалъ его, а продолжалъ ворчать.

    — Собака, по крайней мѣрѣ, привязывается къ своему господину, а вы объѣдаете его до нищеты и когда вы ему всего болѣе нужны, тутъ-то и приходитъ вамъ охота бѣжать со двора.

    — Я остаюсь, — вылъ старикъ.

    — Дѣлай что хочешь; ты ужь давно похожъ на хромую лошадь, которая только срамитъ своего господина. Когда ты меня сопровождаешь, всѣ оглядываются, словно у меня пятно на палліи. Ты, старый пёсъ, хочешь справлять праздники и тянуться за гражданами.

    — Я остаюсь, только не продавай меня! — жалобно просилъ струсившій рабъ, стараясь схватить руку своего господина; но управитель оттолкнулъ его и приказалъ идти на кухню, развести огонь и облить старой рабынѣ голову водой, чтобы возвратить ей бодрость.

    Рабъ вытолкнулъ свою товарку въ дверь, а Керавнъ направился въ спальню своей дочери.

    Въ комнатѣ Арсинои было почти совсѣмъ темно, такъ какъ свѣтъ прокрадывался только сквозь небольшое отверстіе въ потолкѣ. Косые лучи утренняго солнца падали на кровать дѣвушки въ ту минуту, какъ Керавнъ подходилъ къ ней. Его дочь спала крѣпкимъ сномъ. Ея красивая головка покоилась на правой, подложенной подъ нее, рукѣ, а распущенные свѣтло-каштановые волосы сбѣгали волной на нѣжныя плечи и свѣшивались съ постели.

    Еще никогда не казалось Керавну его собственное дитя столь прекраснымъ, какъ сегодня; сердце его дрогнуло при взглядѣ на лицо дочери, — такъ живо напомнила она ему покойную жену, и не пустое тщеславіе, а порывъ истинной отеческой любви невольно обратилъ въ нѣмую молитву его искреннее желаніе, чтобы боги сохранили это дитя и даровали ему счастье.

    Онъ не привыкъ будить своихъ дочерей, которыя обыкновенно вставали и принимались за дѣло раньше его, и ему было жаль тревожить сладкій сонъ своей любимицы; но надо было рѣшиться. Керавнъ назвалъ Арсиною по имени и потрясъ ее за руку. Она приподнялась и вопросительно взглянула на него.

    — Это я, вставай, — сказалъ онъ. — Вспомни, что тебя сегодня ожидаетъ.

    — Ахъ, да! — зѣвая, проговорила она. — Но вѣдь еще такъ рано.

    — Рано? — переспросилъ Керавнъ, улыбаясь. — Желудокъ мой утверждаетъ совсѣмъ противное. Солнце уже высоко, а мнѣ еще не подавали моего супа.

    — Вели старухѣ его сварить.

    — Нѣтъ, нѣтъ, дитя, ты должна встать. Развѣ ты забыла, какую тебѣ дали роль? А мои кудри? А жена префекта и твои костюмы?

    — Ступай же, какое мнѣ дѣло до Роксаны и до разныхъ нарядовъ!

    — Это потому, что ты еще не совсѣмъ проснулась, — смѣясь, сказалъ управитель. — Какъ попалъ плющовый листокъ въ твои волосы?

    Арсиноя покраснѣла и, вынувъ листовъ, отвѣчала съ досадой.

    — Такъ, присталъ гдѣ-нибудь. Ну, уходи же, чтобъ я могла встать.

    — Сейчасъ, сейчасъ. Какъ ты нашла Селену?

    — Она совсѣмъ не такъ плоха; но объ этомъ я тебѣ разскажу послѣ, а теперь оставь меня.

    Когда Арсиноя, полчаса спустя, подала отцу супъ, Керавнъ взглянулъ на нее удивленно. Ему показалось, что въ дочери его произошла перемѣна. Въ глазахъ ея былъ блескъ, котораго онъ прежде никогда не замѣчалъ и который придавалъ ея полудѣтскимъ чертамъ какое-то небывалое, почти испугавшее его, выраженіе.

    Пока Арсиноя готовила супъ, Керавнъ съ помощью раба поднялъ дѣтей съ постелей.

    Теперь они завтракали; посреди нихъ былъ и Геліосъ, бодрый и здоровый.

    За столомъ Арсиноя разсказывала про Селену и отличный уходъ за нею вдовы Ганны, между тѣмъ какъ Керавнъ пристально смотрѣлъ на нее.

    Замѣтивъ это, она нетерпѣливо спросила, что въ ней сегодня особеннаго.

    — Какія вы, дѣвушки, странныя! — сказалъ управитель, покачивая головой. — Тебѣ оказали большую честь, ты должна изображать невѣсту Александра, — гордость и радость тебя поразительно измѣнили въ одну ночь; я, впрочемъ, полагаю, что перемѣна въ твою пользу.

    — Глупости, — возразила Арсиноя, краснѣя, и бросилась, потягиваясь, на подушку дивана.

    Она чувствовала не усталость, а какую-то сладкую истому.

    Ей казалось, что она только-что вышла изъ теплой ванны и съ той минуты, какъ отецъ разбудилъ ее, въ ушахъ ея снова раздавались порой звуки веселой музыки, подъ которую она наканунѣ плясала съ Поллуксомъ.

    Она то улыбалась, то смотрѣла задумчиво въ даль и при этомъ мысленно говорила себѣ, что еслибъ возлюбленный позвалъ ее въ настоящую минуту, у нея хватило бы силы снова ринуться съ нимъ въ бѣшеную пляску.

    Она вся дышала счастьемъ и здоровьемъ.

    Только глаза ея были слегка воспалены и, обыкновенно ясные и свѣтлые, теперь какъ-то особенно ярко блестѣли, чего Керавнъ никогда прежде не замѣчалъ.

    Когда рабъ, по окончаніи завтрака, повелъ дѣтей гулять, а Арсиноя начала завивать отцу волосы, Керавнъ принялъ полную достоинства позу и сказалъ важно:

    — Дитя мое!

    — Ну? — спросила дѣвушка, опуская нагрѣтые щипцы и приготовляясь услышать одну изъ тѣхъ затѣй, на которыя такъ привыкла возражать Селена.

    — Слушай внимательно.

    То, что управитель собирался сказать, пришло ему въ голову болѣе часу тому назадъ, когда онъ отбилъ у стараго раба всякую охоту идти со двора, тѣмъ не менѣе онъ провелъ рукой по лбу и продолжалъ, принимая видъ глубокомысленнаго философа.

    — Ужь давно занимаетъ меня мучительная мысль. Теперь она созрѣла и обратилась въ рѣшеніе, которое я хочу тебѣ сообщить: мы должны пріобрѣсти новаго раба.

    — Но, отецъ, — воскликнула Арсиноя, — подумай только, что это будетъ стоить. Еслибъ мы должны были прокормить лишняго человѣка…

    — Объ этомъ не можетъ быть и рѣчи, — прервалъ ее Керавнъ. — Я промѣняю стараго раба на болѣе молодаго, съ которымъ можно-бъ было показываться людямъ. Еще вчера сказалъ я тебѣ, что мы будемъ теперь обращать на себя большее вниманіе, чѣмъ прежде, и если мы покажемся на улицѣ или гдѣ-либо съ чернымъ пугаломъ…

    — Зебекъ, конечно, не представителенъ, — перебила Арсиноя отца, — но мы можемъ оставлять его дома.

    — Дитя, дитя, — возразилъ укоризненно Керавнъ, — ты никогда не думаешь о томъ, кто мы!… Развѣ намъ прилично показываться на улицахъ безъ раба?

    Дѣвушка пожала плечами и начала доказывать отцу, что Зебекъ давно принадлежитъ ихъ семейству, что дѣти къ нему привязаны, какъ къ старой нянькѣ, что новый слуга будетъ стоить очень дорого и, кромѣ того, придется силой понуждать его къ исполненію нѣкоторыхъ обязанностей, тогда какъ старикъ все дѣлаетъ охотно и хорошо.

    Но Арсиноя попусту теряла слова.

    Селены не было дома и Керавнъ, увѣренный, что не услышитъ ея упрековъ, подобно неосторожному мальчику, который жаждетъ запретнаго, настаивалъ на своемъ рѣшеніи промѣнять стараго вѣрнаго слугу на болѣе приличнаго новаго раба.

    Управитель ни минуты не думалъ о печальной участи, которая постигнетъ состарѣвшагося и посѣдѣвшаго въ его домѣ раба, если онъ его продастъ, онъ сознавалъ однако, что ему не слѣдовало бы тратить послѣднія деньги на такую въ сущности вовсе ненужную покупку.

    Чѣмъ справедливѣе казались доводы Арсинои, чѣмъ явственнѣе становился голосъ совѣсти, убѣждавшій его не приносить этой новой жертвы тщеславію, тѣмъ упорнѣе и ожесточеннѣе настаивалъ онъ на своемъ. Мало-по-малу прихоть обратилась въ его глазахъ въ необходимость; явилось множество доводовъ, благодаря которымъ она оказалась вполнѣ благоразумна и легко исполнима.

    Деньги были, а послѣ выбора Арсинои для роли Роксаны Керавнъ могъ разсчитывать получить и еще взаймы. На немъ лежала обязанность устроить себѣ приличную обстановку, чтобы не испугать знатнаго зятя, который ему грезился; на крайній случай у него оставалась коллекція рѣдкостей. Дѣло было только въ томъ, чтобы найти покупателя.

    Если за поддѣльный мечъ Антонія заплатили такъ дорого, то сколько же могутъ дать любители за другія, гораздо болѣе цѣнныя вещи!

    Арсиноя краснѣла и блѣднѣла, когда Керавнъ въ теченіе разговора возвращался къ продажѣ меча; но она не рѣшалась открыть ему истину и тѣмъ искреннѣе раскаивалась въ своей лжи, чѣмъ яснѣе видѣла со свойственнымъ ей здравымъ смысломъ, что выпавшая ей наканунѣ честь послужитъ новою пищей тщеславію ея отца.

    Сегодня ей было совершенно достаточно нравиться одному Поллуксу и она безъ сожалѣнія отдала бы другой дѣвушкѣ свою роль и всякія притязанія на успѣхъ и всеобщее удивленіе, — однимъ словомъ, все, что еще наканунѣ казалось ей столь неоцѣненнымъ.

    Она даже высказала это, но Керавнъ не придалъ ея словамъ никакого значенія, засмѣялся ей въ лицо и пустился въ загадочные намеки на богатство, которое должно было, по его мнѣнію, неминуемо достаться имъ въ удѣлъ. Смутно сознавая необходимость показать, что не всѣ его дѣйствія обусловливаются личнымъ тщеславіемъ и заботами о собственной особѣ, онъ счелъ нужнымъ заявить о готовности принести съ своей стороны великую жертву и удовольствоваться на первыхъ порахъ позолоченнымъ обручемъ, не покупая себѣ другаго изъ чистаго золота.

    Такимъ подвигомъ самопожертвованія управитель разсчитывалъ пріобрѣсти полное право употребить кругленькую сумму на покупку новаго, болѣе представительнаго, раба.

    Просьбы Арсинои остались безъ успѣха. Мысль о предстоящей потерѣ вѣрнаго стараго слуги была для нея такъ мучительна, что она начала плакать; но Керавнъ съ досадой запретилъ ей проливать слезы изъ-за такой бездѣлицы, говоря, что это — ребячество и что ему будетъ непріятно вести ее съ заплаканными глазами къ женѣ префекта.

    Пока они разговаривали, завивка кудрей Керавна была окончена и онъ приказалъ Арсиноѣ убрать получше собственные ея волосы и приготовиться слѣдовать за нимъ. Имъ предстояло купить новое платье и пеплумъ, посѣтить Селену и затѣмъ отправиться въ Юліи.

    Еще вчера Керавнъ считалъ безразсудствомъ нанимать носилки, а теперь раздумывалъ о томъ, не приличнѣе ли послать за колесницей.

    Какъ только онъ остался одинъ, въ головѣ его блеснула новая мысль.

    Дерзкому архитектору слѣдовало показать, что дворцовый управитель Керавнъ — не изъ тѣхъ людей, которыхъ можно безнаказанно оскорблять и запугивать. Онъ отрѣзалъ чистую полосу папируса отъ лежавшаго у него въ ящикѣ письма и написалъ на ней слѣдующія слова:

    "Македонянинъ Керавнъ архитектору Клавдію Венатору изъ Рима.

    «Старшая дочь моя, Селена, получила по твоей винѣ столь тяжелыя раны, что лежитъ почти при смерти и испытываетъ неслыханныя страданія. Остальныя дѣти мои не находятъ болѣе безопасности въ домѣ своего отца и потому я обращаюсь къ тебѣ съ вторичнымъ требованіемъ посадить на цѣпь твою собаку. Если же ты откажешься выполнить это законное требованіе, то я не замедлю представить дѣло на судъ императора. Предупреждаю тебя, что нѣкоторыя случившіяся на дняхъ событія побудятъ Адріана особенно наказать дерзкаго, осмѣлившагося оказать неуваженіе мнѣ и моимъ дочерямъ».

    Приложивъ къ этому посланію печать, Керавнъ кликнулъ раба и спокойно сказалъ:

    — Отнеси это архитектору изъ Рима и приведи двое носилокъ, да попроворнѣе, а потомъ, во время нашего отсутствія, хорошенько посмотри за дѣтьми. Завтра или послѣ завтра ты будешь проданъ. Кому? — Это зависитъ отъ того, какъ ты будешь вести себя то короткое время, которое тебѣ остается пробыть у насъ.

    Негръ испустилъ громкій, выходившій изъ глубины сердца, жалобный вопль и бросился на колѣни передъ управителемъ.

    Сердце Керавна сжалось отъ этого крика, но онъ твердо рѣшилъ не поддаваться сожалѣнію и настоять на своемъ.

    Рабъ еще крѣпче обнялъ его колѣна. Дѣти, сбѣжавшіяся на вой стараго друга, громко зарыдали вмѣстѣ съ нимъ, а маленькій Геліосъ началъ гладить его порѣдѣвшіе курчавые волосы.

    Керавну стало невыносимо тяжело смотрѣть на эту трогательную сцену.

    — Вонъ отсюда и дѣлай что тебѣ приказываютъ, не то я возьмусь за плеть! — громко и сердито закричалъ онъ, чтобы спастись отъ собственной слабости.

    Съ этими словами онъ оттолкнулъ отъ себя несчастнаго, который поплелся съ поникшею головой изъ комнаты съ письмомъ въ рукѣ. Дойдя до покоевъ кесаря, рабъ остановился въ раздумьѣ.

    Наружность и обращеніе Адріана внушали ему такой страхъ и ужасъ, что онъ долго не рѣшался постучаться въ дверь.

    Онъ стоялъ нѣкоторое время, утирая все еще навертывавшіяся на глаза слезы, когда въ галлереѣ появился наконецъ Масторъ съ остатками завтрака своего повелителя.

    Окликнувъ проходившаго, негръ передалъ ему письмо управителя и, всхлипывая, пробормоталъ:

    — Это отъ Керавна твоему господину.

    — Положи сюда на подносъ, — сказалъ уроженецъ Язигіи. — Но что съ тобой, старина? Ты ревешь и у тебя такой жалкій видъ. Прибили тебя, что ли?

    Старикъ отрицательно покачалъ головой.

    — Керавнъ хочетъ продать меня, — отвѣчалъ онъ сквозь слезы.

    — Ну, что-жь? Ты найдешь господъ и лучше него.

    — Но Зебекъ старъ, Зебекъ слабъ, Зебекъ не можетъ больше поднимать и таскать тяжести и при трудной работѣ онъ пропадетъ непремѣнно.

    — А развѣ тебѣ было легко и тебя хорошо кормили у стараго толстяка?

    — Вина я не видалъ, мяса не видалъ, голодалъ часто, — жаловался рабъ.

    — Значитъ ты долженъ радоваться, что отходишь.

    — Нѣтъ, нѣтъ, — стоналъ старикъ.

    — Глупая ты голова, — сказалъ Масторъ, — чего-жь тебѣ еще надо у этого ворчливаго скряги?

    Негръ нѣкоторое время не давалъ отвѣта, впалая грудь его тяжело подымалась и опускалась, наконецъ, словно прорвавшаяся плотина, казалось, рухнула какая-то преграда, сдерживавшая его признанія.

    — Дѣти, малютки, наши малютки! — восклицалъ онъ, громко рыдая. — Они такіе милые, а нашъ Геліосъ, нашъ маленькій слѣпой Геліосъ, гладилъ Зебека по волосамъ, такъ жаль стало ему, что его продаютъ… Вотъ тутъ, тутъ гладилъ онъ, — старикъ указалъ на совсѣмъ лысое мѣсто на своей головѣ, — а теперь Зебекъ уйдетъ и никогда не увидитъ ихъ больше, какъ будто всѣ они умерли.

    Голосъ раба нѣсколько разъ порывался отъ слезъ, пока онъ произносилъ эти слова.

    Они растрогали Мастора до глубины души, пробудили въ немъ воспоминаніе о его собственныхъ утраченныхъ дѣтяхъ и ему сильно захотѣлось какъ-нибудь утѣшить своего несчастнаго собрата.

    — Бѣдняга, — сказалъ онъ съ состраданіемъ. — Я понимаю, какъ тебѣ должно быть жаль разстаться съ дѣтьми. Они такія маленькія и съ своими играми во сто разъ легче и лучше взрослыхъ находятъ дорогу въ нашему сердцу. Я тоже лишился милыхъ дѣтей, да еще моихъ собственныхъ. Мнѣ хорошо извѣстно горе, но теперь я знаю, гдѣ и утѣшеніе найти.

    При этихъ словахъ Масторъ подперъ подносъ бедромъ, придерживая его правою рукой, а лѣвую положилъ на плечо негра и прошепталъ ему:

    — Слыхалъ ты когда-нибудь о христіанахъ?

    Зебекъ сочувственно кивнулъ головой, будто дѣло шло о предметѣ, ему отчасти знакомомъ, отъ котораго онъ ожидалъ много прекраснаго и чудеснаго.

    Масторъ продолжалъ тихимъ голосомъ:

    — Приходи завтра на разсвѣтѣ на дворъ къ каменьщикамъ; тамъ ты услышишь о Томъ, Кто утѣшаетъ труждающихся и обремененныхъ.

    Кесарскій слуга снова взялъ подносъ въ обѣ руки и быстро удалился. Въ глазахъ старика засвѣтился слабый лучъ надежды: счастья онъ не ждалъ, но думалъ, что найдетъ, можетъ-быть, какое-либо средство облегчить тягость жизненныхъ невзгодъ.

    Передавъ подносъ прислуживавшимъ на кухнѣ рабамъ, Масторъ возвратился въ своему повелителю и передалъ ему письмо управителя.

    Письмо Керавна попало въ руки императора не въ добрую минуту, — онъ былъ въ мрачномъ настроеніи духа.

    Не спавъ всю ночь, онъ отдыхалъ всего только три часа и теперь, сурово сдвинувъ брови, сравнивалъ результаты своихъ наблюденій подъ звѣзднымъ небомъ за эту ночь съ астрономическими таблицами, которыя были разложены передъ нимъ.

    Во время этой работы онъ часто недовольно покачивалъ своей курчавой головой; разъ онъ даже бросилъ на столъ грифель, которымъ производилъ свои вычисленія, и, откинувшись на подушки, закрылъ глаза обѣими руками.

    Затѣмъ онъ началъ снова писать какія-то числа, но новый, добытый имъ, результатъ, казалось, ничѣмъ не былъ утѣшительнѣе прежняго.

    Письмо управителя уже давно лежало передъ нимъ; наконецъ, потянувшись за какимъ-то другимъ свиткомъ, онъ его замѣтилъ.

    Чтобы нѣсколько отдохнуть, кесарь взялъ посланіе, распечаталъ его, прочелъ и съ недовольнымъ видомъ отбросилъ въ сторону.

    Во всякое другое время онъ съ участіемъ освѣдомился бы о состояніи больной дѣвушки, посмѣялся бы надъ старымъ чудакомъ, не преминувъ выдумать какую-нибудь шутку, чтобы попугать или подурачить его; но теперь угрозы управителя только разсердили его и еще болѣе увеличили его нерасположеніе къ гордому македонянину.

    Наскучивъ окружавшимъ его молчаніемъ, онъ крикнулъ Антиноя, который въ это время мечтательно глядѣлъ на гавань.

    Любимецъ тотчасъ же приблизился къ своему повелителю.

    Адріанъ пристально посмотрѣлъ на него и покачалъ головой.

    — И у тебя такой видъ, словно угрожаетъ несчастіе, — сказалъ онъ. — Посмотри-ка, все ли небо омрачилось.

    — Нѣтъ, государь. Надъ моремъ оно ясно, но съ юга надвигаются черныя тучи.

    — Съ юга? — задумчиво переспросилъ Адріанъ. — Оттуда едва ли можетъ намъ угрожать что-либо плохое. Но несчастіе приближается, оно уже близко, оно обрушится на насъ скорѣе, чѣмъ мы можемъ ожидать.

    — Ты такъ долго не спалъ, а это портитъ твое настроеніе духа.

    — Настроеніе духа?… Что такое настроеніе духа? — мрачно бормоталъ про себя Адріанъ. Настроеніе духа — это такое состояніе, которое сразу овладѣваетъ всѣми движеніями души, — состояніе, вызванное какой-нибудь основательной причиною; мое же сердце сегодня парализовано гнетущими меня заботами.

    — Значитъ ты видѣлъ плохія знаменія на небесахъ?

    — Очень и очень плохія!

    — Вотъ вы, мудрецы, вѣрите звѣздамъ, — возразилъ Антиной. — Вы, конечно, правы, но моя слабая голова не можетъ постигнуть, что можетъ быть общаго между ихъ правильнымъ теченіемъ и нашей измѣнчивою жизнью?

    — Посѣдѣй, — отвѣчалъ императоръ. — Научись обнимать духомъ мірозданіе и тогда только говори о такихъ вещахъ, только тогда ты будешь въ состояніи понять, что каждая часть творенія, самое великое и самое малое — тѣсно связаны между собой, находятся въ постоянномъ взаимодѣйствіи и зависимости другъ отъ друга. Что есть и что будетъ въ природѣ, что мы, люди, ощущаемъ, мыслимъ и дѣлаемъ — все это обусловливается строго опредѣленными вѣчными причинами, и эти-то причины золотыми письменами начерчены на голубомъ сводѣ неба демонами, которые стоятъ между нами и божествомъ. Письмена эти — звѣзды, пути которыхъ такъ же неизмѣнны и безконечны, какъ причины всего того, что есть и что происходитъ.

    — Вполнѣ ли ты увѣренъ, что не ошибаешься, когда читаешь эти письмена? — спросилъ Антиной.

    — И я могу заблуждаться, — возразилъ кесарь, — но на этотъ разъ я не ошибся. Тяжелое несчастіе угрожаетъ мнѣ. Это странное, ужасающее стеченіе обстоятельствъ.

    — Какъ такъ?

    — Изъ проклятой Антіохіи, откуда еще никогда не исходитъ для меня ничего хорошаго, я получилъ изреченіе оракула, которое, которое… Впрочемъ, къ чему же мнѣ скрывать это отъ тебя? Въ половинѣ наступающаго года, какъ молнія, повергающая на землю путника, меня должно постигнуть и сразить тяжелое несчастіе. А сегодня ночью… Посмотри-ка со мной на этой таблицѣ! Вотъ жилище смерти, вотъ планета… Но развѣ ты понимаешь что-либо въ подобныхъ вещахъ? Однимъ словомъ, въ сегодняшнюю ночь звѣзды съ такою очевидной ясностью, съ такой точностью подтвердили зловѣщія слова оракула, какъ будто у нихъ были языки и онѣ кричали мнѣ это несчастное пророчество. Съ такими ожиданіями живется плохо. Что-то принесетъ намъ съ собой новый годъ…

    Адріанъ глубоко вздохнулъ. Антиной приблизился къ нему, опустился передъ нимъ на колѣни и спросилъ дѣтски-смиреннывъ голосомъ:

    — Могу ли я, бѣдное, безразсудное созданіе, научить великаго мудреца не портить себѣ цѣлыхъ шести мѣсяцевъ жизни?

    Императоръ улыбнулся, точно онъ зналъ, что должно было слѣдовать за этими словами.

    Любимецъ его, ободренный, продолжалъ:

    — Пусть будущее останется будущимъ. Чему быть, того не миновать, потому что сами боги не властны надъ судьбою. Когда приближается несчастіе, оно бросаетъ передъ собою черную тѣнь. Обращая на нее вниманіе, ты омрачаешь свои свѣтлые дни; я же, полный мечтами, бреду своею дорогой, забывая о будущемъ, и только тогда замѣчаю несчастіе, когда я сталкиваюсь съ нимъ и чувствую его удары.

    — И такимъ образомъ ты сберегаешь себѣ рядъ безмятежныхъ дней, — прервалъ Адріанъ своего любимца.

    — Я это именно хотѣлъ сказать.

    — Совѣтъ твой хорошъ для тебя и для всякаго другаго, праздно-гуляющаго среди жизненной ярмарки, — возразилъ кесарь; — но человѣкъ, имѣющій задачею вести милліоны надъ пропастями, долженъ непрестанно озираться, ясно видѣть и близкое, и далекое, и не можетъ закрывать глазъ, если даже взорамъ его представляется что-либо столь же ужасное, какъ то, что мнѣ суждено было наблюдать сегодня ночью.

    При послѣднихъ словахъ въ комнату вошелъ Флегонъ, тайный секретарь кесаря, съ новыми донесеніями изъ Рима. Приблизившись къ своему повелителю, онъ низко поклонился.

    — Звѣзды безпокоятъ тебя, кесарь? — спросилъ онъ по поводу послѣднихъ словъ Адріана.

    — Онѣ научаютъ меня быть на-сторожѣ, — возразилъ послѣдній.

    — Будемъ надѣяться, что предсказанія ихъ лживы, — весело и съ жаромъ воскликнулъ грекъ. — Цицеронъ былъ, конечно, не совсѣмъ не правъ, не довѣряя искусству гадать по звѣздамъ.

    — Цицеронъ былъ болтунъ, — возразилъ Адріанъ, нахмуривъ брови.

    — Но развѣ не вѣрно, — продолжалъ Флегонъ, — что еслибы гороскопы какихъ-нибудь Кнея и Кая совпадали, то Кней и Кай, случайно родившись въ одинъ и тотъ же часъ, должны бы имѣть одинаковые темпераменты и одинаковую въ жизни судьбу?

    — Все старыя общія мѣста, старыя нелѣпости, — перебилъ Адріанъ чиновника, раздраженный до крайности. — Говори, когда тебя спрашиваютъ, и не заботься о томъ, чего ты не понимаешь и что тебя ни мало не касается. Есть въ этихъ письмахъ важныя извѣстія?

    Антиной съ удивленіемъ глядѣлъ на своего господина. Почему возмущали его доводы Флегона, когда онъ только-что такъ ласково отвѣчалъ на замѣчанія юноши?

    Адріанъ не обращалъ на него больше вниманія, быстро и вмѣстѣ съ тѣмъ внимательно перечитывалъ посланіе за посланіемъ, писалъ краткія замѣтки на поляхъ, твердымъ почеркомъ подписалъ нѣсколько декретовъ и затѣмъ, окончивъ свою работу, приказалъ греку оставить его въ покоѣ.

    Едва остался онъ наединѣ съ Антиноемъ, какъ въ комнату ворвались черезъ открытое окно громкій крикъ и веселые восклицанія толпы людей.

    — Что это значитъ? — спросилъ императоръ у Мастора, который не замедлилъ отвѣтить, что мастеровые рабы только-что получили отпускъ и начинаютъ предаваться веселію праздника.

    — Все это шумитъ, веселится, вѣнчается цвѣтами, — тихо бормоталъ Адріанъ. — Все это старается забыться въ общемъ опьяненіи, а я… я, которому всѣ они завидуютъ, — я порчу себѣ короткое время жизни такими пустяками, мучаю себя гнетущими заботами… Я… я…

    Онъ внезапно остановился и совершенно измѣненнымъ голосомъ воскликнулъ:

    — Эхъ, Антиной, ты право мудрѣе меня! Пусть будущее дѣйствительно остается будущимъ. И для насъ теперь также праздникъ. Воспользуемся же этими днями свободы. Одѣнемся, но такъ, чтобы насъ не могли узнать: я — старымъ сатиромъ, ты — молодымъ фавномъ или чѣмъ-либо въ этомъ родѣ, смѣшавшемся съ праздничною толпой и будемъ, осушая кубки, бродить по городу и радоваться всему, что весело!

    — О! — вскричалъ Антиной и радостно захлопалъ въ ладоши.

    — Evoe Bacche! — отозвался Андріанъ, высоко поднимая стоявшій передъ нимъ на столѣ кубокъ. — Ты, Масторъ, свободенъ до самаго вечера, а ты, милый, переговори съ долговязымъ художникомъ Поллуксомъ. Онъ будетъ нашимъ провожатымъ и достанетъ намъ вѣнки и шутовскіе наряды. Мнѣ хочется видѣть пьяныхъ, мнѣ хочется посмѣяться вмѣстѣ съ веселыми, прежде чѣмъ я снова сдѣлаюсь императоромъ. Спѣши же, другъ, иначе новыя заботы испортятъ мнѣ это праздничное веселье!

    Глава двадцать вторая.Править

    Антиной покинулъ вмѣстѣ съ Масторомъ комнату императора.

    Въ галлереѣ юноша знакомъ подозвалъ къ себѣ раба и тихо сказалъ ему:

    — Я знаю, что ты умѣешь молчать, — хочешь ли оказать мнѣ услугу?

    — Не только одну, а цѣлыхъ три, — отвѣчалъ уроженецъ Язигіи.

    — Ты сегодня свободенъ. Пойдешь ли ты въ городъ?

    — Да, я думаю.

    — Тебя здѣсь не знаютъ, но это ничего. Возьми эти золотые. На одинъ изъ нихъ ты купишь на цвѣточномъ рынкѣ самый красивый букетъ, какой только найдешь, другой возьми себѣ и повеселись, а изъ того, что останется, найми за драхму осла. Погонщикъ довезетъ тебя до сада вдовы Пудента, въ которомъ находится домъ нѣкоей вдовы Ганны. Запомнишь ты эти имена?

    — Да, запомню. Вдова Ганна, вдова Пудента.

    — Въ маленькомъ домѣ, а не въ большомъ. Тамъ ты велишь передать цвѣты больной Селенѣ.

    — Дочери толстаго управителя, на которую напалъ нашъ молоссъ? — съ любопытствомъ спросилъ Масторъ.

    — Ей или другой — для тебя это все равно, — перебилъ его Антиной. — Если тебя спросятъ, кто прислалъ цвѣты, скажи только: другъ изъ дворца на Лохіи — и ничего больше. Понимаешь?

    Рабъ утвердительно кивнулъ головой и тихо воскликнулъ:

    — Значитъ, и ты тоже… Охъ, ужь эти женщины!

    Антиной движеніемъ руки принудилъ Мостора къ молчанію, въ короткихъ выраженіяхъ еще разъ попросилъ его молчать и позаботиться о выборѣ самыхъ лучшихъ цвѣтовъ, а самъ отправился въ залу музъ отыскивать Поллукса. Черезъ него онъ зналъ, гдѣ находится ранненая Селена, мысль о которой не покидала его нигдѣ и ни на минуту.

    Антиной не нашелъ ваятеля за перегородкой. Желаніе поговорить съ матерью привело Поллукса въ домикъ привратника и онъ стоялъ теперь передъ Доридой, съ оживленными жестами разсказывая ей чистосердечно все, что онъ пережилъ въ прошедшую ночь.

    Разсказъ его звучалъ какъ торжественная, праздничная пѣснь, и когда онъ сталъ описывать, какъ увлекла его съ Арсиноей ликующая толпа, старушка вскочила съ своего мѣста и радостно всплеснула своими маленькими, пухленькими руками.

    — Вотъ это такъ веселье, вотъ это такъ радость! — воскликнула она. — Такъ и я носилась когда-то съ твоимъ отцомъ, лѣтъ тридцать тому назадъ.

    — Какое — лѣтъ тридцать! — перебилъ ее Поллуксъ. — Я еще отлично помню, какъ во время великаго торжества въ честь Діонисія ты, увлеченная могуществомъ божества, съ козьей шкурой на плечахъ, неслась по улицѣ.

    — То-то было хорошо, то-то было прекрасно! — восклицала Дорида съ блестящими глазами. — Но тридцать лѣтъ тому назадъ было еще лучше, право, лучше. Я ужь тебѣ однажды разсказывала, какъ мы съ нашей служанкой отправились на Канопскую улицу, чтобъ изъ дома моей тетки Архидики посмотрѣть на праздничное шествіе. Мнѣ было недалеко, потому что мы жили у самаго театра. Мой отецъ былъ тамъ смотрителемъ сцены, а твой — однимъ изъ главныхъ пѣвцовъ. Мы спѣшили, но толпа не давала намъ проходу и пьяные молодцы начали приставать ко мнѣ съ своими шутками.

    — Вѣдь ты же и была хороша, какъ розанчикъ, — перебилъ ее сынъ.

    — Какъ розанчикъ — пожалуй, но, конечно, не то, что твоя прелестная роза, — возразила старушка. — Настолько я все-таки была хороша, что переряженные молодцы, фавны и сатиры и даже циническіе льстецы въ разодранныхъ плащахъ считали за счастье посмотрѣть на меня, или даже получить ударъ по пальцамъ, пытаясь увлечь меня съ собой или поцѣловать. Мнѣ не было дѣла до ихъ красоты, — Эвфоріонъ уже обворожилъ меня своими огненными взглядами, не рѣчами, такъ какъ меня держали строго и ему ни разу не посчастливилось говорить со мною. На углу Канопской и Торговой улицъ мы должны были остановиться; тамъ собралась густая толпа, съ ревомъ и воемъ смотрѣвшая на неистовавшихъ клодонскихъ женщинъ, которыя, вмѣстѣ съ другими мэнадами, въ священной ярости раздирали зубами козла. Ужасъ охватилъ меня при видѣ этого зрѣлища, но я все-таки принуждена была глядѣть, крича и ликуя, наравнѣ съ остальными. Моей служанкой, въ которой я прижималась въ страхѣ, овладѣло общее бѣшенство и она втащила меня въ середину круга почти къ самой кровавой жертвѣ. Тутъ двѣ обезумѣвшія женщины бросились на насъ я чувствовала, какъ одна изъ нихъ обхватила меня, стараясь повалить на землю. Это была страшная минута, но я защищалась храбро и еще стояла на ногахъ, когда подлѣ очутился твой отецъ, который освободилъ меня и увлекъ съ собой. Что было далѣе, я не могу и разсказать. Это былъ какой-то пестрый блаженный сонъ, во время котораго надо было, казалось, сдавливать сердце обѣими руками, чтобъ оно не разорвалось отъ счастья или не унеслось прямо на небо въ солнцу. Поздно вечеромъ вернулась я домой, а на слѣдующей недѣлѣ сдѣлалась женою Эвфоріона.

    — Мы послѣдовали вашему примѣру, — сказалъ Поллуксъ. — И если Арсиноя будетъ похожа на мою старушку, я буду доволенъ.

    — Будь веселъ и счастливъ, — возразила Дорида. — Будь здоровъ, гони отъ себя горе и заботы, исполняй по буднямъ свою обязанность, а въ праздникъ пей себѣ на здоровье въ честь божества; тогда все пойдетъ какъ нельзя лучше. Кто трудится по мѣрѣ силъ и наслаждается, сколько можетъ, тому нечего жалѣть о прожитыхъ дняхъ и нечего каяться на смертномъ одрѣ. Что прошло, то прошло, и когда Атропосъ порѣжетъ нить, на наше мѣсто явятся другіе и веселье можетъ начинаться снова. Пусть боги благословятъ его и для нихъ.

    — Твоя правда, — сказалъ Поллуксъ, обнимая мать. — И не правда ли, что вдвоемъ работается лучше и всякое наслажденіе чувствуешь полнѣе, чѣмъ въ одиночествѣ?

    — Я въ этомъ не сомнѣваюсь и ты выбралъ себѣ самую подходящую подругу, — воскликнула старушка. — Ты — ваятель и не избалованъ роскошью. Тебѣ не нужно богатой, а нужна красавица, которая ежедневно веселила бы твой взоръ, и такую именно ты и нашелъ.

    — Красивѣй Арсинои нѣтъ, — перебилъ ее Поллуксъ.

    — Еще бы, конечно, нѣтъ, — продолжала Дорида. — Сначала я имѣла въ виду Селену… И она, безспорно, хороша и можетъ служить примѣромъ для всякой дѣвушки. Но потомъ Арсиноя стала подростать и всякій разъ, какъ она проходила мимо, мнѣ думалось: пусть она ростетъ себѣ для моего молодца. Теперь, когда она твоя, мнѣ кажется, будто я опять сдѣлалась такой же молоденькой, какъ твоя возлюбленная. Старое сердце у меня въ груда бьется такъ весело, словно щекочатъ его эроты своими крыльями и розовыми пальчиками. Не будь мои ноги такъ тяжелы отъ вѣчнаго стоянія передъ очагомъ и корытомъ, — право, я подхватила бы сегодня подъ руку Эвфоріона и пошла бы съ нимъ плясать по улицѣ.

    — А гдѣ же отецъ?

    — Ушелъ. Онъ сегодня поетъ.

    — Утромъ?… Гдѣ это?

    — Есть какая-то секта, которая празднуетъ сегодня свои мистеріи. Они хорошо платятъ и онъ долженъ за это бормотать грустные напѣвы, спрятанный за завѣсой. Глупѣйшій вздоръ, изъ котораго онъ не понимаетъ ни единаго слова, а я такъ и ни полсловечка.

    — Жаль, что его нѣтъ! Мнѣ бы надо съ нимъ поговорить.

    — Онъ вернется не рано.

    — Да время терпитъ.

    — Тѣмъ лучше, а то я могла бы передать ему, что тебѣ надо.

    — Твой совѣтъ такъ же хорошъ, какъ и его. Я хочу бросить свои занятія у Паппія и начать работать самостоятельно.

    — Это отлично, римскій архитекторъ еще вчера говорилъ мнѣ, что для тебя открыта великая будущность.

    — Дѣло только въ бѣдной сестрѣ и ея малюткахъ. Если первые мѣсяцы мнѣ придется терпѣть нѣкоторую нужду…

    — Ну, ужь мы ей какъ-нибудь поможемъ. Настанетъ время, когда ты будетъ самъ пожинать то, что посѣешь.

    — Такъ думаю и я, ради себя и ради Арсинои, если только Керавнъ…

    — Да, съ нимъ придется выдержать не мало сраженій.

    — И очень не легкихъ, — вздохнулъ Поллуксъ. — Мысль объ этомъ старикѣ омрачаетъ мое счастіе.

    — Глупости! — воскликнула Дорида. — Къ чему напрасныя опасенія? Они такъ же гибельны, какъ грызущія сердце раскаянія. Устрой себѣ собственную мастерскую, создай съ радостнымъ сердцемъ что-либо великое, удиви вселенную, и я бьюсь объ закладъ, что старый дуралей самъ станетъ сердиться, что разбилъ ничтожную первую работу знаменитаго Поллукса и не сохранилъ ее въ своей коллекціи рѣдкостей. Пока вообрази себѣ, что онъ вовсе не существуетъ, и наслаждайся своимъ счастьемъ.

    — Постараюсь, матушка.

    — Еще одно, сынокъ.

    — Что такое?

    — Смотри, береги хорошенько Арсиною! Она молода и неопытна и ты не долженъ склонять ее ни къ чему, что бы не могъ посовѣтовать ей, будь она невѣстой твоего брата.

    Не успѣла Дорида произнести этихъ словъ, какъ на порогѣ привратницкой показался Антиной и передалъ Поллуксу требованіе архитектора Клавдія Венатора изъ Рима сопровождать его въ прогулкѣ по городу.

    Ваятель медлилъ отвѣтомъ, потому что у него было еще порядочно работы во дворцѣ, а главное — онъ надѣялся въ теченіе дня снова увидѣть Арсиною. Какое удовольствіе могли доставить ему безъ-нея день и вечеръ послѣ такого утра?

    Дорида замѣтила колебаніе сына.

    — Иди же, — воскликнула она. — Праздники сдѣланы для веселія. Архитекторъ можетъ вѣроятно дать тебѣ немало добрыхъ совѣтовъ и поговоритъ о тебѣ своимъ друзьямъ.

    — Твоя мать права, — сказалъ Антиной. — Клавдій Венаторъ очень обидчивъ, но и столько же благодаренъ за оказанную ему услугу. Я желаю тебѣ добра…

    — Ну, хорошо, я пойду, — перебилъ Поллуксъ императорскаго любимца; онъ и такъ чувствовалъ безотчетное влеченіе къ могущественной натурѣ Адріана, да и при всякихъ обстоятельствахъ находилъ довольно пріятнымъ повеселиться на праздникѣ. — Я пойду, но мнѣ нужно прежде сказать архитектору Понтію, что я намѣренъ на нѣсколько часовъ оставить свою работу.

    — Это ужь предоставь Венатору, — возразилъ юноша. — Тебѣ придется раздобыться нарядами и масками, какъ можно позабавнѣе, для него, для меня и, если хочешь, для самого себя. Онъ хочетъ слѣдовать за праздничнымъ шествіемъ въ одеждѣ сатира, а мнѣ достань какой-нибудь другой нарядъ, — мнѣ все равно.

    — Хорошо, — отвѣчалъ ваятель. — Я сейчасъ пойду и принесу все, что намъ надо. У насъ въ мастерской пропасть костюмовъ для праздника Діониса. Черезъ полчаса я буду здѣсь со всѣмъ этимъ хламомъ.

    — Пожалуйста, поскорѣй, — просилъ Антиной; — хозяинъ мой не любитъ дожидаться. Но только вотъ что…

    Говоря это, Антиной смутился и совсѣмъ близко подошелъ къ ваятелю.

    — Венаторъ очень друженъ съ кесаремъ, — сказалъ онъ, тихо и убѣдительно, положивъ ему руку на плечо. — Будь остороженъ и говори ему объ Адріанѣ только хорошее.

    — Развѣ твой хозяинъ шпіонъ кесаря? — спросилъ Поллуксъ, недовѣрчиво вглядываясь въ лицо юноши. — Понтій уже сдѣлалъ мнѣ подобное предостереженіе, и если это дѣйствительно такъ…

    — Нѣтъ, нѣтъ, — быстро прервалъ его Антиной, — ничего подобнаго не существуетъ, только оба они не имѣютъ другъ отъ друга тайнъ, а Венаторъ разговорчивъ и ничего не можетъ умолчать…

    — Благодарю тебя! Я буду на-сторожѣ.

    — Пожалуйста. Я искренно желаю тебѣ добра.

    Виѳинянинъ съ выраженіемъ теплаго чувства на прекрасныхъ чертахъ и съ необычайно граціознымъ движеніемъ протянулъ художнику руку.

    Ваятель горячо пожалъ ее, между тѣмъ какъ Дорида, старые глаза которой, какъ бы прикованные, слѣдовали за Антиноемъ, схватила сына за руку и взволнованнымъ голосомъ воскликнула:

    — Что за красота! Священная, самими богами созданная, красота! Поллуксъ, милый, можно бы подумать, что одинъ изъ небожителей спустился на землю.

    — Посмотри-ка на мою старушку, — засмѣялся художникъ. — Впрочемъ, правду сказать, другъ, она имѣетъ основаніе восторгаться и я ей сочувствую.

    — Не выпускай его, не выпускай его, — вмѣшалась Дорида. — Если онъ позволитъ тебѣ вылѣпить свой бюстъ, тогда у тебя было бы съ чѣмъ выступить передъ свѣтомъ!

    — Хочешь? — перебилъ Поллуксъ свою мать, обращаясь къ юношѣ.

    — Я еще ни одному художнику не соглашался служить моделью, — возразилъ Антиной, — но для тебя охотно это сдѣлаю. Мнѣ только досадно, что и вы запѣли ту же вѣчную пѣснь, какъ и другіе. До свиданья, — мнѣ нужно возвратиться къ хозяину.

    Съ этими словами юноша вышелъ изъ домика.

    Дорида долго слѣдила за нимъ глазами.

    — Стоитъ ли чего-нибудь художественное произведеніе или нѣтъ, — воскликнула она, — это я могу только чувствовать; но что красиво, это я знаю не хуже любой женщины въ Александріи. Если ты слѣпишь статую этого мальчика, то произведешь нѣчто такое, что приведетъ въ восхищеніе мущинъ и вскружитъ головы женщинамъ; на тебя такъ и посыпятся заказы. Вѣчные боги, я просто словно опьянѣла отъ восторга! Такая красота — это нѣчто божественное! Какъ жаль, что нѣтъ средства предохранить такое тѣло и такое лицо отъ старости и ея морщинъ…

    — Я знаю такое средство, матушка, — сказалъ Поллуксъ, направляясь къ двери; — она называется искусствомъ и даетъ возможность доставить безсмертную юность этому смертному Адонису.

    Старуха съ радостною гордостью посмотрѣла вслѣдъ уходившему сыну, подтверждая слова его сочувственнымъ киваніемъ головы.

    Пока она съ различными ласками кормила своихъ птицъ, позволяя особенно любимымъ клевать крошки у нея съ губъ, молодой ваятель огромными шагами спѣшилъ по улицамъ.

    То бранныя слова, то восклицанія «ахъ» и «охъ» раздавались за нимъ въ толпѣ, когда онъ расчищалъ себѣ дорогу своимъ непомѣрно высокимъ туловищемъ и мощными руками, не обращая ни малѣйшаго вниманія на то, что дѣлалось и говорилось вокругъ него. Мысли его были заняты Арсиноей, отчасти Антиноемъ и тѣмъ, въ какомъ положеніи, въ образѣ какого героя или бога всего лучше его изобразить.

    На цвѣточномъ рынкѣ, недалеко отъ гимназіи, размышленія его были внезапно прерваны картиной, которая не замедлила привлечь въ себѣ его взоры, привыкшіе быстро подмѣчать все необычайное.

    На очень маленькомъ, темнобуромъ ослѣ ѣхалъ высокій, хорошо одѣтый рабъ, держа въ правой рукѣ пышный букетъ цвѣтовъ необычайной красоты. Рядомъ съ нимъ въ дорогомъ вѣнкѣ, пестрой, богатой одеждѣ и съ комическою маской на лицѣ шелъ какой-то господинъ, за которымъ слѣдовали двое великановъ въ видѣ божества, покровителей садовъ, и четыре хорошенькихъ мальчика.

    Въ рабѣ Поллуксъ тотчасъ же узналъ слугу архитектора Венатора; замаскированнаго человѣка онъ также, казалось ему, гдѣ-то видалъ, но гдѣ именно — не помнитъ, да и не особенно трудился припомнить.

    Обогнавъ эту странную группу, Поллуксъ снова предался мыслямъ о другихъ, болѣе близкихъ его сердцу, предметахъ.

    Масторъ не безъ причины имѣлъ такой озабоченный видъ: господинъ, разговаривавшій съ нимъ, былъ не кто иной какъ знатный преторъ Веръ, прозванный александрійцами коварнымъ эротомъ.

    Сто разъ видавъ у кесаря его любимаго раба, онъ тотчасъ узналъ Мастора и вывелъ изъ его присутствія въ Александріи то простое и вѣрное заключеніе, что и повелитель его долженъ находиться въ городѣ.

    Любопытство претора было возбуждено и на бѣднаго малаго тотчасъ же посыпались перекрестные вопросы, имѣвшіе цѣлью сбить его съ толку и такъ или иначе вывѣдать отъ него истину.

    Всадникъ грубо и рѣзко отказался ему отвѣчать, такъ что Веръ счелъ за лучшее дать себя узнать.

    Передъ знатнымъ вельможей, другомъ императрицы, бѣдный рабъ потерялъ всю свою увѣренность и смѣлость. Онъ запутался въ противорѣчіяхъ и, не сознаваясь ни въ чемъ, далъ спрашивавшему полную возможность увѣриться, что Адріанъ находится въ Александріи.

    Прекрасный букетъ, привлекшій вниманіе претора на раба, не могъ принадлежать этому послѣднему, — это было ясно.

    — Какое-жь назначеніе могъ онъ имѣть?

    Веръ снова началъ распрашивать, но уроженецъ Язигіи сдѣлался болѣе остороженъ; Веръ шутя потрепалъ его по правой и по лѣвой щекѣ и весело сказалъ:

    — Масторъ, милѣйшій Масторъ, ты только послушай. Я стану дѣлать тебѣ предложенія, а ты наклоняй голову свою въ головѣ дважды двуногаго осла, на которомъ ты ѣдешь, какъ скоро тебѣ понравится какое-нибудь изъ нихъ.

    — Позволь мнѣ продолжать мой путь, — съ возрастающимъ страхомъ просилъ рабъ.

    — Ступай, только я пойду съ тобой, — отвѣчалъ Веръ, — пока не найду чего-нибудь, что тебѣ понравится. Въ головѣ у меня не мало предложеній и ты сейчасъ это узнаешь. Во-первыхъ, я спрошу тебя, долженъ ли я разыскать твоего повелителя и сказать ему, что ты выдалъ мнѣ его пребываніе въ Александріи?

    — Ты этого не сдѣлаешь, господинъ, — воскликнулъ Масторъ.

    — Ну, такъ дальше: долженъ ли я съ моими спутниками не отставать отъ тебя до самой ночи, выжидая, когда тебѣ надо будетъ вернуться къ хозяину? Это тебѣ не нравится и ты правъ: выполненіе этого плана было бы такъ же непріятно мнѣ, какъ и тебѣ, и, безъ сомнѣнія, навлекло бы на тебя наказаніе. Итакъ, шепчи мнѣ спокойно на ухо, гдѣ живетъ твой повелитель и отъ кого и кому везешь ты эти цвѣты. Какъ скоро ты согласишься на это, я тотчасъ же отпущу тебя и докажу, что въ Африкѣ я такъ же мало скупъ на свое золото, какъ и въ Италіи.

    — Не надо мнѣ золота, право, я не возьму золота, — отвѣчалъ рабъ.

    — Ты, я вижу, славный малый, — продолжалъ Веръ, перемѣняя тонъ. — Ты знаешь, что я хорошо обращаюсь съ своими слугами и вообще охотнѣе дѣлаю людямъ добро, чѣмъ зло. Удовлетвори же безъ боязни моему любопытству, и я даю тебѣ слово, твой господинъ не узнаетъ, что ты проговорился.

    Масторъ колебался нѣсколько минутъ, но потомъ, соображая, что въ концѣ концовъ ему навѣрное придется подчиниться волѣ этого могущественнаго человѣка, и, дѣйствительно, зная надменнаго и расточительнаго претора за одного изъ добрѣйшихъ господъ, — онъ вздохнулъ и съ нерѣшительнымъ видомъ нагнулся къ нему.

    — Ты не погубишь меня, бѣднягу, я знаю, — прошепталъ онъ, — поэтому я рѣшаюсь сказать тебѣ: мы живемъ на Лохіи.

    — Тамъ? — воскликнулъ Веръ и захлопалъ въ ладоши. — Ну, а эти цвѣты?

    — Такъ, шалость.

    — Развѣ Адріанъ въ такомъ веселомъ расположеніи духа?

    — До сихъ поръ онъ былъ очень веселъ; но съ сегоднешней ночи…

    — Ну?…

    — Ты вѣдь знаешь, какимъ онъ бываетъ, когда увидитъ на небѣ дурныя знаменія.

    — Дурныя знаменія? — серьезно повторилъ Веръ. — И все-таки онъ посылаетъ цвѣты?

    — Это не онъ; какъ могъ ты только на него подумать!

    — Антиной?

    Масторъ утвердительно кивнулъ головой.

    — Вотъ какъ! — засмѣялся Веръ. — Значитъ онъ начинаетъ находить, что ухаживать самому пріятнѣе, чѣмъ только позволять ухаживать за собою! Какой же это красавицѣ удалось пробудить это дремлющее сердце?

    — Я обѣщалъ ему не болтать.

    — И я тебѣ обѣщалъ то же самое. Скромность моя еще больше, чѣмъ мое любопытство.

    — Такъ удовлетворись, пожалуйста, тѣмъ, что ты уже знаешь.

    — Знать на половину тяжелѣе, чѣмъ не знать ровно ничего.

    — Да я то не могу болѣе говорить.

    — Что же, я долженъ снова перечислить тебѣ свои предложенія?

    — Ахъ, господинъ, я умоляю тебя…

    — Ну, такъ говори же, и я пойду своей дорогой; если же ты хочешь продолжать молчать…

    — Все дѣло только въ блѣдной дѣвушкѣ, на которую ты и не подумалъ бы взглянуть.

    — Значитъ дѣвушка….

    — Нашъ молоссъ повалилъ бѣдняжку на землю.

    — На улицѣ?

    — Нѣтъ, тамъ, на Лохіи. Ея отецъ — дворцовый управитель Керавнъ.

    — И ее зовутъ Арсиноей? — съ искреннимъ сожалѣніемъ спросилъ Веръ, хорошо помнившій прекраснаго ребенка, которому досталась роль Роксаны.

    — Нѣтъ, ее зовутъ Селеной; Арсиноя, дѣйствительно, ея младшая, сестра.

    — Значитъ ты везешь этотъ букетъ на Лохію?

    — Нѣтъ, она вышла и не могла идти; теперь она лежитъ больная въ чужомъ домѣ.

    — Гдѣ?

    — Я думаю, это для тебя безразлично.

    — Вовсе и вовсе нѣтъ. Я прошу тебя сказать мнѣ все, что ты знаешь.

    — Вѣчные боги, какое тебѣ дѣло до этого больнаго созданія?

    — Никакого, но мнѣ нужно знать, куда ты ѣдешь.

    — Къ морю. Я не знаю дома, но можно спросить у погонщика, который идетъ за мной…

    — Далеко это отсюда?

    — Съ полчаса пути, — отвѣтилъ тотъ.

    — Да, разстояніе порядочное, — замѣтилъ Веръ. — И Адріанъ желаетъ остаться неузнаннымъ?

    — Конечно.

    — И ты, его любимый рабъ, котораго кромѣ меня знаетъ еще кое-кто изъ проживающихъ здѣсь римлянъ, — ты рѣшаешься проѣхать цѣлое получасовое разстояніе, обращая на себя всеобщее вниманіе этимъ громаднымъ букетомъ, по улицамъ, гдѣ теперь толпится все, что только имѣетъ ноги?! О, Масторъ, Масторъ, это не мудро съ твоей стороны!

    Рабъ испугался. Сознавая правдивость замѣчанія Вера, онъ со страхомъ спросилъ:

    — Но что же мнѣ дѣлать?

    — Слѣзть съ этого осла, — возразилъ преторъ, — замаскироваться и веселиться въ свое удовольствіе на эти золотые.

    — А букетъ?

    — О немъ позабочусь я.

    — Ты это сдѣлаешь, не правда ли, и не выдашь Антиною, къ чему ты меня принудилъ?

    — Будь покоенъ.

    — Вотъ тебѣ цвѣты, а золото я взять не могу.

    — Ну, такъ я брошу его въ толпу. Лучше купи себѣ вѣнокъ, маску и вина, сколько ты можешь выпить. Гдѣ же мнѣ найти эту дѣвушку?

    — У Ганны. Она живетъ въ маленькомъ домѣ въ саду вдовы Пудента. Тотъ, кто передастъ букетъ, долженъ сказать, что его посылаетъ другъ изъ дворца на Лохіи.

    — Хорошо. Ступай теперь и старайся, чтобы никто тебя не узналъ. Я сохраню твою тайну и не премину упомянуть о другѣ изъ дворца на Лохіи.

    Масторъ исчезъ въ толпѣ; Веръ передалъ букетъ одному изъ слѣдовавшихъ за нимъ гигантовъ и, со смѣхомъ вскочивъ на осла, приказалъ погонщику указывать себѣ дорогу.

    На углу ближайшей улицы онъ встрѣтилъ двое носилокъ, носильщики которыхъ съ трудомъ расчищали себѣ путь черезъ толпу.

    Въ первыхъ возсѣдалъ Керавнъ въ своемъ яркомъ шафранно-желтомъ плащѣ, толстый, какъ спутникъ Діониса, Силенъ, но съ угрюмымъ, нахмуреннымъ лицомъ. Изъ вторыхъ весело выглядывала Арсиноя, такая свѣтленькая и хорошенькая, что одинъ видъ ея заставилъ быстрѣе переливаться въ жилахъ пылкую кровь римлянина.

    Ни о чемъ не заботясь, онъ взялъ изъ рукъ своего спутника назначенный для Селены букетъ и сказалъ, кладя его въ носилки дѣвушки:

    — Александръ привѣтствуетъ красавицу Роксану.

    Арсиноя покраснѣла, а Веръ, прослѣдивъ за ней нѣсколько минутъ глазами, приказалъ одному изъ своихъ мальчиковъ идти за носилками и затѣмъ вернуться на цвѣточный рынокъ, гдѣ онъ будетъ ожидать его, чтобъ узнать, куда она отправилась.

    Посланный бросился вслѣдъ за Арсиноей, преторъ же, повернувъ осла, скоро достигъ полукруглой колоннады на тѣнистой сторонѣ большой площади, гдѣ хорошенькія дѣвушки продавали пестрый и благовонный товаръ лучшихъ садовниковъ и цвѣточныхъ торговцевъ города.

    Сегодня всѣ лавочки были особенно завалены, но спросъ на вѣнки, зелень и цвѣты постоянно возрасталъ съ самаго утра, и хотя Веръ выбралъ и велѣлъ связать вмѣстѣ все, что было на рынкѣ лучшаго, тѣмъ не менѣе приготовленный для него букетъ вышелъ если и больше, то далеко не такъ красивъ, какъ тотъ, которымъ онъ такъ самовольно распорядился.

    Это было досадно богатому римлянину.

    Чувство справедливости заставило его постараться загладить чѣмъ-нибудь свою вину передъ больною дѣвушкой. Стебли соединенныхъ въ букетъ цвѣтовъ были перевязаны пестрыми лентами съ длинными, развѣвавшимися концами; Веръ вынулъ одну изъ пряжекъ своего плаща и прикрѣпилъ ее къ банту, украшавшему основаніе букета.

    Только теперь преторъ остался доволенъ и, поглядывая на вдѣланный въ золотую оправу ониксъ, на которомъ вырѣзанъ былъ точащій стрѣлы амуръ, онъ съ удовольствіемъ размышлялъ о томъ, какъ рада будетъ возлюбленная прекраснаго виѳинянина этому изящному подарку.

    Британскіе рабы его, наряженные садовыми божествами, получили приказаніе слѣдовать за погоницшомъ осла къ вдовѣ Ганнѣ, передать отъ имени друга изъ дворца на Лохіи букетъ Селенѣ и затѣмъ дожидаться претора передъ домомъ префекта Тиціана, такъ какъ маленькій быстроногій посланный принесъ извѣстіе, что туда направился Керавнъ съ своей хорошенькой дочерью.

    Давка была такъ велика, что Веру понадобилось гораздо болѣе времени, чѣмъ ловкому мальчику, чтобы добраться до дома Тиціана.

    Передъ префектурой онъ снялъ съ себя маску.

    Въ передней, гдѣ дворцовый управитель дожидался, сидя на скамьѣ, возвращенія своей дочери, Веръ привелъ въ порядокъ волосы и складки своей тоги и велѣлъ везти себя къ Юліи, у которой надѣялся снова встрѣтить очаровательную Арсиною.

    Но въ пріемной вмѣсто супруги префекта онъ засталъ свою жену и поэтессу Бальбиллу съ ея почтенной спутницей.

    Весело, любезно, съ граціей, какъ всегда, привѣтствовалъ онъ женщинъ. Потомъ онъ пытливо и не скрывая своего разочарованія обвелъ глазами обширный покой.

    Бальбилла подошла къ нему.

    — Можно ли когда-нибудь разсчитывать на твою искренность, Веръ? — тихо спросила она.

    — Если позволяютъ обстоятельства, — да.

    — А на этотъ разъ они тебѣ это позволяютъ?

    — Отчего же и нѣтъ!

    — Такъ отвѣчай мнѣ откровенно: пожаловалъ ли ты сюда ради благородной Юліи, или ты пришелъ…

    — Ну?

    — Или ты ожидалъ, что застанешь у ней прекрасную Роксану?

    — Роксану? — переспросилъ Веръ, серьезно взглянувъ на Бальбиллу, между тѣмъ какъ губы его лукаво улыбались. — Роксану?… Вѣдь такъ звали, кажется, жену Александра Великаго, которая уже давно умерла, я же интересуюсь только живыми, и если я оторвался отъ веселаго праздничнаго движенія на улицѣ, то это единственно и исключительно потому…

    — Ты возбуждаешь мое любопытство.

    — Только потому, что мое чуткое сердце шептало мнѣ, что я застану здѣсь тебя, моя прелестная Бальбилла.

    — И это ты называешь честнымъ? — воскликнула поэтесса, ударяя претора по рукѣ своимъ вѣеромъ изъ страусовыхъ перьевъ. — Послушай-ка, Луцилла, твой супругъ увѣряетъ, что пожаловалъ сюда ради меня.

    Преторъ съ упрекомъ взглянулъ на Бальбиллу.

    — Такъ наказываютъ обманщиковъ, — шепнула она ему и затѣмъ, возвысивъ голосъ, продолжала:

    — Знаешь что, Луцилла? — Если я не выйду замужъ, такъ это будетъ по винѣ твоего мужа.

    — Да, къ несчастію, я родился для тебя слишкомъ поздно, — перебилъ ее Веръ, отлично понявъ, что хотѣла сказать дѣвушка.

    — Пожалуйста, не толкуй превратно моихъ словъ, — вскричала Бальбилла. — Развѣ можно отваживаться на вступленіе въ бракъ, если рискуешь получить мужа, подобнаго Веру?

    — И какой же мущина, — возразилъ Веръ, — будетъ имѣть достаточно храбрости, чтобы соединить свою судьбу съ Бальбиллой, слыша, какъ она строго осуждаетъ безвреднаго почитателя красоты.

    — Супругъ долженъ почитать не красоту вообще, а только ту женщину, которая называется его женой.

    — Весталка! — засмѣялся Веръ. — Я накажу тебя, умолчавъ великую тайну, которая касается всѣхъ насъ. Нѣтъ, нѣтъ, я ее не выболтаю, но пожалуйста, жена, возьмись за нее хорошенько и научи ее снисходительности, чтобы будущему счастливому ея обладателю не пришлось уже слишкомъ тяжело.

    — Снисходительности женщинъ учить нечего, — возразила Луцилла. — Къ несчастію, намъ часто приходится бывать снисходительными, когда нечего больше дѣлать и милые грѣшники вынуждаютъ насъ прощать то то, то другое.

    Веръ отвѣсилъ женѣ своей глубокій поклонъ и поцѣловалъ ея руку.

    — Гдѣ же Юлія? — спросилъ онъ потомъ.

    — Она спасаетъ овечку отъ волка, — пошутила Бальбилла.

    — Это ты какъ же прикажешь понимать?

    — Какъ только доложили о тебѣ, она тотчасъ же увела маленькую Роксану въ какое-то потаенное мѣсто.

    — Нѣтъ, нѣтъ, — прервала поэтессу Луцилла. — Во внутреннихъ покояхъ дожидаются портные, которые должны приготовить костюмъ для этого миленькаго ребенка. А вотъ взгляни-ка, какой очаровательный букетъ принесла она благородной Юліи. Что же, ты и мнѣ отказываешь въ правѣ услышать твою тайну?

    — Помилуй, скрыть что-нибудь отъ тебя? Могу ли я?…

    — Онъ, должно-быть, очень нуждается въ твоей снисходительности, — смѣялась Бальбилла.

    Преторъ между тѣмъ подошелъ въ женѣ и шепотомъ передалъ ей то, что узналъ отъ Мастора.

    Луцилла въ удивленіи всплеснула руками.

    — Ты видишь теперь, какого удовольствія лишилъ тебя злой языкъ, — воскликнулъ преторъ, снова обращаясь къ поэтессѣ.

    — Развѣ можно быть такимъ мстительнымъ, любезнѣйшій Веръ? — умоляла послѣдняя. — Я умираю отъ любопытства.

    — Останься въ живыхъ еще нѣсколько дней, прекрасная Бальбилла, — возразилъ римлянинъ, — и причину твоей ранней погибели удастся, вѣроятно, устранить.

    — Погоди же, я съумѣю отомстить, — воскликнула дѣвушка и погрозила претору пальцемъ.

    Луцилла взяла ее подъ руку.

    — Пойдемъ, — сказала она, удаляясь вмѣстѣ съ ней, — намъ пора помочь Юліи своимъ совѣтомъ.

    — Идите, — крикнулъ имъ Веръ въ слѣдъ. — Мнѣ приходится заключить, что я никому не доставилъ удовольствія своимъ сегодняшнимъ посѣщеніемъ. Кланяйтесь благородной Юліи.

    Уходя, онъ бросилъ взглядъ на букетъ, который Арсиноя, получивъ отъ него, такъ скоро подарила другой.

    — Видно подходитъ старость и приходится научиться смиренію, — со вздохомъ пробормоталъ онъ.

    ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

    Глава первая.Править

    До самаго разсвѣта просидѣла Ганна у изголовья Селены, безъ устали перемѣняя компрессъ за компрессомъ на ногѣ и головѣ больной.

    Старый врачъ нашелъ состояніе своей паціентки удовлетворительнымъ и разрѣшилъ вдовѣ прилечь немного отдохнуть, довѣривъ на нѣсколько часовъ уходъ за Селеной своей юной помощницѣ.

    Оставшись наединѣ съ больной, Марія заботливо принялась за указанное ей дѣло.

    — Ты была, значитъ, вчера на Лохіи? — сказала Селена, поворачиваясь къ ней лицомъ. — Разскажи мнѣ, что тамъ такое дѣлается. Кто провелъ тебя къ намъ и видѣла ли ты моихъ маленькихъ братьевъ?

    — У тебя все еще порядочный жаръ и я, право, не знаю, слѣдуетъ ли тебя занимать разговоромъ; мнѣ-то, конечно, это доставило бы не малое наслажденіе.

    Слова эти были произнесены ласковымъ, дружественнымъ голосомъ и глаза горбатой дѣвушки блестѣли такимъ добрымъ, задушевнымъ свѣтомъ.

    Селена внушала ей не только участіе и состраданіе, но даже удивленіе, — такъ прекрасна была она, такъ мало походила на нее, — и при малѣйшей услугѣ, которую Марія оказывала больной, ей казалось, будто она — всѣми презираемая нищая, получившая дозволеніе ухаживать за какой-то царевной.

    Никогда еще спина ея не казалась ей такой кривой, смуглое лицо ея — такимъ уродливымъ, какъ въ эту минуту, рядомъ съ этой такъ правильно, такъ нѣжно и очаровательно очерченной женскою фигурой.

    Но Марія не испытывала и тѣни зависти. Она только чувствовала себя счастливой, что можетъ помогать Селенѣ, служить ей, любоваться на нее, хотя та и была язычницей.

    И горячо же молилась она въ эту ночь, прося, чтобы Господь сжалился надъ этимъ прекраснымъ, добрымъ созданіемъ, послалъ страждущей исцѣленіе и наполнилъ ее тою любовью ко Христу, которая составляла счастіе ея собственной жизни.

    Не разъ являлось у нея непреодолимое желаніе поцѣловать Селену, но она не смѣла, — ей чудилось, будто лежавшая передъ ней дѣвушка сотворена изъ какого-то болѣе тонкаго, болѣе совершеннаго вещества, чѣмъ она.

    Селена чувствовала себя слабой, очень слабой. Когда боль утихала, она испытывала, однако, среди этой тихой, уютной обстановки благотворное чувство мира и отдыха, которое было для нея ново и чрезвычайно пріятно, несмотря на ея неотвязчивую думу и заботы о домашнихъ. Близость Ганны дѣйствовала на нее особенно отрадно; въ ея голосѣ ей слышались звуки, напоминавшіе голосъ матери, когда покойная, бывало, играла съ нею и нѣжно прижимала ее въ своему сердцу.

    За рабочимъ столомъ на папирусной фабрикѣ видъ горбуньи производилъ на Селену отталкивающее впечатлѣніе, теперь же она замѣтила, какіе у нея добрые глаза и какой ласковый голосъ, а заботливость, съ которою Марія такъ осторожно, — словно руки ея испытывали мученіе, переносимое больной, — снимала и снова накладывала бинтъ на раненую ногу, вызывала благодарность въ дочери Керавна.

    Сестра ея Арсиноя въ насмѣшку дала бѣдняжкѣ прозвище — «дѣвушка Терситъ», напоминавшее безобразнѣйшаго изъ осаждавшихъ Иліонъ эллиновъ, и Селена не разъ повторяла его за ней.

    Теперь эта отвратительная кличка не приходила ей и въ голову.

    — Лихорадка не можетъ быть сильна, — сказала она, отвѣчая на выраженное ея сидѣлкой опасеніе. — Если ты мнѣ разскажешь что-нибудь, я забуду объ этой несносной боли. Мнѣ такъ хочется домой. Ты видѣла дѣтей?

    — Нѣтъ, Селена. Я дошла только до порога вашего жилища, потому что ласковая привратница предупредила меня, что отца твоего и сестры нѣтъ дома, а ваша рабыня ушла купить дѣтямъ лакомствъ.

    — Купить? — удивленно переспросила Селена.

    — Старушка сказала вмѣстѣ съ тѣмъ, что дорога къ вамъ ведетъ черезъ множество помѣщеній, гдѣ работаютъ рабы, и попросила своего сына, случайно находившагося тутъ, проводить меня. Но мы нашли дверь запертой и онъ предложилъ мнѣ передать то, что мнѣ нужно, его матери. Я это и сдѣлала, такъ какъ она показалась мнѣ такой умной и ласковой.

    — Ты въ этомъ не ошиблась.

    — И какъ же она тебя любитъ! Когда я разсказывала ей о твоихъ страданіяхъ, свѣтлыя слезы текли у нея по щекамъ и она хвалила тебя такъ искренно и съ такимъ сожалѣніемъ, словно свою собственную дочь.

    — Но ты ничего не говорила о нашей работѣ на фабрикѣ? — испуганно спросила Селена.

    — Конечно, нѣтъ. Вѣдь ты же просила меня молчать. Старушка поручила мнѣ передать тебѣ ея желаніе, чтобы ты поскорѣе поправилась.

    Нѣсколько минутъ обѣ дѣвушки хранили молчаніе.

    — А сынъ привратника, который провожалъ тебя, — заговорила потомъ Селена, — также слышалъ, какое несчастіе случилось со мной?

    — Да. На пути къ вамъ онъ не переставалъ шутить, но когда я разсказала, что ты вышла съ пораненною ногой изъ дома и не можешь теперь вернуться, потому что очень больна, онъ вдругъ пришелъ въ гнѣвъ и началъ говорить богохульственныя рѣчи.

    — Ты не помнишь ли, что онъ сказалъ?

    — Всего не припомню, но вотъ это осталось у меня въ памяти. Онъ жаловался на своихъ боговъ, что они создаютъ прекрасное для того, чтобы самимъ же разрушить его; онъ даже бранилъ ихъ.

    Говоря это, Марія опустила глаза, точно передавала что-то неприличное; Селена же напротивъ слегка покраснѣла отъ удовольствія и съ жаромъ выразила свое согласіе съ словами ваятеля.

    — Онъ совершенно правъ, — сказала она: — тѣ, что тамъ на верху, только это и дѣлаютъ.

    — Это нехорошо! — съ упрекомъ воскликнула горбунья.

    — Что нехорошо? — спросила больная. — Вы здѣсь живете себѣ въ мирѣ и любви. Я запомнила многое изъ рѣчей Ганны во время нашей работы и теперь вижу, что она и поступаетъ согласно своимъ словамъ. Къ вамъ боги, конечно, могутъ быть милостивы.

    — Богъ милостивъ ко всѣмъ.

    — Даже и къ тѣмъ, — воскликнула Селена съ пылающими глазами, — у которыхъ они отнимаютъ послѣднее счастіе? Даже въ семьѣ съ восемью дѣтьми, у которыхъ они похитили матъ? Даже къ бѣднякамъ, у которыхъ они ежедневно угрожаютъ отнять кормильца?

    — Даже и для тѣхъ есть милостивый Богъ, — перебила больную вошедшая въ комнату Ганна. — Я когда-нибудь покажу тебѣ добраго Отца на небесахъ, который заботится о всѣхъ насъ, какъ о собственныхъ дѣтяхъ: но не теперь… Теперь ты должна отдохнуть, не говорить и не слушать ничего такого, что бы могло волновать твою и безъ того уже разгоряченную лихорадкой кровь. Я снова поправлю тебѣ подушки подъ головой, Марія положитъ тебѣ новый компрессъ и ты постараешься заснуть.

    — Я не могу, — возразила Селена, между тѣмъ какъ Ганна взбивала и осторожно перекладывала ея подушки. — Разскажи мнѣ о своемъ милостивомъ Богѣ.

    — Потомъ, милое дитя, потомъ. Ищи Его и Онъ не оставитъ тебя, потому что изъ всѣхъ своихъ дѣтей Ему особенно дороги тѣ, которыя переносятъ страданія.

    — Которыя переносятъ страданія? — удивленно спросила Селена. — Какое дѣло богамъ среди ихъ олимпійскихъ радостей до тѣхъ, кто мучается здѣсь?

    — Тише, тише, милая! — съ успокоительнымъ жестомъ прервала ее вдова. — Ты скоро узнаешь, какъ заботится о тебѣ Отецъ Небесный и какъ любитъ тебя Онъ.

    Ганна остановилась, не рѣшаясь произнести, незнакомаго язычницѣ, имени Христа.

    — Онъ? — прошептала Селена, и щеки ея покрылись румянцемъ.

    Она думала о Поллуксѣ и спрашивала себя, почему, если онъ не любитъ ее, его такъ взволновало извѣстіе объ ея болѣзни.

    Она принялась подыскивать извиняющія основанія для того, что слышала, проходя мимо перегородки ваятеля.

    Еще ни разу не сказалъ онъ ей ясно, что любитъ ее, — почему же бы ему, художнику, веселому, полному жизни юношѣ, не пошутить съ хорошенькой дѣвушкой, даже если сердце его и принадлежитъ другой?

    Нѣтъ, онъ не былъ къ ней вполнѣ равнодушенъ, --это она почувствовала въ ту ночь, когда служила ему моделью, и видѣла изъ разсказа Маріи, ей такъ хотѣлось этому вѣрить.

    Чѣмъ долѣе думала она о немъ, тѣмъ болѣе стремилась душа ея къ нему, къ нему, котораго она любила съ самаго дѣтства.

    Еще никогда не билось сердце ея для другаго мужчины, но съ тѣхъ поръ, какъ она снова встрѣтилась съ Поллуксомъ въ залѣ музъ, образъ его наполнялъ всю ея душу и то, что она испытывала теперь, было любовью, не могло быть ничѣмъ инымъ.

    Не то на яву, не то во снѣ ей представлялось, будто онъ входитъ въ эту тихую комнату, садится у ея изголовья и смотритъ на нее своими добрыми глазами.

    Ахъ, она не могла удержаться! Она должна была приподняться на постели, чтобы протянуть свои исхудалыя руки.

    — Тише, дитя, тише! — просила Ганна. — Тебѣ вредно такъ много двигаться.

    Селена открыла глаза, снова закрыла ихъ и долго грезила потомъ, пока громкіе голоса въ саду не вызвали ее внезапно изъ сладкаго забытья.

    Ганна вышла изъ комнаты, голосъ ея слышался между голосами другихъ людей передъ домомъ и когда она вернулась въ больной, щеки ея были покрыты яркимъ румянцемъ и она не сразу нашла подходящія выраженія, чтобъ объяснить, въ чемъ дѣло.

    — Какой-то очень высокій человѣкъ въ самомъ удивительномъ нарядѣ, — сказала она наконецъ, — требовалъ, чтобъ его пропустили къ намъ и добрался до дверей, несмотря на сопротивленіе сторожа. Онъ спрашивалъ тебя.

    — Меня? — переспросила Селена, краснѣя.

    — Да, дитя мое. Онъ принесъ очень большой, замѣчательно красивый букетъ цвѣтовъ и сказалъ, что другъ изъ дворца на Лохіи велитъ тебѣ кланяться.

    — Другъ изъ дворца на Лохіи? — задумчиво прошептала Селена. — Глаза ея радостно заблистали и она быстро спросила:

    — Ты говоришь, что человѣкъ, принесшій букетъ, былъ очень высокаго роста?

    — Да, очень высокаго.

    — О, пожалуйста, Ганна, — воскликнула Селена, стараясь приподняться, — дай мнѣ взглянуть на цвѣты!

    — У тебя есть женихъ, дитя мое? — спросила вдова.

    — Женихъ? Нѣтъ, но тамъ есть молодой человѣкъ, съ которымъ намъ всегда позволяли играть, когда мы были дѣтьми, художникъ, добрый такой, и этотъ букетъ, конечно, отъ него.

    Ганна съ участіемъ посмотрѣла на больную и сдѣлала знакъ Маріи.

    — Букетъ очень великъ, — сказала она. — Ты можешь на него посмотрѣть, но оставлять его здѣсь нельзя, — запахъ отъ такого количества цвѣтовъ можетъ тебѣ, пожалуй, повредить.

    Марія встала съ своего сидѣнья у изголовья больной и съ вопросительнымъ взглядомъ шепнула ей на ухо:

    — Высокій сынъ привратника?

    Селена съ улыбкою кивнула головой и, когда женщины удалились, она перемѣнила положеніе, легла на спину, прижала лѣвую руку къ сердцу и съ глубокимъ вздохомъ подняла глаза кверху. Въ ушахъ ея звенѣло, въ потемнѣвшихъ глазахъ мелькали пестрые, блестящіе, причудливые образы. Ей стало тяжело дышать; ей казалось, что вдыхаемый ею воздухъ пропитанъ благоуханіемъ цвѣтовъ.

    Марія и Ганна принесли громадныхъ размѣровъ букетъ.

    Глаза Селены заблистали ярче, и она, исполненная удивленія, всплеснула руками. Потомъ, попросивъ показать ей прелестный, разноцвѣтный подарокъ то съ той, то съ другой стороны, она прижалась лицомъ къ цвѣтамъ и украдкой поцѣловала при этомъ нѣжный лепестокъ роскошнаго, полураскрывшагося розана. На нее нашло какое-то опьяненіе и свѣтлыя слезы медленно текли по ея щекамъ.

    Марія первая обратила вниманіе на булавку, воткнутую въ ленту у основанія букета. Она вынула ее и показала Селенѣ, которая быстро выхватила ее у нея изъ рукъ. Все болѣе и болѣе краснѣя, больная такъ и впилась глазами въ вырѣзанную на камнѣ фигурку точащаго свои стрѣлы Эрота. Она не ощущала болѣе никакой боли, она вдругъ какъ бы совершенно выздоровѣла и вся сіяла весельемъ, гордостью и блаженствомъ.

    Марія съ безпокойствомъ замѣтила ея возрастающее волненіе.

    — Ну, теперь довольно, дочь моя, — сказала она ей, сдѣлавъ въ то же время знакъ Маріи. — Мы поставимъ букетъ на окно, чтобы ты могла его видѣть.

    — Такъ скоро? — съ сожалѣніемъ спросила Селена и вынула изъ пестрой массы нѣсколько фіялокъ и розъ.

    Оставшись одна, она положила цвѣты возлѣ себя и стала съ любовью разсматривать рѣзьбу на дорогой пряжкѣ.

    Это, безъ сомнѣнія, была работа рѣзчика Тевкра, брата ея Поллукса.

    Какъ тонка, какъ художественна была рѣзьба, какъ умно избранъ художникомъ сюжетъ! Только тяжелая золотая оправа безпокоила ее, — вѣдь уже много лѣтъ она только и дѣлала, что считала и пересчитывала небольшія деньги, нужныя для хозяйства.

    Со стороны бѣднаго молодаго человѣка, на которомъ лежала обязанность содержать сестру, было несправедливо входить для нея въ такіе расходы,

    Это однако не умаляло радости, доставленной ей его подаркомъ; вѣдь и ей, при ея крошечныхъ средствахъ, ничто не показалось бы слишкомъ дорогимъ для него. Впослѣдствіи она успѣетъ научить его бережливости.

    Съ большимъ трудомъ уставивъ передъ окномъ букетъ, женщины возвратились къ ея постели и, не разговаривая съ ней, перемѣнили компрессы. Да и самой ей не хотѣлось говорить; она съ такимъ наслажденіемъ погружалась въ свои радужныя мечты и глаза ея, куда ни глядѣли, всюду находили что-либо пріятное: цвѣты у нея на постели, букетъ у окна, булавка въ ея рукѣ, доброе лицо Ганны и, наконецъ, даже некрасивыя черты Маріи, которая стала теперь ея подругой и повѣренной. Марія вѣдь знала Поллукса и съ нею можно было говорить о немъ.

    Селена не узнавала самое себя. Прежде въ ней царила зима, теперь наступила весна; прежде въ ней была ночь, теперь день; сердце ея, окаменѣвшее было для жизни, походило на садъ, начинающій зеленѣть и цвѣсти отъ живительнаго дыханія весны. Прежде ей бывало трудно понять безпечную веселость Арсинои и дѣтей, — она даже сердилась и останавливала ихъ, когда этой веселости не предвидѣлось конца, сегодня она съ неменьшимъ увлеченіемъ предалась бы такой же радости.

    Бѣдное прекрасное созданіе! Съ какимъ блаженствомъ глядѣла она на букетъ у окна и не подозрѣвала, что его прислалъ не тотъ, кого она любила, а другой, до котораго ей было еще меньше дѣла, чѣмъ до христіанъ, бродившихъ туда и сюда подъ ея окномъ, въ саду вдовы Пудента! Она лежала, полная нѣги и любви, остававшейся безъ отвѣта, увѣренная въ обладаніи сердцемъ человѣка, который и не думалъ о ней и только нѣсколько часовъ тону назадъ, опьяненный радостью и счастьемъ, увлекалъ въ вихрѣ пляски ея сестру.

    Бѣдная Селена!

    Теперь сонъ ея былъ полонъ такихъ счастливыхъ, безмятежныхъ грезъ, но минуты бѣжали за минутами и съ каждой изъ нихъ приближалось ея пробужденіе, и какое пробужденіе!…

    Отецъ ея не зашелъ къ ней, какъ намѣревался, передъ тѣмъ, какъ отправиться съ Арсиноей въ префектуру.

    Желаніе представить дитя свое матронѣ Юліи въ достойной ея происхожденія одеждѣ отняло у него не мало времени и всетаки ему не удалось достигнуть своей цѣли.

    Всѣ ткацкія мастерскія и магазины были закрыты, такъ какъ рабочіе, рабы и торговцы принимали участіе въ торжествѣ. Часъ, назначенный префектомъ, уже приближался, а дочь Керавна все еще сидѣла въ носилкахъ въ своемъ дешевомъ бѣломъ платьѣ и простенькомъ, отороченномъ голубою лентой, пеплумѣ, который при дневномъ свѣтѣ выглядывалъ еще печальнѣе, чѣмъ вечеромъ.

    Букетъ, полученный Арсиноей отъ Вера, доставлялъ ей не малое удовольствіе; дѣвушкамъ всегда нравятся красивые цвѣты, вѣроятно потому, что между тѣми и другими есть родственныя черты.

    Когда Керавнъ съ дочерью приблизились въ префектурѣ, Арсиноей овладѣлъ страхъ, а отецъ ея едва могъ скрыть свою досаду, что долженъ ввести ее къ Юліи въ такой простой одеждѣ. Мрачное настроеніе его духа нисколько не прояснилось, когда его заставили дожидаться въ передней, пока Юлія съ женою Вера и Бальбиллой выбирали для Арсинои чудесно раскрашенныя дорогія матеріи изъ тончайшей шерсти, шелка и нѣжной бомбиксовой пряжи. Этого рода занятія имѣютъ ту особенность, что требуютъ тѣмъ болѣе времени, чѣмъ болѣе имѣется на-лицо помощницъ. Такимъ образомъ управитель долженъ былъ подчиниться своей участи и прождать болѣе двухъ часовъ въ передней, все болѣе и болѣе наполнявшейся посѣтителями.

    Наконецъ, Арсиноя вернулась, вся раскраснѣвшаяся, съ головой, занятой блестящими вещами, которыя приготовлялись для нея.

    Отецъ ея медленно поднялся съ своей скамьи. Въ ту минуту, какъ Арсиноя готова была броситься ему на шею, дверь отворилась и на порогѣ показался Плутархъ, какъ всегда, опираясь на свои живые костыли, съ вѣнкомъ на головѣ, украшенной дорогими цвѣтами, которые въ изобиліи выглядывали изъ складокъ его тоги.

    Всѣ поднялись при его приближеніи и Керавнъ, увидѣвъ, что первый богачъ города, человѣкъ стариннаго рода, кланяется ему, счелъ за нужное сдѣлать то же.

    Глаза Плутарха были, казалось, гораздо моложе его ногъ и тамъ, гдѣ можно было видѣть хорошенькихъ женщинъ, зрѣніе его оказывалось особенно проницательнымъ.

    Уже на порогѣ замѣтилъ онъ Арсиною и замахалъ ей обѣими руками, словно старый добрый знакомый.

    Прелестный ребенокъ произвелъ на него сильное впечатлѣніе. Въ болѣе молодые годы онъ не пожалѣлъ бы ничего, чтобы добиться ея благосклонности; теперь съ него было достаточно и того, еслибы молодая дѣвушка находила пріятнымъ для себя его расположеніе.

    По своему обыкновенію онъ велѣлъ подвести себя прямо въ ней, нѣсколько разъ прикоснулся рукою въ ея локтю и весело сказалъ:

    — Ну, милѣйшая Роксана, хорошо ли распорядилась Юлія насчетъ наряда?

    — О, онѣ выбрали такія прекрасныя, такія великолѣпныя вещи! — возразила дѣвушка.

    — Правда? — проговорилъ Плутархъ. Онъ въ это время что-то обдумывалъ и не желалъ, чтобъ она это замѣтила. — Такъ выбрали? Какже имъ было не выбрать…

    Мытое и перемытое платье Арсинои бросилось старику въ глаза.

    Торговецъ рѣдкостями Габиній приходилъ къ нему поутру, чтобы вывѣдать, не принадлежитъ ли Арсиноя въ дѣйствительности въ числу работницъ на его фабрикѣ, и чтобы повторить ему, что отецъ ея — бѣдный, тщеславный чудакъ, котораго пресловутыя рѣдкости не болѣе какъ ничего не стоющій хламъ. Плутархъ вспомнилъ объ этомъ и быстро задалъ себѣ вопросъ, какъ ему уберечь свою хорошенькую любимицу отъ завистливыхъ языковъ ея соперницъ, такъ какъ нѣкоторые, полные ненависти, толки этихъ послѣднихъ уже успѣли достигнуть его ушей.

    — За что ни примется достойная Юлія, все выходить на славу, — громко сказалъ онъ и потомъ полушепотомъ продолжалъ. — Послѣ завтра, когда золотыхъ дѣлъ мастера снова откроютъ свои лавки, мы посмотримъ, не найдется ли у нихъ что-нибудь подходящаго для тебя. — Однако, я сейчасъ упаду. Поднимите меня выше, Антэй и Атласъ! Вотъ такъ. Не правда ли, дитя, такъ я кажусь моложе? Этотъ толстый господинъ, позади тебя, твой отецъ?

    — Да.

    — У тебя нѣтъ матери?

    — Она умерла.

    — О!…-- проговорилъ Плутархъ тономъ соболѣзнованія.

    Потомъ онъ обратился въ управителю:

    — Позволь мнѣ поздравить тебя съ такою дочерью, Керавнъ. Я слышу, что ты долженъ замѣнять ей мать.

    — Къ несчастію, да, благородный Плутархъ! Бѣдная жена моя была похожа на нее. Со времени ея смерти я веду печальную жизнь.

    — Но мнѣ говорили, что ты утѣшаешься собираніемъ прекрасныхъ рѣдкостей. Мы раздѣляемъ съ тобой любовь къ этому занятію. Не рѣшишься ли ты разстаться съ кубкомъ моего тезки, Плутарха? По словамъ антикварія Габинія, это замѣчательная вещь.

    — Правда, что замѣчательная, — съ гордостью возразилъ управитель. — Подарокъ, сдѣланный философу императоромъ Траяномъ. Прекрасная рѣзьба на слоновой кости. Мнѣ, конечно, тяжело разстаться съ этой драгоцѣнностью, но…-- здѣсь онъ понизилъ голосъ. — Я тебѣ обязанъ за то, что ты принимаешь такое участіе въ моей дочери, и, чтобъ отдарить тебѣ, я съ удовольствіемъ…

    — Объ этомъ не можетъ быть и рѣчи, — перебилъ его Плутархъ, который, зная людей, тотчасъ же увидалъ по напыщенному тону управителя, что антикварій не безъ основанія уличалъ его въ глупомъ тщеславіи.

    — Ты оказываешь мнѣ честь, — продолжалъ богачъ, — дозволяя мнѣ принять посильное участіе въ украшеніи нашей Роксаны. Я попрошу тебя прислать мнѣ кубокъ. Само собою разумѣется, я заранѣе согласенъ на всякую цѣну, которую тебѣ вздумается назначить.

    Керавнъ въ продолженіе минуты боролся съ самимъ собой.

    Не будь ему до такой степени нужны деньги, не будь желанія его видѣть за собой на улицѣ новаго, болѣе представительнаго раба, такъ горячо и непреоборимо, онъ настоялъ бы на томъ, чтобы Плутархъ принялъ отъ него кубокъ въ подарокъ; теперь же онъ только переминался, смотрѣлъ въ землю и, наконецъ, сказалъ нерѣшительно, безъ всякаго слѣда прежней самоувѣренности:

    — Я остаюсь твоимъ должникомъ, но ты, какъ кажется, желаешь не смѣшивать этого дѣла съ другими. Что же, пусть будетъ по-твоему! За мечъ Антонія, которымъ я обладалъ, мнѣ дали двѣ тысячи драхмъ…

    — Въ такомъ случаѣ, — перебилъ его Плутархъ, — кубокъ моего тезки, подарокъ Траяна, стоитъ вдвое дороже, въ особенности для меня, такъ какъ я прихожусь родственникомъ великому мужу. Позволишь ли ты мнѣ предложить тебѣ четыре тысячи драхмъ за твое сокровище?

    — Желая сдѣлать тебѣ угодное, я соглашаюсь, — возразилъ управитель съ достоинствомъ и сжалъ при этомъ мизинецъ стоявшей подлѣ него Арсинои. Рука этой послѣдней уже давно прикасалась къ его рукѣ, чтобы побудить его остаться при первомъ своемъ намѣреніи подарить, а не продать кубокъ Плутарху.

    Когда толстякъ и его хорошенькая дочь покинули переднюю, Плутархъ съ лукавой улыбкой посмотрѣлъ ему въ слѣдъ.

    «Отлично, — думалъ онъ. — Какъ мало удовольствія доставляетъ мнѣ въ сущности мое богатство! Какъ часто, встрѣчая здороваго носильщика тяжестей, хотѣлось бы мнѣ помѣняться съ нимъ участью; но сегодня все-таки было хорошо, что я могу тратить, сколько хочу. Какое очаровательное дитя! Для людей ей, понятно, необходимо новое платье; но, правду сказать, красотѣ ея нисколько не вредило даже это полинялое тряпье. И вѣдь она отчасти принадлежитъ мнѣ, потому что я видѣлъ ее на фабрикѣ между клеильщицами; это я хорошо помню».

    Керавнъ съ своей дочерью вышли между тѣмъ на улицу.

    За воротами префектуры онъ не могъ удержаться, чтобы не разсмѣяться и не потрепать дочери по плечу.

    — Я же говорилъ тебѣ, дѣвочка, — началъ онъ, обращаясь къ ней, — мы еще разбогатѣемъ, мы снова поднимемся и ни въ чемъ не будемъ отставать отъ остальныхъ гражданъ.

    — Да, отецъ, но именно потому, что ты такъ увѣренъ въ этомъ, ты бы могъ собственно подарить кубокъ старому господину.

    — Нѣтъ, — возразилъ Керавнъ. — Дѣло дѣломъ; но впослѣдствіи я вдесятеро отплачу ему за все, что онъ для тебя дѣлаетъ, моею картиною Апеллеса. Благородной Юліи мы подаримъ украшенный двумя рѣзными камнями ремень, который сохранился отъ сандаліи, принадлежавшей Клеопатрѣ.

    Арсиноя опустила глаза, такъ какъ она знала, какую цѣну имѣли эти сокровища.

    — Объ этомъ мы еще подумаемъ послѣ, — сказала она.

    Они усѣлись затѣмъ въ ожидавшія ихъ носилки, обходиться безъ которыхъ Керавнъ уже считалъ теперь ниже своего достоинства, и велѣли нести себя къ саду вдовы Пудента.

    Радужные сны Селены были прерваны ихъ появленіемъ.

    Керавнъ отнесся къ вдовѣ Ганнѣ съ ледяною холодностью, ибо ему доставляло удовольствіе давать чувствовать свое презрѣніе ко всему, что было связано съ именемъ Христа.

    Онъ выразилъ ей свое сожалѣніе о томъ, что обстоятельства принудили Селену остаться у нея.

    — Ей здѣсь все-таки лучше, чѣмъ на улицѣ, — отвѣчала на это вдова.

    На замѣчаніе Керавна, что онъ не любитъ одолжаться и заплатитъ ей за ея попеченіе о его дочери, Ганна сказала:

    — Мы охотно дѣлаемъ для твоего ребенка, что можемъ, и другой Отецъ воздастъ намъ за наши труды.

    — Вотъ этого я ужь никакъ не допущу, — воскликнулъ управитель въ негодованіи.

    — Мы не понимаемъ другъ друга, — ласково объяснила христіанка. — Я говорю не о какомъ-либо смертномъ человѣкѣ и награда, къ которой мы стремимся, не деньги и не земное имущество, а радостное сознаніе, что намъ удалось уменьшить мученія страдалицы.

    Керавнъ пожалъ плечами и собрался уходить, приказавъ Селенѣ спросить врача, когда ее можно будетъ перенести домой.

    — Я ни минуты не оставлю тебя здѣсь долѣе, чѣмъ будетъ положительно необходимо, — сказалъ онъ съ такой настойчивостью, будто дѣло шло о томъ, чтобы вырвать ее изъ зачумленнаго дома, затѣмъ поцѣловалъ ее въ голову, съ пренебреженіемъ, словно подавая милостыню, поклонился Ганнѣ и вышелъ, не дослушавъ увѣреній Селены, что ей очень хорошо у доброй вдовы.

    Ему положительно не сидѣлось на мѣстѣ и деньги обременяли его карманъ; теперь ихъ было вполнѣ довольно для покупки новаго приличнаго раба. Можетъ-быть ихъ хватило бы и настолько, чтобы, прибавивъ въ суммѣ стараго Зебека, пріобрѣсти представительнаго грека, способнаго обучить дѣтей его грамотѣ и письму, — на внѣшность новаго слуги онъ намѣревался обратить преимущественное вниманіе; если рабъ окажется ученымъ, то этимъ, думалось ему, можно будетъ извинить высокую цѣну, которую онъ предполагалъ заплатить за него.

    Приближаясь въ рынку, гдѣ продавались невольники, Керавнъ, не безъ умиленія надъ добротою своего отеческаго сердца, тихо проговорилъ:

    — Все для чести дома, все для однихъ дѣтей!

    Арсиноя, между тѣмъ, воспользовавшись его позволеніемъ, осталась у Селены. Отецъ долженъ былъ захватить ее на обратномъ пути.

    Послѣ ухода управителя, Ганна и Марія оставили сестеръ съ глазу на глазъ, предполагая, что имъ будетъ пріятнѣе переговорить о многомъ безъ свидѣтелей.

    — Какъ скоро онѣ вышли, — сказала Арсиноя.

    — У тебя румяныя щеки, Селена, ты смотришь веселой. Ахъ, и я также, я такъ счастлива, такъ счастлива!

    — Потому что ты изображаешь Роксану?

    — Да, и это очень хорошо, и кто же подумалъ бы вчера, что мы будемъ сегодня такъ богаты!

    — Мы?

    — Да. Отецъ продалъ двѣ вещи изъ своего хлама за шесть тысячъ драхмъ.

    — О! — вскрикнула Селена и слабо захлопала въ ладоши. — Значитъ можно уплатить самые настоятельные долги.

    — Конечно, но это еще далеко не все.

    — Какъ не все?

    — Съ чего бы мнѣ начать? Ахъ, Селена, сердце мое такъ полно! Я устала, но все-таки могла бы плясать, пѣть и бѣсноваться всю ночь напролетъ и даже завтрашній день. Когда я думаю о своемъ счастіи, у меня кружится голова и мнѣ кажется, что я должна держаться за что-нибудь, чтобы не упасть. Ты еще не знаешь, что дѣлается съ тѣмъ, кого поразила стрѣла Эрота. Пойми ты, я люблю Поллукса, такъ люблю его и онъ любитъ меня!

    Вся кровь отхлынула мгновенно, при этихъ словахъ, отъ щекъ Селены. Наступило минутное молчаніе. Потомъ изъ поблѣднѣвшихъ устъ ея вырвались чуть внятныя слова:

    — Поллуксъ?… Сынъ Эвфоріона? Ваятель Поллуксъ?

    — Да, да. Нашъ милый, добрый, долговязый Поллуксъ, — восклицала Арсиноя. — Навостри только свои уши и я разскажу тебѣ, какъ все это случилось. Сегодня ночью, на пути къ тебѣ, онъ признался мнѣ, какъ сильно меня любитъ, и теперь… теперь ты должна посовѣтовать мнѣ, какъ намъ добиться согласія отца, и какъ можно, скорѣе. Впослѣдствіи-то онъ, конечно, согласится, потому что Поллуксъ можетъ все, что только захочетъ, и когда-нибудь станетъ великъ, такъ великъ, какъ Паллій, Аристей и Неалкъ, взятые вмѣстѣ. Что касается до юношеской шалости съ этой безобразной каррикатурой… Но какъ ты вдругъ ужасно поблѣднѣла Селена.

    — Это ничего, право, ничего. Мнѣ неможется. Разсказывай дальше, — проговорила Селена.

    — Ганна просила меня не давать тебѣ много говорить.

    — Только разсказывай все, я буду лежать спокойно!

    — Вѣдь ты также уже видѣла прекрасную головку матушки, которую онъ вылѣпилъ, — начала опять Арсиноя. — Около нея-то мы и свидѣлись и наговорились другъ съ другомъ въ первый разъ послѣ долгаго времени, и тамъ я тотчасъ же почувствовала, что на всемъ бѣломъ свѣтѣ, сколько ни ищи, не найдешь человѣка милѣе его. Тамъ и онъ влюбился въ меня — глупую дѣвушку. Вчера вечеромъ онъ провожалъ меня сюда къ тебѣ. Когда я ночью возвращалась съ нимъ подъ руку по улицамъ, вдругъ… вдругъ… О, Селена, какъ это было хорошо, какъ славно, ты не можешь этому повѣрить!… Тебѣ вѣрно очень больно ногу, бѣдняжка, — у тебя слезы на глазахъ…

    — Дальше, разсказывай дальше.

    И Арсиноя исполнила ея желаніе. Она не пощадила несчастную и не скрыла ничего, что могло расширить и углубить ея сердечную рану.

    Вся полная сладкихъ воспоминаній, она описала мѣсто на улицѣ, гдѣ въ первый разъ поцѣловалъ ее Поллуксъ, кустарники въ саду, въ тѣни которыхъ она упада въ его объятія, восхитительную прогулку при лунномъ свѣтѣ, пестрыя, стремившіяся на праздникъ толпы людей и, наконецъ, какъ, объятые божественнымъ жаромъ, они вслѣдъ за процессіей неслись по улицамъ. Со слезами на глазахъ призналась она затѣмъ, какъ тяжела была минута разставанія; потомъ, внезапно разсмѣявшись, разсказала о томъ, какъ застрявшій у нея въ волосахъ плющевый листокъ чуть не выдалъ всего Керавну. Безъ конца говорила она и для нея было что-то опьяняющее въ ея собственной рѣчи.

    Какъ эта рѣчь дѣйствовала на Селену, этого Арсиноя не замѣчала.

    Могла ли она догадаться, что ея слова, а не боль, причиняемая вывихомъ и раною, вызывали судорожныя подергиванья въ чертахъ ея сестры?

    Когда беззаботная дѣвушка стала распространяться о великолѣпныхъ нарядахъ, которые были заказаны для нея Юліей, больная почти не слушала ее; но она снова встрепенулась, когда услыхала о томъ, сколько предложилъ богатый Плутархъ за кубокъ изъ слоновой кости, и о намѣреніи отца промѣнять стараго раба на молодаго и растороннаго.

    — Нашъ добрый, черный, ободранный аистъ, конечно, имѣетъ довольно печальный видъ, — сказала Арсиноя. — Но мнѣ все-таки жаль разстаться съ нимъ. Еслибъ ты была дома, отецъ еще, можетъ-быть, и раздумалъ.

    Селена сухо засмѣялась и презрительная улыбка искривила ей ротъ.

    — Что же, продолжайте, продолжайте! — сказала она. — Вы еще, вѣроятно, заведете колесницу и лошадей за два дня передъ тѣмъ, какъ васъ вытолкаютъ на улицу.

    — Ты всегда разсчитываешь на самое худшее, — съ недовольнымъ видомъ возразила Арсиноя. — Увѣряю тебя, что все устроится гораздо прекраснѣе, лучше и пріятнѣе, чѣмъ мы ожидаемъ. Когда у насъ будетъ побольше денегъ, мы снова выкупимъ себѣ нашего старика и будемъ кормить его, пока не умретъ.

    Больная пожала плечами. Сестра ея со слезами на глазахъ вскочила съ своего мѣста.

    Она такъ было радовалась, что сообщитъ Селенѣ о томъ, какъ она счастлива, твердо убѣжденная, что разсказъ ея, подобно солнечному лучу послѣ ночнаго мрака, освѣтитъ и согрѣетъ душу больной.

    И что же? — сестра отвѣчала ей только насмѣшками и пожиманіемъ плечъ.

    Если другъ отказывается наслаждаться съ нами нашимъ счастіемъ, это оскорбляетъ и огорчаетъ не менѣе, какъ его измѣна намъ въ несчастій.

    — Ты только и умѣешь, что отравлять мнѣ всякую радость! — воскликнула Арсиноя. — Я знаю, что бы я ни сдѣлала, все будетъ не по тебѣ; но вѣдь мы все-таки сестры и тебѣ, кажется, не слѣдовало бы скрежетать зубами, упорно молчать и пожимать плечами, когда я разсказывала такія вещи, которымъ порадовались бы со иною даже чужія дѣвушки, еслибъ я захотѣла имъ довѣриться. Ты такая холодная и безсердечная! Чего добраго, ты, пожалуй, еще нажалуешься на меня отцу, ты передашь…

    Арсиноя не окончила фразы, — до такой степени страдальческимъ и вмѣстѣ испуганнымъ взглядомъ посмотрѣла на нее Селена.

    — Я не могу радоваться, мнѣ такъ больно, — прошептала больная.

    При этихъ словахъ слезы потекли по ея впалымъ щекамъ.

    Какъ только Арсиноя это увидѣла, ею овладѣло чувство состраданія, она нагнулась надъ сестрой и поцѣловала ее въ лобъ, потомъ еще и еще разъ.

    Селена отстранила ее отъ себя и жалобнымъ, слабымъ голосомъ сказала:

    — Оставь меня, прошу тебя! Уйди отсюда, — я не могу этого болѣе выносить, — и она съ рыданіемъ повернулась лицомъ къ стѣнѣ.

    Арсиноя попробовала еще разъ подойти къ ней съ нѣжною лаской, но больная еще раздраженнѣе оттолкнула ее и громко, съ отчаяніемъ въ голосѣ, закричала:

    — Я умру, если ты не оставишь меня одну!

    Тогда счастливая дѣвушка, ласки которой были отвергнуты ея единственною подругой, съ плачемъ направилась къ дверямъ, чтобы на дворѣ дожидаться возвращенія своего отца.

    Перемѣняя высохшіе компрессы, Ганна замѣтила, что Селена только-что плакала, но она сочла за лучшее не спрашивать о причинѣ ея слезъ.

    Къ вечеру вдова объявила взятой ею на попеченіе дѣвушкѣ, что онѣ оставятъ ее на полчаса одну, потому что она и Марія должны пойти вмѣстѣ съ своими братьями и сестрами помолиться и за нее своему Богу.

    — Перестань, пожалуйста, — сказала Селена, — молитвою ничему не поможешь; боговъ-то вовсе не существуетъ.

    — Боговъ? — возразила Ганна. — Боговъ, конечно, нѣтъ, но есть одинъ добрый, любвеобильный Отецъ на небесахъ, котораго и ты скоро узнаешь.

    — Я знаю его, — пробормотала больная съ ѣдкою насмѣшкой.

    Оставшись одна, она приподнялась на своей постели и швырнула на другой конецъ комнаты все еще лежавшіе возлѣ нея цвѣты; потомъ стала до тѣхъ поръ вертѣть и гнуть булавку, предназначенную для прикрѣпленія пряжки, пока та не переломилась; оправленный въ золото рѣзной камень упалъ между стѣною и постелью, но дѣвушка даже не пошевельнулась, чтобы поднять дорогое украшеніе.

    Устремивъ безжизненный взглядъ на потолокъ, она долго оставалась безъ движенія.

    Наступила ночь.

    Лиліи и жимолостный цвѣтъ въ огромномъ букетѣ у окна начали пахнуть сильнѣе и ароматъ, который они распространяли по комнатѣ, немилосердно дѣйствовалъ на ея обостренныя горячечнымъ волненіемъ чувства. Съ каждымъ глоткомъ воздуха ощущала она этотъ запахъ и не проходило мгновенія, чтобъ онъ не напоминалъ ей мучительно о ея разрушенномъ счастіи и неизлѣчимой сердечной ранѣ. Благоуханіе цвѣтовъ сдѣлалось для нея невыносимѣе ѣдкаго дыма; бѣдняжка натянула себѣ на голову одѣяло, старалась избавиться отъ этой новой муки, но вскорѣ она принуждена была откинуть его снова, такъ какъ ей казалось, что она задохнется подъ нимъ совсѣмъ.

    Странное, не имѣющее себѣ подобнаго безпокойство овладѣло дѣвушкой; больная нога ея мучительно ныла, рана казалась вся въ огнѣ, кровь съ силой ударяла въ виски и растягивала мускулы надъ глазами.

    Каждый нервъ въ ея слабомъ тѣлѣ, каждая мысль, мелькавшая у ней въ головѣ, вызывали новыя страданія; Селена чувствовала себя безъ опоры, безъ защиты, отданною на произволъ жестокихъ силъ, терзавшихъ ея душу, подобно бурѣ, яростно касающейся вершины пальмъ.

    Безъ слезъ, не въ силахъ болѣе лежать на одномъ и томъ же мѣстѣ и испытывая при малѣйшемъ движеніи жгучую боль, вся въ жару, не имѣя силы собраться съ мыслями и все-таки твердо увѣренная въ томъ, что запахъ цвѣтовъ на окнѣ, которымъ она вынуждена была дышать, отравитъ ее, погубитъ окончательно, лишитъ разсудка, — она свѣсила съ постели больную ногу, спустила за ней другую и сѣла на своемъ дожѣ, забывъ и свои страданія, и предостереженія врача.

    Длинные, распущенные волосы, спустившись ей на лицо, покрывали обнаженныя руки, которыми она подпирала голову.

    Послѣ того, какъ дѣвушка такимъ образомъ перемѣнила положеніе, дѣятельность ея ума и сердца приняла иное направленіе.

    Взоръ, тупо устремленный на землю, казался окаменѣлымъ; горькая вражда къ сестрѣ, ненависть въ Поллуксу, презрѣніе къ жалкимъ слабостямъ отца и къ собственному своему ослѣпленію — бушевали, оспаривая другъ у друга мѣсто, въ ея душѣ.

    На дворѣ, снаружи, царили миръ и тишина и изъ дома въ глубинѣ сада, гдѣ жила вдова Пудента, доносились по временамъ чистые звуки благочестивыхъ напѣвовъ. Селена не обращала на нихъ ни малѣйшаго вниманія.

    Когда же гонимый легкимъ вечернимъ вѣтеркомъ, проникавшимъ черезъ окно, тотъ же запахъ цвѣтовъ сильнѣе прежняго пахнулъ ей въ лицо, она крѣпко вцѣпилась пальцами себѣ въ волосы и рванула ихъ съ такою силой, что принуждена была громко вскрикнуть отъ боли, которую причинила сама себѣ.

    Ей внезапно представился вопросъ, неужели коса ея менѣе пышна и прекрасна, чѣмъ коса сестры, и какъ молнія, прорѣзывающая ночныя облака, въ омраченной душѣ ея блеснуло желаніе этою же рукой, которая только-что причинила ей такую боль, этою же рукой за волосы пригнуть Арсиною къ землѣ.

    О, этотъ запахъ, этотъ ужасный запахъ!

    Она не въ состояніи была выносить его долѣе.

    Не помня, что дѣлаетъ, она ступила на холодный полъ своею не пораненною ногой, маленькими, крошечными шагами, съ жалобнымъ воемъ дотащилась до окна и опрокинула на землю букетъ вмѣстѣ съ большою кружкою изъ обожженной глины, въ которой онъ стоялъ. Сосудъ разбился, а еще недавно заплатила за него бѣдная Ганна съ такимъ трудомъ сбереженныя трудовыя деньги.

    Стоя на одной ногѣ, Селена прислонилась, чтобъ отдохнуть, къ косяку окна; здѣсь она слышала яснѣе, чѣмъ на своей постели, рокотъ морскихъ волнъ, дробившихся о выложенный каменными плитами берегъ за домикомъ ея доброй хозяйки.

    Къ этимъ звукамъ дитя Лохіи привыкло съ самаго младенчества, но никогда еще ревъ и удары о камни влажной, холодной стихіи не производилъ на нее такого дѣйствія, какъ теперь.

    Жаръ въ крови увеличивался, нога горѣла, голова была горяча, какъ раскаленное желѣзо; словно медленнымъ огнемъ сжигала ненависть ея душу и въ каждомъ ударѣ волны она слышала, казалось ей, все тотъ же призывъ:

    «Холодная, влажная, я могу погасить пламя, пожирающее тебя; я могу утолить твою жажду и освѣжить тебя».

    Что могла предложить ей земля, кромѣ новой муки и новаго несчастія? А море, синее, темное море? Оно было такъ необъятно, такъ холодно и глубоко и волны его своимъ пѣвучимъ, таинственнымъ голосомъ, казалось, обѣщали ей сразу избавить ее и отъ горячечнаго жара, и отъ бремени жизни…

    Селена не думала, не разсуждала, — она забыла и о дѣтяхъ, которымъ такъ долго замѣняла мать, и объ отцѣ, котораго была опорой и почти покровителемъ. Какіе-то глухіе голоса въ ея душѣ нашептывали, что міръ отвратителенъ и жестокъ, что это — обитель скорби и заботъ, вѣчно грызущихъ сердце.

    Бѣдной дѣвушкѣ мерещилось, будто она погрузилась до самыхъ висковъ въ вихрь свирѣпствующаго вокругъ нея пламени. Какъ несчастную, на которой загорѣлись одежды, ее влекло къ водѣ. Тамъ, на днѣ морскомъ, она могла надѣяться найти осуществленіе своего самаго страстнаго желанія — прекрасную, холодную смерть, въ объятіяхъ которой она уже ничего не будетъ чувствовать.

    Качаясь изъ стороны въ сторону, съ громкими стонами проб