История русской словесности. Часть 3. Выпуск 1 (Сиповский)

История русской словесности. Часть 3. Выпуск 1
автор Василий Васильевич Сиповский
Опубл.: 1910. Источник: az.lib.ruНовая русская литература (Пушкин. Гоголь, Белинский). Издание третье. 1910

    ИСТОРІЯПравить

    РУССКОЙ СЛОВЕСНОСТИПравить

    Часть III.Править

    ВЫПУСКЪ I.Править

    (Исторія новой русской литературы XIX столѣтія).Править

    (Пушкинъ, Гоголь, Бѣлинскій).Править

    СОСТАВИЛЪ
    В. В. Сиповскій,
    примѣнительно къ новымъ программамъ ср. учебн. завед. М. Н. Пр.
    (мужскія гимназіи, реальныя училища и женскія гимназіи), а также соотвѣтственно новымъ программамъ, принятымъ въ учебныхъ заведеніяхъ IV Отдѣл. Вѣдомства Императрицы Маріи.
    Изданіе 3-е.
    С.-ПЕТЕРБУРГЪ
    ИЗДАНІЕ Я. БАШМАКОВА И Кo.

    1910.Править

    ПРЕДИСЛОВІЕ.

    Пушкинъ, Гоголь и Бѣлинскій — крупнѣйшія явленія въ исторіи нашей литературы. Они не только объясняютъ все въ ея прошломъ, — они, своей литературной дѣятельностью, даютъ ключъ къ разумѣнію всей послѣдующей русской литературы. Вотъ почему изученіе ихъ творчества особенно важно, такъ какъ оно даетъ возможность уяснить великій историческій смыслъ изученія послѣдовательнаго (не эпизодическаго) курса исторіи русской литературы. Оттого считалъ я цѣлесообразнымъ характеристикѣ этихъ трехъ великихъ русскихъ писателей отвести побольше мѣста въ своемъ учебномъ руководствѣ. Я постарался органически связать ихъ съ исторіей русскаго народнаго, письменнаго и книжнаго творчества предшествующихъ вѣковъ. Послѣдній (второй) выпускъ III-ьей части моего руководства отведенъ выясненію тѣхъ литературныхъ результатовъ, къ которымъ привела русскую литературу въ XIX ст. дѣятельность трехъ названныхъ писателей.

    Полагаю, что деталъный анализъ произведеній Пушкина и Гоголя долженъ пріучить учениковъ внимательнѣе относиться къ великимъ произведеніямъ русскаго литературнаго слова. Нѣтъ физической возможности составить руководство, въ которомъ съ такою же детальностью анализированы были произведенія многочисленныхъ русскихъ лириковъ и романистовъ XIX столѣтія. Изъ попытки написать классное руководство съ такими широкими планами вышло бы нѣсколько объемистыхъ томовъ, которые «руководствомъ» быть, конечно, не могли бы. Вотъ почему, съ педагогической точки зрѣнія, я считаю полезнымъ пріучать учениковъ къ литературному анализу на болѣе доступныхъ, по мысли и объему, произведеніяхъ Пушкина и Гоголя — съ тѣмъ, чтобы ученики самостоятельно могли примѣнять полученные «навыки» къ анализу произведеній новѣйшихъ русскихъ писателей. Вотъ почему послѣдняя часть моего руководства которая охватитъ 40—60, отчасти 70-ые годы исторіи русскаго, творчества, представитъ собою — 1) сжатую характеристику главнѣйшихъ русскихъ литературныхъ направленій второй половины XIX в., — 2) выясненіе той генетической связи, которая соединяетъ важнѣйшія литературныя явленія XIX ст. въ одно органически-послѣдовательное развитіе, — 3) указаніе на ту связь, которая русскую литературу этого періода неразрывно соединила съ идейнымъ содержаніемъ русской жизни ХІХ-го ст.

    Я думаю, что такое «историческое» освѣщеніе литературной жизни ХІХ-го столѣтія подыметъ у учениковъ интересъ къ изученію величайшихъ произведеній эпохи и оставитъ для ихъ самостоятельности широкій просторъ. Пусть въ ихъ рукахъ будутъ произведенія, историческій смыслъ которыхъ имъ ясенъ, — литературный анализъ произведутъ они сами, благодаря основательнымъ знакомствомъ съ Пушкинымъ, Гоголемъ и Бѣлинскимъ.

    ОГЛАВЛЕНІЕ.

    Предисловіе

    Пушкинъ въ Александровскую эпоху

    Характеристика русскаго общества этой эпохи. 1—2 Сложность общественной жизни русскаго общества въ Александровскую эпоху — 1. Сложность литературной жизни—1. Пушкинъ — итогь всей предшествовавшей русской литературной жизни 2. — Біографія Пушкина 2—10. Отецъ и мать — 2. Литературныя вліянія въ дѣтствѣ — 3. Вліяніе няни — 3. Пушкинъ въ лицеѣ — 3. Литературные интересы лицеистовъ — 3. Вліяніе Чаадаева — 4. Вліяніе Жуковскаго — 4. Впечатлѣніе отъ войнъ 1812—1814 гг. — 4. Настроенія Пушкина въ лицеѣ — 4. Окончаніе лицея — 4. Настроенія русскаго общества той поры — 4. Пушкинъ въ обществѣ — 4. Ссылка поэта — 5. Пушкинъ на югѣ — 5. Кавказъ и Крымъ — 5. Кишиневъ — 5. «Міровая тоска» Пушкина — 6. Одесса — 6. Столкновенія съ Воронцовымъ — 6. Пушкинъ въ с. Михайловскомъ — 6. Примиреніе съ жизнью — 7. Пушкинъ «на волѣ» — 7. Отношеніе русскаго общества и властей къ поэту — 7. Настроенія Пушкина — 8. Сватовство — 8. Кавказъ — 9. Женитьба — 9. Жена поэта — 9. Отношеніе къ поэту аристократіи — 10. Друзья — 10. Пушкинъ въ послѣдній періодъ жизни — 10. Дуэль — 10. Литературная дѣятельность Пушкина — 11—19. Періоды литературной дѣятельности Пушкина — 11. а) Лицейскій періодъ творчества Пушкина — 11—19. Французская «легкая поэзія» — 11. Популярность ея у насъ въ ХѴШ в. — 11. Вліяніе этой поэзіи на Пушкина — 12. Творчество Пушкина въ лицеѣ. Его философія — 12. Взглядъ на поэзію — 12. Содержаніе его поззіи — 13. «Фантазія» поэта — 13. Эпикуреизмъ Пушкина послѣ лицея — 14. Вліяніе войны 1812—1814 гг. на творчество Пушкина — 14. Элегическіе мотивы въ поэзіи лицейскаго періода — 14. Реалистическій элементь въ поэзіи этого періода — 14. «Городокъ» — 15. «Сонъ» — 15. Значеніе пушкинскихъ эпиграммъ — 15. Политическія стихотворенія — 15. «Къ Чаадаеву» — 16. «Деревня» — 16. «Вольность» — 16. «Чернь» — 16. «Русланъ и Людмила» — 17. Литературная исторія поэмы — 17. «Народничество въ поэзіи XVIII в. — 17. Построеніе волшебно-рыцарскихъ романовъ, иностранныхъ и русскихъ — 17. Построеніе поэмы Пушкина — 17. Пародіи на волшебно-рыцарскіе романы — 17. Поэма Пушкина — пародія — 18. Достоинства поэмы — 18. Отношеніе русскаго общества къ поэмѣ — 18. Сочувственные отзывы о ней—18. b) Отрицательные — 18. Въ чемъ „новизна“ поэмы» —18. b) Пушкинъ на югѣ — 19-43. Психологическія основанія «міровой тоски» у Пушкина —19. Историческія и литературныя основанія «міровой тоски» — 19. «Рене» Шатобріана — 20. Поззія Байрона — 20. Пушкинъ и Шатобріанъ — 20. Пушкинъ и Байронъ — 21. «Погасло дневное свѣтило» и «пѣснь Чайльдъ-Гарольда» — 21. «Кавказскій Плѣнникъ» и «байронизмъ» этой поэмы — 21. Характеристика героя — 22. Автобіографическое значеніе поэмы — 22. «Байронизмъ» въ чертахъ героя — 22. Вліяніе «Рене» — 23. Героини поэмы Пушкина и повѣстей Шатобріана — 23. Пушкинъ, Шатобріанъ и Байронъ — 23. Отношеніе Пушкина къ своей поэмѣ — 23. Отношеніе критики — 24. Критика о вліяніи Байрона — 24. Исторія созданія героя этой поэмы — 24. «Бахчисарайскій фонтанъ» — 24. Вліяніе Байрона — 24. Герой поэмы — 25. Отношеніе критики — 25. Предисловіе кн. Вяземскаго — 25. Романтизмъ этой поэмы — 25. «Братья-разбойники» — 25. Сравненіе «байроническихъ» поэмъ съ «Русланомъ и Людмилой» — 25. Лирическое творчество на югѣ — 26. «Чаадаеву» — 26. «Къ Чаадаеву» — 26. Наполеонъ въ лирикѣ этого періода — 26. Вліяніе Байрона (эготизмъ) — 27. «Пѣсня о Вѣщемъ Олегѣ» — 27. «Демонъ» — 27. Литературное и автобіографическое значеніе этого произведенія — 27. «Цыгане» — 28. Любовь въ этой поэмѣ — 28. Культурный человѣкъ въ первобытномъ обществѣ — 28. Исторія Алеко — 28. Алеко-цыганъ — 29. Эгоизмъ его — 29. Отношеніе къ нему цыганъ—29. Развѣнчиванье байронизма въ лицѣ Алеко — 30. Отношеніе Байрона къ своимъ героямъ — 30. Литературное вліяніе на эту поэму Байрона и Шатобріана — 35. Отношеніе критики — 31. «Евгеній Онѣгинъ» — 31. Первоначальное отношеніе Пушкина къ герою — 31. Байроническій типъ въ Евгеніи Онѣгинѣ — 32. Начало романа — 32. Воспитаніе Онѣгина — 32. «Свѣтъ» — 32. Содержаніе жизни Онѣгина — 32. Причины его тоски — 33. Деревня — 34. Ленскій — 34. Близость Ленскаго къ Жуковскому — 34. «Дружба» Онѣгина и Ленскаго — 35. Ларины — 35. Ларинъ — 35. Ларина — 36. Ольга — 36. Татьяна — 36. Ея простонародный мистицизмъ — 36. Чтеніе романовъ — 37. Встрѣча съ Онѣгинымъ — 37. Чувства, вызванныя этой встрѣчей — 37. Разговоръ съ няней о любви — 37. Любовь Татьяны — 38. Отношеніе Онѣгина къ письму Татьяны — 38. Ссора съ Ленскимъ — 39. Смерть Ленскаго и судьба Онѣгина — 39. Судьба Татьяны — 40. Замужество Татьяны — 40. Встрѣча съ Онѣгинымъ — 40. Послѣдній разговоръ Татьяны съ Онѣгинымъ — 40. Татьяна — идеальный образъ русской жешцины — 41. Отношеніе публики къ первымъ главамъ романа — 41. Описанія — 41. «Поэзія прозы» — 41. Сцены бытовыя — 41. Романъ-элегія — 41. Литературныя вліянія — 41. Сатира-элегія — 42. Вліяніе «Новой Элоизы» — 42. Вліяніе «Дельфины» — 42. Соціальное значеніе пушкинскаго романа — 42. Отношеніе критики къ роману — 43. Вопросъ о «народности» въ русской критикѣ — 43. Отзывъ Полевого — 43. Вопросъ о «байронизмѣ» въ романѣ — 43. Отзывъ Надеждина — 43. с) Михайловскій періодъ въ творчествѣ Пушкина — 43-58. Лирика этого періода — 43. «Желаніе славы» — 44. «Къ А. П. Кернъ» — 44. «Зимній вечеръ» — 44. Интересъ Пушкина къ народной поэзіи — 44. Интересъ Пушкина къ древнерусской письменности — 45. Интересъ Пушкина къ творчеству другихъ народовъ и эпохъ — 45. «Пророкъ» — 45. Широкое знакомство Пушкина съ иностранной литературой — 46. «Борисъ Годуновъ» — 46. Содержаніе — 46. а. Вступленіе. Отношеніе къ Борису знати — 46. Отношеніе народа къ избранію — 47. Рѣчь Бориса — 47. Ложь — основа жизненной трагедіи Бориса — 47. b. Главная часть. Отношеніе народа — 47. Монологъ Бориса — 48. Отношеніе бояръ къ Борису — 48. с. Заключеніе. Отношеніе народа — 48. Состояніе души Бориса — 48. Отношеніе народа къ вѣсти объ убіеніи дѣтей Бориса — 49. Вставные эпизоды — 49. Борисъ, какъ человѣкъ — 49. Борисъ, какъ правитель — 50. Борисъ, какъ преступникъ — 50. Причины паденія Бориса — 50. Василій Шуйскій — 51. Дмитрій Самозванецъ — 51. Происхожденіе драмы — 52. Вліяніе Шекспира — 52 (а. обрисовка характеровъ, b. «единства», с. смѣшеніе комическаго и трагическаго, d. введеніе массъ, многихъ дѣйствующихъ лицъ. Дробность дѣйствія, е. драма-хроника, f. естественность дѣйствія). Раевскій о драмѣ Пушкина — 53. Вліяніе Карамзина — 54. Пушкинъ, какъ историкъ — 54. Вліяніе произведеній древней письменности на драму — 55. Вліяніе псевдоклассиковъ-драматурговъ-- 55. «Athalie» Расина — 55. «Мораль» пушкинской драмы — 56. «Идейный преступникъ» — 57. Мораль драмы — 57. Отношеніе Пушкина къ своей драмѣ — 57. Независимость Пушкина, какъ писателя — 57. Особенности драмы Пушкина — 58. Отношеніе критики — 58.

    VIII *). Николаевскій періодъ русской литературы. 58—119Править

    {* В предыдущихъ частяхъ этой книги выяснены семи періодовъ исторіи русской литературы}

    Характеристика русскаго общества этой эпохи — 59. Либералы конца александровской эпохи — 59. Императоръ Николай I, какъ политическій дѣятель — 60. «Оффиціальная народность» — 60. Отношеніе массы русскаго общества къ политикѣ правительства — 60. Развитіе націонализма — законное историческое явленіе — 61. Смѣшеніе націонализма съ консерватизмомъ — 61. Особенности этого націонализма николаевской эпохи — 61. Оппозиція этому націонализму — 61. Политкка внутренняя и внѣшняя николаевской Россіи — 62. «Перевоспитаніе» русскаго общества — 62. Міровоззрѣніе русскихъ «націоналистовъ» — 62. Критика этого міросозерцанія — 63. Идейное содержаніе жизни передового русскаго общества въ эту эпоху — 64. Чаадаевъ — 64. Отношеніе массы русскаго общества къ «письмамъ» Чаадаева — 66. Апологія сумасшедшаго" — 66. Значеніе этихъ «писемъ» — 66. Отношеніе къ Чаадаеву его идейныхъ противниковъ — 66. Интересъ русскаго общества къ нѣмецкой философіи — 67. Шеллингь. Общій характеръ его философіи — 67. Взглядъ его на исторію — 68. Смыслъ прогресса — 68. Гегель — 68. «Міровой разумъ» — 68 «Все дѣйствительное разумно» — 69. Ученіе объ эволюціи — 69. Взглядъ его на исторію — 69. Эстетика Гегеля — 70. Вліяніе обоихъ философскихъ ученій на русское общество — 70. Кружокъ Станкевича — 70. Станкевичъ — 70. Герценъ о «гегеліанствѣ» русской молодежи — 70. Значеніе этого увлеченія философіей — 71. Герценъ и его друзья — 71. Сенъ-Симонъ и его ученіе — 71. Его послѣдователи — 72. Столкновеніе Герцена съ Бѣлинскимъ — 72. Славянофильство въ русскомъ обществѣ — 72. Исторія славянофильства — 73. Особенности этой теоріи — 73. Дѣятели этой группы — 73. Взглядъ ихъ на Петра и русскую исторію — 74. Идеалы славянофильства — 74. «Западничество» въ русскомъ обществѣ — 74. Критика славянофильства — 75. Критика современности — 75. d) Литературная дѣятельность Пушкина въ николаевскую впоху — 76-119. Его міросозерцаніе — 76. Отношеніе къ Николаю I — 76. Любовь Пушкина къ людямъ, какъ одно изъ основаній примиренія его съ жизнью — 77. Пушкинъ и «оффиціальная народность» — 77. «Клеветннкамъ Россіи» — 77. «Бородинская годовщина» — 78. Пушкинъ и Шеллингь — 78. Взгляды Пушкика на «поэзію» — 79. «Поэтъ» — 79. «Чернь» — 79. «Поэту» — 80. Самостоятельность Пушкина въ этихъ стихотвореніяхъ — 80. «Эхо» — 81. «Памятникъ» — 81. Реализмъ, какъ художественный пріемъ — 81. Лирика послѣдняго періода — 82. Элегіи — а. любовныя—82, b. взглядъ на жизнь — 82. «Въ началѣ жизни» — 83. «19 Октября 1836 г.» — 83. «Брожу ли я вдоль улицъ шумныхъ» — 84. «Безумныхъ лѣтъ угасшее веселье» — 84. Борьба и страданіе въ поэзіи Пушкина — 84. Свобода въ поэзіи Пушкина — 85. «Изъ VI Пиндемонте» — 85. Вліяніе древнерусской церковной поэзіи — 85. Античный міръ въ поэзіи Пушкина — 85. Восточная и западная поэзія въ творчествѣ Пушкина — 86. Русская природа въ творчествѣ Пушкина — 87. Народная поэзія въ творчествѣ Пушкина — 87. Вс. Миллеръ о «народничествѣ» Пушкина — 87. Обработка народныхъ сказокъ въ стихи — 88. Оригинальность стихотворныхъ размѣровъ въ «народныхъ» произведеніяхъ Пушкина — 88. Происхожденіе нѣкоторыхъ «народныхъ» произведеній Пушкина — 88. Работа Пушкина надъ своимъ языкомъ — 88. Эпическія произведенія Пушкина въ этотъ періодъ — 89. «Полтава» — 89. Мазепа — 89. Отношеніе Пушкина къ своему герою — 89. Петръ Великій — 90. Петръ, Карлъ и Мазепа — 91. Смыслъ поэмы — 91. Развѣнчиваніе личности въ поэмѣ — 92. Художественныя красоты поэмы — 92. Происхожденіе поэмы — 92. «Галубъ» — 92. Идея поэмы — 92. «Мѣдный всадникъ» — 93. Евгеній — жертва исторической необходимости — 93. Евгеній — представитель «захудалаго» дворянства — 94. Евгеній — славянофилъ — 94. Петрь Великій въ поэмѣ — 94. Происхожденіе поэмы — 95: Сравненіе этихъ поэмъ съ прежними — 95. Историческія повѣсти Пушкина — 95. Вліяніе Вальтеръ-Скотта — 95. Н. А. Котляревскій объ историческихъ повѣстяхъ Пушкина — 96. Историческая повѣсть на Западѣ — 96. Историческая повѣсть въ Россіи до Пушкина — 96. «Арапъ Петра Великаго» —97. Русское общество въ повѣсти — 97. Петрь Великій — 97. Арапъ-Ибрагамъ — 97. «Капитанская дочка» — 97. Русская жизнь и люди въ повѣсти — 97. Первая глава — «Дворянское гнѣздо» ХѴІІІ-го столѣтія — 98. Вторая глава — Оренбургскій край — 98. Третья глава — Бѣлогорская крѣпость — 98. Четвертая-шестая главы — Любовь Гринева — 98. Шестая-тринадцатая главы — «Пугачевщина» — 99. Четырнадцатая глава — развязка романа — 99. Старикъ Гриневъ — 99. Молодой Гриневъ —100. Ключевскій о героѣ повѣсти — 100. Старики Мироновы —101. Мироновъ —101. Иванъ Игнатьевичъ — 102. Василиса Григорьевна — 102. Маша Миронова —103. Сравненіе этой героини съ Татьяной — 104. Пугачевъ — 105. Хлопуша — 105. Швабринъ — 105. Императрица Екатерина — 106. Савельичъ — 106. Литературная исторія повѣсти —107. Вліяніе на повѣсть «Исторіи Пугачевскаго бунта» — 107. Литературныя вліянія на повѣсть — 108. Бытовые романы Пушкина — 108. «Дубровскій» — 108. Троекуровъ — 108. Старикъ Дубровскій — 108. Молодой Дубровскій — 108. Маша Троекурова — 109. «Повѣсти Бѣлкина» — 109. «Выстрѣлъ» — 109. «Метель» — 109. «Гробовщикъ» — 110. «Станціонный смотритель» — 110. «Барышня-крестьянка» — 110. «Исторія села Горохина» — 110. Драмы Пушкина — 110. «Скупой Рыцарь» — 111. Герой-психопатъ — 111. Манія величія — 111. Idee fixe — 111. Манія преслѣдованія — 111. «Поэзія золота» — 112. Альберъ — 112. Происхожденіе драмы — 112. «Моцартъ и Сальери» — 112. Типъ героя — 112. Сравненіе Сальери съ «скупымъ рыцаремъ» — 112. Сложность душевной борьбы Сальери — 114. Моцартъ — 114. Литературная исторія драмы — 114. «Каменный гость» — 114. Донъ-Жуанъ — 114. Отношеніе его къ женщинамъ — 115. «Поэзія любви» — 115. Отношеніе къ Донъ-Жуану —115. Couleur locale — 115. «Любовь» въ этой драмѣ — 115. Литературная исторія драмы — 115. «Пиръ во время чумы» — 116. «Русалка» — 116. Литературная исторія драмы — 116. Пушкинъ, какъ личность. Его откровенность — 116. Впечатлительность — 116. «Многогранность» его души — 116. Исторія его міросозерцанія — 116. Любовь къ людямъ — 117. Ширина этого чувства — 117. Любовь къ жизни — 117. Любовь къ свободѣ — 117. Любовь къ правдѣ — 117. «Свободомысліе» Пушкина — 118. Значеніе Пушкина — 118.

    Николай Васильевичъ Гоголь

    Біографія Гоголя — 120—138. Отецъ — 120. Мать — 120. Вліяніе малороссійской природы и народности — 121. Гоголь въ дѣтствѣ — 121. Гоголь въ Лицеѣ — 122. Меланхолія Гоголя и ея причины — 122. «Исканія правды» — 123. Гоголь — «загадочная натура» — 123. «Честолюбіе» Гоголя — 123. Мечты о «служеніи родинѣ» — 124. Лицейскія сочиненія Гоголя — 124. «Гансъ Кюхельгартенъ» — 124. Автобіографическій интересъ повѣсти — 124. Гоголь — романтикъ — 125. Гоголь въ Петербургѣ — 125. Первыя разочарованія — 125. Поѣздка Гоголя за границу — 126. Гоголь за границей — 126. Идеалы древней Руси и міросозерцаніе Гоголя — 127. Гоголь на службѣ — 127. «Вечера на хуторѣ близъ Диканьки» — 127. Работа Гоголя надъ повѣстями — 127. Гоголь въ апогеѣ славы — 128. Вліяніе Пушкина на — а) литературное, b) философское — и с) политическое развитіе Гоголя — 128. Блестящій періодъ творчества Гоголя — 129. Гоголь-профессоръ — 129. «Ревизоръ» — 130. Отношеніе Гоголя къ своему произведенію — 130. Объясненіе Гоголемъ смысла пьесы — 131. Гоголь за границей — 132. Жизнь въ Римѣ — 133. Отношеніе къ родинѣ — 133. «Мертвыя души» — 133. Болѣзнь Гоголя — 134. Смерть Пушкина — 134. Смерть Вьельгорскаго — 135. Лирическія мѣста 1-ой части; ихъ автобіографическое значеніе — 135. Гоголь въ Россіи — 135. Друзья Гоголя — 136. Отношеніе цензуры — 136. Болѣзнь Гоголя — 137. «Выбранныя мѣста изъ переписки» — 138. «Авторская исповѣдь» — 138. Смерть Гоголя — 138. Литературная дѣятельность Гоголя — 139—235. а) Первый періодъ литературной дѣятельности Гоголя — 139—187. "Гансъ Кюхельгартенъ — 139. Содержаніе — 139. Литературная исторія этого произведенія — 140. Недостатки его — 140. Вечера на хуторѣ близъ Диканьки — 141. Сочетаніе романтизма и реализма въ повѣстяхъ — 141. Романтическій элементъ; фантастика романтизма и реализма — 142 — а) комическое-фантастическое — 144, b) прекрасно-фантастическое — 144. с) ужасно-фантастическое — 145. «Дьяволъ» въ этихъ повѣстяхъ — 145. «Природа» въ повѣстяхъ — 146. «Веселый» пейзажъ — 146. «Мрачный» пейзажъ — 147. Особенность гоголевскихъ описаній природы — 147. «Любовь» въ повѣстяхъ—148. «Крестьяне» въ повѣстяхъ — 148. «Романтическое» и «реалистическое» міросозерцаніе — 148. «Романтическая» и «реалистическая» манера письма — 149. Реалистическій элементъ въ повѣстяхъ — 149. Малороссійская жизнь въ повѣстяхъ — 149. Простонародные типы въ повѣстяхъ — 150. Пожилыя женщины — 150. Молодежь въ повѣстяхъ — 151. «Иванъ Ѳедоровпчъ Шпонька» — 150. Содержаніе повѣсти. Герой — 151. Тетушка его — 152. Сторченко — 152. Значеніе повѣсти — 153. Отношеніе Гоголя къ крѣпостному праву — 153. Происхожденіе этихъ повѣстей — 153. Народный мистицизмъ — 154. Значеніе народной пѣсни для повѣстей — 155. Вліяніе легендъ на повѣсти — 155. Литературныя вліянія (иноземныя и русскія) — 156. Новалисъ. Гофманъ — 156. Жуковскій — 156. Марлинскій — 156. Пушкинъ — 156. Источники гоголевскаго реализма — 156. Квитка-Основьяненко 156. Нарѣжный — 157. Рылѣевъ — 157. Погодинъ — 157. Отношеніе русской публики и критики къ повѣстямъ — 158. Значеніе этихъ повѣстей въ исторіи русской литературы — 159. «Миргородъ» — 159. Отличіе повѣстей «Миргорода» отъ «Вечеровъ» — 160. «Вій» — 160. а) Романтическій элементъ въ «Віи» — 160. b) Реалистическій элементъ въ повѣсти — 161. Хома Брутъ — 162. Литературная исторія этого типа — 162. Другіе герои повѣсти — 163. Психологія въ повѣсти — 163. «Старосвѣтскіе помѣщики» — 163. Жизнь героевъ повѣсти — 163. Безсодержательность этой жизни — 163. «Незаконность» этой жизни — 164. Простота и чистота этой жизни — 164. Отсутствіе въ ней «любви къ людямъ» — 164. «Темнота» этой жизни — 164. Личныя причины симпатій Гоголя къ героямъ повѣсти — 165. Осужденіе этой жизни Гоголемъ — 165. Отношеніе Гоголя къ крѣпостному праву въ повѣсти — 165. Идейные недостатки повѣсти — 165. Всесторонность въ изображеніи жизни героевъ — 166. Литературная исторія повѣсти — 166. Происхожденіе повѣсти — 166. "Повѣсть о томъ, какъ поссорились Иванъ Ивановичъ съ Иваномъ Никифоровичемъ —167. Жизнь уѣзднаго города временъ Гоголя — 167. Безсодержательность этой жизни — 167. Разсказчикъ — 168. Иванъ Ивановичъ; его характеристика — а) какимъ онъ казался жителямъ Миргорода — 169. «Богомольность» и «доброта» его — 169. Человѣкъ «приличій», душа общества — 169. Отношеніе Ивана Ивановича къ себѣ — 169. b) «дѣйствительный» Иванъ Ивановичъ — 170. Иванъ Никифоровичъ — а) какимъ онъ казался жителяігь Миргорода — 170. «Хорошій человѣкъ» — 170. b) «дѣйствительный» Иванъ Никифоровичъ — 170. Судья — 170. Городничій — 170. Жизнь города — 170. Сравненіе этой повѣсти съ «Старосвѣтскими помѣщиками» — 171. Гуманность Гоголя въ этой повѣсти — 171. Литературная исторія повѣсти — 171. «Два Ивана» — повѣсть Нарѣжнаго — 171. «Тарасъ Бульба». Отношеніе Гоголя къ этому сюжету — 172. Гоголь, какъ историкъ — 172. Историческія ошибки Гоголя въ этой повѣсти — 173. Малороссійское казачество — 173. Разносторонность его жизни — 174. Свобода этой жизни — 174. Отношеніе казаковъ къ семьѣ — 174. Ихъ идеалы — 174. Патріотизмъ — 174. Національныя черты казаковъ въ герояхъ другихъ повѣстей Гоголя — 174. Характеристика Тараса — 174. Бульба-семьянинъ: а) Отношеніе его къ женѣ — 174. b) Отношеніе къ дѣтямъ — 175. Бульба, какъ военачальникъ, дипломатъ, товарищъ — 175. Бульба, какъ человѣкъ — 175. Остапъ — 176. Андрій — 176. Соединеніе въ повѣсти романтизма и реализма — 176 — а) романтизмъ — 176. b) реализмъ — 177. Литературная исторія повѣсти — 177. Интересъ Гоголя къ исторіи Малороссіи — 177. Интересъ Гоголя къ народнымъ пѣснямъ — 177. Отраженіе этихъ пѣсенъ въ повѣсти Гоголя — 178. Вліяніе исторіи на повѣсть — 178. «Славянофильство» въ повѣсти — 179. Вальтеръ-Скоттъ и европейскій историческій романъ — 178. Предшественники Гоголя въ созданіи русскаго историческаго романа — 179. Нарѣжный — 179. Марлинскій — 179. Загоскинъ — 179. Лажечниковъ — 179. Отношеніе «Тараса Бульбы» къ предшествующимъ произведеніямъ этого рода — 179. «Арабески» — 179. Статьи «Арабесокъ» эстетическаго содержанія — 180. Статьи «Арабесокъ» историческаго содержанія — 181. Взглядъ Гоголя на значеніе поэта — 181. Гоголь о малороссійскихъ пѣсНяхъ —182. Гоголь объ исторіи Малороссіи — 182. Гоголь о Пушкинѣ — 182. Гоголь о реализмѣ — 182. Беллетристическія статьи въ «Арабескахъ» — 183. «Портретъ» — 184. «Чистое искусство» — 184. Взглядъ Гоголя на сущность и предѣлы художественнаго реализма — 184. Религіозное значеніе искусства — 184. Литературная исторія повѣсти — 185. «Невскій проспектъ» — 185. «Записки сумасшедшаго» — 185. Поприщинъ — 185. Проблески общественной сатиры въ «Запискахъ» — 186. Сопоставленіе Поприщина съ Евгеніемь ("Мѣдный Всадникъ) — 186. Отношеніе критики къ «Миргороду» и «Арабескамъ» — 186. Булгаринъ — 186. Шевыревъ — 186. Бѣлинскій — 186. Значепіе критики Бѣлинскаго для Гоголя — 187. b) Второй періодъ дѣятельности Гоголя — 187—217. Интересъ Гоголя къ театральному дѣлу — 187. Значеніе Гоголя въ исторіи русскаго театра — 187. «Игроки» — 188. «Женитьба» — 188. Кочкаревъ — 189. Подколесинъ — 189. Агафья Тихоновна — 189. Положительныя лица комедіи — 189. Отношеніе критики — 189. Н. А. Котляревскій объ «общечеловѣчности» типовъ этой комедіи — 189. Отношеніе Гоголя къ своей комедіи — 190. Значеніе этой комедіи — 190. Попытка Гоголя создать обличительную комедію съ общественнымъ содержаніемъ — 190. «Владиміръ 3-ей степени» — 190. Значеніе первыхъ драматическихъ опытовъ Гоголя — 191. Общественное значеніе комедіи Гоголя — 191. Гоголь о русской «народной» комедіи — 191. Гоголь о «смѣхѣ» — 192. Основная идея комедіи «Ревизоръ». Какъ ее понималъ Гоголь — 192. Аллегорическое значеніе комедіи — 193. Затруднительное значеніе критики при опредѣленіи идеи комедіи — 193. «Темное царство» въ комедіи — 194. Герои комедіи — 194. Городничій — 194. Чиновникъ-хищникъ — 194. Его самовластіе — 195. Его практическая сметка — 195. Его «двоевѣріе» — 195. Жена городничаго — 195. Дочь — 195. Его хвастовство — 196. Фантазія — 196. Тщеславіе и самодовольство — 196. Безполезность — 196. Легкомысліе — 196. Психологическая ошибка чиновниковъ города — 196. Судья — 196. Попечитель богоугодныхъ заведеній — 196. Добчинскій и Бобчинскій — 196. Осипъ — 197. Русская комедія до Гоголя — 197. Комедіи Гоголя въ форяальнош, отношеніи — 198. Комедіи Гоголя въ идейномъ отношеніи — 199 Сравненіе комедій Гоголя съ современными ей пьесами — 199. «Пріѣзжій изъ столицы», комедія Основьяненко и значеніе этой пьесы для «Ревизора» — 199. Отношеніе русской критики къ «Ревизору» — 200. Кн. Вяземскій о «Ревизорѣ» — 200. Бѣлинскій — 201. Гоголь о «Ревизорѣ» — 201. «Театральный разъѣздъ» — 202. Гоголь о «смѣхѣ» — 202. Историко литературное значеніе «Ревизора» — 202. Повѣсти послѣдняго періода. «Шинель» — 203. Основная идея повѣсти — 203. Характеристика героя повѣсти — 203. Отношеніе Гоголя къ герою повѣсти — 203. Художественная цѣнность повѣсти — 204. Другія дѣйствующія лица въ повѣсти — 205. Литературная исторія повѣсти — 206. Предшественники Гоголя въ изображеніи «маленькихъ людей» — 206. Значеніе этой повѣсти для послѣдующей русской литературы — 206. Основная идея «Мертвыхъ Душъ» — а) съ точки зрѣнія Гоголя — 207. b) съ точки зрѣнія критики — 209. Характеристика Чичикова, исторія его души и идеаловъ — 209. Дѣтство — 210. Недовольство дѣйствительностью — 210. «Деньги» въ жизни — 210. «Карьера» — 210. Отношеніе къ людямъ. Постепенное расширеніе идеаловъ Чичикова — 210. Пути къ этимъ идеаламъ — 211. Сила воли Чичикова — 211. Умъ — 211. Наклонности къ поэзіи — 211. Чичиковъ съ людьми — 211. Отношеніе Чичикова къ самому себѣ — 212. «Мелочность» Чичикова — 212. «Сострадательность» — 212. Сложность его натуры — 213. Оригинальность ума Чичвкова — 213. Другія дѣйствующія лица въ поамѣ — 213. Собакевичъ — 213. Коробочка — 214. Плюшкинъ — 214. «Плюшкинъ» и «Скупой Рыцарь» — 215. Маниловъ; историческое значеніе этого типа — 215. Ноздревъ — 216. с) Третій періодъ дѣятельности Гоголя — 217—236. Идея второй части «Мертвыхъ Душъ» — 217. Значеніе второй части для исторіи русской литературы — 217. Идеалы общественной жизни во второй части — 218. «Апоѳеозъ труда» — 218. Исканіе Гоголемъ «русскаго человѣка» — 219. Тентетниковъ — 219. Костанжогло — 220. Муразовъ — 220. Пѣтухъ — 220. Хлобуевъ — 221. Кошкаревъ — 221. Ширина гоголевскихъ типовъ — 221. Ихъ общечеловѣческое значеніе — 221. Чичиковъ — 221. Коробочка — 221. Ноздревъ; Тентетниковъ — 221. Психологія губернскаго города — 222. Психологія животныхъ — 222. «Описанія» въ «Мервыхъ Душахъ» — 223. «Реализмъ Мертвыхъ Душъ» — 223. Отношеніе Гоголя къ реализму — 224. Лирическія отступленія въ поэмѣ — 224. Литературная исторія поэмы — а) юморъ — 225. b) форма — 225. Реализмъ предшествующихъ Гоголю и современныхъ ему писателей — 226. Пушкинъ — 226. Марлинскій — 226. Лермонтовъ; Герценъ; Одоевскій; Сологубъ; Загоскинъ; Даль; Гребенка; Основьяненко; Полевой; Павловъ; Булгаринъ; Сенковскій; Погодинъ — 226. Н. А. Котляревскій о реализмѣ «Мертвыхъ Душъ» — 227. Русская хритика о «Мертвыхь Душахъ» — 228. Булгаринъ — 228; Сенковскій — 228. Полевой — 228. Шевыревъ — 228. Аксаковъ — 228. Бѣлинскій — 228. «Выбранныя мѣста изъ переписки съ друзьями» — 229. Содержаніе — 230. Патріархальный складъ государственной жизни — 230. Помѣщикъ-дворянинъ, его значеніе въ государствѣ — 230. Апоѳеозъ «труда» и работы надъ «землей» — 230. Русское общество въ пониманіи Гоголя — 231. Мысли Гоголя о значеніи церковной поэзіи для поэзіи новой русской — 231. Отношеніе Европы и Россіи — 231. Разнообразіе тона и стиля «писемъ» — 232. Отношеніе русскаго общества къ этому произведенію — 232. «Авторская исповѣдь» — 233. Гоголь, какъ личность; трагедія его жизни — 233. Трагедія Гоголя, какъ писателя — 233. Проф. Д. Н. Овсяннико-Куликовскій о характерныхъ особенностяхъ таланта Гоголя — 234. Пушкинъ и Гоголь — 234. Историческое значеніе Гоголя; выводы — 235.

    Виссаріонъ Григорьевичъ Бѣлинскій

    Біографія его — 237—245. Отецъ его — 237. Мать — 237. Дѣтство Бѣлинскаго — 237. Литературные вкусы Бѣлинскаго въ юности — 237. Бѣлинскій въ университетѣ — 238. Драма его «Дмитрій Калининъ» — 238. Кружокъ Станкевича — 238. Первые литературные опыты — 238. Значеніе кружка Станкевича въ жизни Бѣлинскаго — 238. Вліяніе нѣмецкой философіи на убѣжденія Бѣлинскаго — 239. «Все дѣйствительное разумно» — 240. «Чистое искусСТВО -- 240. Журнальная дѣятельность Бѣлинскаго — 240. Вліяніе Герцена на міросозерцаніе Бѣлинскаго — 241. Бѣлинскій въ Петербургѣ — 241. Новые идеалы Бѣлинскаго — 241. Бѣлинскій о перемѣнахъ своего міросозерцанія — 242.Требованія, предъявляемыя имъ теперь къ литературѣ — 242. Отношеніе къ Пушкину — 242. „Фанатизмъ“ Бѣлинскаго — 243. Бѣлинскій — въ интимномъ кругу друзей — 243. Бѣлинскій и славянофилы — 243. Бѣлинскій и „русская народность“ — 243. Успѣхъ Бѣлинскаго въ средѣ читателей — 244. „Современникъ“ — 244. Бѣлинскій за границей — 244. Болѣзнь и смерть — 245. Личность Бѣлинскаго — 245. Литературная дѣятельность Бѣлинскаго — 245—255. а) Первый періодь — 245—347. Надеждинъ и „скептическая“ школа въ Московскомъ университетѣ — 245. „Скептицизмъ“ въ литературѣ — 245. Литературныя мечтанія — 246. Опредѣленіе понятія „литература“ — 246. Опредѣленіе „народности“ — 246. Скептицизмъ Бѣлинскаго — 246. Манера письма — 247. Другія статьи этого періода — 247. Бѣлинскій о Гоголѣ — 247. b) Второй періодъ литературной дѣятельности Бѣлинскаго — 247—361. Вліяніе Гегеля. „Менцель критикъ Гете“ — 248. „Очерки бородинскаго сраженія“ — 249. „Горе отъ ума“. Опредѣленіе „дѣйствительности“ — 249. Опредѣленіе „русской народности“ — 250. Взглядъ на русскую исторію и литературу — 251. Взглядъ на Пушкина — 251. с) Третій періодъ дѣятельности Бѣлинскаго — 351—355. Взглядъ Бѣлинскаго на смыслъ литературы — 252. Значеніе писателя — 252. Критика „историческая“ — 252. Взглядъ на Пушкина — 252. Взглядъ на народную поазію — 252. Разнообразіе и пестрота содержанія сочиненій Бѣлинскаго — 253. Страстность статей Бѣлинскаго — 253. Акад. А. Н. Ждановъ о Бѣлинскомъ — 254. Русская критика до Бѣлинскаго — 254. Псевдо-классики и романтики — 254. Полевой-романтикъ — 254. Историческое значеніе Бѣлинскаго; выводы — 254. Заключеніе: Гоголь, Бѣлинскій и Пушкинъ — 255.

    Пушкинъ въ александровскую эпоху.Править

    Сложность общественной жизни русскаго общества въ александровскую эпоху.

    Во второй части моей „Исторіи русской словесности“ (стр. 187—193) я сдѣлалъ характеристику того любопытнаго времени, лучшимъ выразителемъ котораго былъ у насъ Пушкинъ. Я отмѣтилъ сложность культурной жизни этой эпохи, указавъ на пестроту ея общественныхъ настроеній, на разнообразіе интересовъ тогдашняго общества, --разнообразіе, доходившее до разительныхъ противорѣчій. Яснѣе всего эти противорѣчія сказались на личности самого Александра I: начавъ съ рѣчей о конституціи, онъ кончилъ тѣмъ, что отдалъ Россію въ руки Аракчеева, Магницкаго, Рунича и Фотія. Подобныя противорѣчія наблюдаются и въ русскомъ обществѣ: рядомъ съ консерватизмомъ Карамзина („Записка о древней и новой Россіи“, „Исторія Государства Россійскаго“) и его идеализаціей Московской Руси --развиваются и зрѣютъ либеральныя мечты русскихъ конституціоналистовъ, разбившіяся 14 декабря 1825 года о крѣпкіе устои самодержавія. На ряду съ интересами политическими въ тогдашнемъ обществѣ сильны были (особенно, подъ конецъ царствованія Аіександра I) интересы религіозные, выразившіеся, между прочимъ, въ усиленіи мистицизма (секты, масонство) — и, наконецъ, стали уже ясно опредѣляться интересы философскіе (вліянія нѣмецкой идеалистической философіи Шеллинга и Гегеля).

    Сложность литературной жизни.

    Въ области литературной надо отмѣтить такое же существованіе въ одно время самыхъ различныхъ настроеній. Вслѣдъ за крайнимъ индивидуализмомъ оптимиста-Жуковскаго, который не признавалъ никакихъ общественныхъ интересовъ и сосредоточился исключительно на созерцаніи своей „прекрасной души“, намѣчается такая-же индивидуалистическая лирика, но пессимистическая (Боратынскій) и, въ то же время, расцвѣтаетъ направленіе чисто-эстетическое (Батюшковъ), которое также было чуждо всякой политики и признавало чистую красоту единственнымъ содержаніемъ поэзіи. Въ то же время и политическія настроенія эпохи нашли себѣ выраженіе въ лирикѣ Рылѣева, Одоевскаго и др. Реалистическое направленіе выразилось въ творчествѣ Крылова и Грибоѣдова; народническое, намѣченное еще ХѴIII-ымъ вѣкомъ, тоже развивалось, захватывало дѣятельность почти всѣхъ тогдашнихъ писателей, --крупныхъ и мелкихъ, старыхъ и молодыхъ, но не находило себѣ еще яркаго выразителя.

    Пушкинъ -- итогъ всей предшествовавшей русской литературной жизни.

    Пушкинъ былъ любопытнымъ итогомъ всѣхъ этихъ „направленій“: въ теченіе недолгой своей литературной дѣятельности онъ, начавъ съ псевдоклассгщизма, перешелъ къ романтизму и кончилъ реализмомъ и народничествомъ. Онъ былъ и индивидуалистомъ, который живетъ только интересами своей души, былъ и скорбникомъ-пессимистомъ, былъ и эстетикомъ-„жрецомъ“, служителемъ „чистой красоты“, былъ и политикомъ-судьей русской тогдашней жизни… И не только настроенія изящной литературы XVIII—начало ХІХ-го вѣка были имъ пережиты, — ему болѣе, чѣмъ кому-либо изъ его предшественниковъ, удалось понять и выразить въ своемъ творчествѣ духъ древней Руси и идеалы простого русскаго народа. Вотъ почему все это заставляетъ видѣть въ Пушкинѣ итогъ всей русской литературы, не только новой, но и древней и даже народной словесности (см. 1 стр. I т. 1-го вып. моей „Исторіи русской словесности“). Оттого извѣстное изреченіе Герцена: „Петръ Великій бросилъ вызовъ Россіи и она отвѣтила ему Пушкинымъ“ — далеко не охватываетъ всего содержанія пушкинскаго творчества.

    Біографія Пушкина. Отецъ и мать.

    Александръ Сергѣевичъ Пушкинъ родился 26 мая 1799 года, въ достаточной дворянской семьѣ. Воспитанія дома онъ не получилъ хорошаго. Отецъ его былъ пустой свѣтскій человѣкъ, — актеръ-любитель, охотникъ разсказывать анекдоты и собирать сплетни; онъ гордился своей славой остряка, умѣвшаго сочинять каламбуры и экспромты. До старости онъ остался эгоистомъ, которому до семьи дѣла никакого не было. Жена его тоже жила только интересами свѣтской жизни. Какъ мужъ, она не занималась ни хозяйствомъ, ни дѣтьми. Но, кромѣ того, она была вспыльчива и несправедлива, — такъ, напримѣръ, она съ ранняго дѣтства не взлюбила будущаго поэта — и эта „нелюбовь“ сохранилась y нея навсегда. Домъ Пушкиныхъ представлялъ собой вѣчную толчею, — они были друзьями всей Москвы, и двери ихъ квартиры были открыты для всѣхъ, --„для званыхъ и незваныхъ, особенно изъ иностранныхъ“. Вѣчно запутанные въ долгахъ, они являли собою примѣръ полной безалаберности.

    Литературныя вліянія въ дѣтствѣ на поэта. Вліяніе няни.

    Свѣтлой чертой С. Л. Пушкина была любовь къ литературѣ, — y него была богатая библіотека, составленная изъ французскихъ и русскихъ писателей XVIII в. Эта библіотека въ жизни его знаменитаго сына сыграла большую роль: благодаря ей, онъ, еще ребенкомъ, познакомился съ литературой XVIII в. и рано взялся за перо: еще въ родительскомъ домѣ началъ онъ сочинять подражанія Мольеру и Вольтеру. Но особенно увлекала его „легкая поэзія“ французовъ, съ ея жизнерадостными настроеніями, веселымъ, не всегда приличнымъ содержаніемъ. Обладая съ дѣтства феноменальной памятью, Пушкинъ „выучилъ наизусть“ всю эту литературу, — оттого такъ сильны были ея вліянія на первыхъ опытахъ его собственнаго творчества. Познакомился Пушкинъ и съ произведеніями русскихъ писателей; нѣкоторыхъ онъ узналъ даже лично: И. И. Дмитріевъ, Н. М. Карамзинъ, В. А. Жуковскій посѣщали домъ его отца. Но не только съ книгами знакомился A. C. Пушкинъ, — его няня Арина Родіоновна разсказывала ему народныя сказки, пѣла пѣсни; она была хорошимъ знатокомъ пословицъ, прибаутокъ и сумѣла заинтересовать мальчика народной поэзіей, заставила его полюбить съ дѣтства народное творчество. Она привязалась къ забытому, нелюбимому ребенку и согрѣла его маленькое отзывчивое сердце своей любовью, спасла это сердце отъ ранняго холода и озлобленія. Сроднивъ его съ простонародной поэзіей, она защитила душу мальчика отъ того презрѣнія къ родинѣ, которое было присуще многимъ людямъ того времени[1] и которое было результатомъ нерусскаго воспитанія нашего дворянства. На всю жизнь сохранилъ поэтъ благодарность къ своей старой нянѣ. Зато француженки-гувернантки и французы-гувернеры совсѣмъ не сумѣли овладѣть его „неуимчивой“ натурой: и вотъ, не зная родительской любви, почти не вѣдая надъ собой контроля, онъ росъ свободно и безпорядочно.

    Пушкинъ въ лицеѣ.

    Въ 1811-омъ году родители помѣстили его въ царскосельскій лицей, тогда только что открытый. Здѣсь Пушкинъ занимался неровно, — только тѣмъ, что его интересовало; педагогическимъ вліяніямъ своихъ лицейскихъ наставниковъ онъ совсѣмъ не поддался. Съ товарищами y него отношенія были тоже непрочныя. Вспыльчивый, неровный въ обращеніи, то назойливый, то обидчивый — онъ для многихъ изъ нихъ остался навсегда человѣкомъ непонятымъ. Сблизился онъ только съ Пущинымъ и Дельвигомъ, которые сумѣли подъ несимпатичной оболочкой открыть его любящее сердце. Они привязались къ нему, и онъ на ихъ чувства отвѣтилъ такой-же неизмѣнной любовью.

    Литературныя интересы лицеистовъ.

    Особенное значеніе имѣлъ для Пушкина лицей въ томъ отношеніи, что здѣсь окончательно сложились его литературные вкусы: онъ сдѣлался центромъ литературнаго кружка тѣхъ товарищей, которые, какъ и онъ, пописывали стишки. Молодые поэты издавали и свои рукописные журналы. Чтеніе тоже процвѣтало въ лицеѣ. Лицеисты выписывали всѣ лучшіе тогдашніе журналы и слѣдили за русской и иностранной литературой. Впрочемъ, Пушкинъ остался вѣренъ той „легкой“ французской поэзіи, съ главными произведеніями которой онъ ознакомился еще дома. Вотъ почему и первые литературные опыты его почти всѣ носятъ слѣды вліяній этой фривольной поэзіи.

    Вліяніе Чаадаева.

    Пользуяеь „свободой“ лицейской жизни, Пушкинъ часто посѣщалъ общество царскосельскихъ гусаровъ. Здѣсь онъ сблизился съ Нащокинынъ и Каверинымъ, — съ ними онъ кутилъ и повѣсничалъ; въ обществѣ гусаровъ подружился онъ и съ Чаадаевымъ. Этотъ образованный человѣкъ, „философъ-трезвенникъ“, въ веселомъ обществѣ гусаровъ былъ „загадкой“. Пушкинъ заинтересовался внъ, и многіе вечера провелъ въ его кабинетѣ, слушая либеральныя рѣчи этого „мудреца-мечтателя“. Можно думать, что либерализмъ Чаадаева былъ чисто-теоретическимъ, оторваннымъ отъ жизни, — тѣмъ не менѣе, онъ плѣнилъ Пушкина. Подъ вліяніемъ его, Пушкинъ сталъ думать о тонъ, чтобы „отчизнѣ посвятить души высокіе порывы“, онъ сталъ мечтать, что наступитъ время, когда „заря плѣнительнаго счастья“ разгорится на родинѣ и воцарится „святая вольность“. Вѣроятно, въ такомъ же либеральномъ духѣ были бесѣды Пушкина и съ Пущинымъ, который, еще лицеистомъ, сблизился съ будущими декабристами.

    Вліяніе Жуковскаго.

    Въ другомъ направленіи вліялъ на Пушкина Жуковскій. Его прекрасная, „кристальная“, свѣтлая душа дѣйствовала на мятежное, горячее сердце поэта успокаивающимъ образомъ; она просвѣтляла его и воодушевляла къ высокому и прекрасному. Самъ Пушкинъ признавалъ, что нѣжный голосъ „пѣвца Свѣтланы“ обладалъ способностью „утѣшать“ его „безмолвную печаль“, a иногда его, слишкомъ „шумную, рѣзвую, радость“ смирялъ первой неясной „думой“.

    Жуковскій имѣлъ вліяніе не только на его сердце, но и на творчество, — онъ ввелъ Пушкина въ интересы молодыхъ передовыхъ писателей, сгруппировавшихся въ „Арзамасѣ“, — этимъ онъ помогъ Пушкину скорѣе отдѣлаться отъ французскихъ псевдоклассическихъ вліяній.

    Впечатлѣніе отъ войнъ 1812—1814 г.

    Къ событіянъ этой эпохи, отразившимся на творчествѣ Пушкина, надо отнести также войну 1812 года. Лицеисты провожали войска, уходившія на на войну, и въ 1814 году встрѣчали ихъ побѣдоносное возвращеніе; императоръ Александръ, „спаситель Россіи и всей Европы“, вызывалъ въ ихъ впечатлвтельной юной средѣ благоговѣніе.

    Настроенія Пушкина въ лицеѣ.

    Въ личной жизни Пушкина событіями были различныя сердечныя увлеченія, самыя разнообразныя, — отъ мимолетныхъ, легкомысленныхъ — до болѣе глубокихъ, которыя приводили жизнерадостнаго лицеиста-поэта въ настроенія то радостныя, то элегическія, то даже пессимистическія.

    Окончаніе лицея.

    Въ 1817 г. 9-го іюня онъ кончилъ лицей и вступилъ въ свѣтъ. Для жизни онъ былъ такъ же мало подготовленъ, какъ и тогда, когда изъ родительскаго дома вступалъ въ стѣны лицея: онъ оставался такимъ же неуравновѣшеннымъ человѣкомъ, отзывчивымъ, впечатлительвымъ, равно способнымъ на добро и на зло, — все подъ вліяніемъ „минуты“.

    Настроенія русскаго общества той поры. Пушкинъ въ обществѣ. Ссылка поэта.

    Русское общество этой поры жило самыми пестрыми впечатлѣніями: теперь надвигалась уже реакція, но значительная часть общества жило еще либеральными мечтами первыхъ дней александровскаго царствованія, --къ тому же общество было еще взволновано патріотическимъ подъемомъ 1812 года. Эта несогласованность настроеній уже выразилась въ столкновеніяхъ правительства и общества. Въ литературѣ обозначилась такая же борьба между консерватизмомъ „Бесѣды“ и либерализмомъ „Арзамаса“. Кромѣ того, въ широкихъ кругахъ русскаго общества царилъ самый беззаботный разгулъ. Пушкинъ всей головой окунулся въ политическій и литературный либерализмъ эпохи и въ то же время, съ увлеченіемъ отдался свободной жизни тогдашней „золотой молодежи“. Поэтъ точно старался обогатить себя самыми сильными и разнообразными впечатлѣніями. Въ его творчествѣ замѣчаемъ мы полное отраженіе его тогдашнихъ интересовъ: онъ разбрасываетъ злыя эпиграммы и памфлеты на тѣхъ дѣятелей, которые примкнули къ реакціи, онъ борется, вмѣстѣ съ арзамасцами, противъ членовъ „Бесѣды“ — онъ воспѣваетъ въ своихъ стихахъ разгулъ, беззаботное веселье и легкомысленныхъ красавицъ. И, рядомъ съ этими гимнами въ честь радостей жизни, онъ знаетъ и грустныя чувства: какое-то „чистое“ увлеченіе отравило его жизнерадостность… Впрочемъ, такія увлеченія недолго имъ владѣли, --налетали мятежныя страсти, и онъ отдавался имъ всецѣло, легко забывая свою чистую любовь. Тогда онъ, не безъ задора, говоритъ о своемъ презрѣніи къ „черни“, понимая подъ этимъ словомъ людей, не одобряющихъ его эпикуреизма, — людей, скованныхъ благоразуміемъ, или приличіямъ. Юноша-поэтъ скоро угорѣлъ въ чаду такой жизни и утомился. Ссылка подошла кстати: за свое свободное поведеніе — онъ былъ принужденъ оставить столицу. Заступничество Карамзина, Жуковскаго, Энгельгардта (бывшаго директора Лицея) сдѣлали то, что „сѣверъ“ (Сибирь, или Соловки) замѣненъ былъ ему „югомъ“, --и Пушкинъ былъ отправленъ въ Екатеринославъ служить подъ начало генерала Инзова.

    Пушкинъ на югѣ. Кавказъ и Крымъ.

    Пріѣхавъ на мѣсто новаго служенія, онъ сейчасъ же захворалъ. Мимоѣздомъ посѣтилъ его Н. Н. Раевскій, знавшій его по Царскому Селу. Онъ ѣхалъ съ семействомъ на Кавказъ и пригласвлъ съ собою А. С. Пушкина. Инзовъ отпустилъ его, и поэтъ отправился на Кавказъ. Раевскіе быля людьми передовыми, хорошо образованными; они сердечно отнеслись къ Пушкину, и въ ихъ кругу поэтъ отдыхалъ душой послѣ пережитыхъ треволненій. Онъ наслаждался природой Кавказа и внимательно присматривался къ жизни казаковъ[2]. Съ Кавказа они перебрались въ Крымъ, въ Гурзуфъ. Здѣсь онъ интересуется татарами, ихъ пѣснями и, подражая имъ, сочиняетъ пѣсню татаръ въ „Бахч. Фонтанѣ“. Изъ Крыма Раевскіе отправились въ свое имѣніе Каменку, a Пушкинъ — въ Бессарабію. Пользуясь добротой своего начальника, онъ не разъ посѣщалъ Раевскихъ въ ихъ имѣніи. Здѣсь онъ встрѣтился съ нѣкоторыми будущими декабристами и принималъ участіе въ ихъ политическихъ бесѣдахъ.

    Кишиневъ. "Міровая тоска" Пушкина.

    Службой Инзовъ Пушкина не обременялъ, и поэту много свободнаго времени оставалось въ Кишиневѣ. Мѣстное общество не отличалось культурностью, и Пушкинъ повелъ себя по отношенію къ нему вызывающе — высмѣивалъ мѣстную знать, дрался нѣсколько разъ на дуэли. Въ низкой средѣ Кишинева онъ опять отдается низменнымъ интересамъ: угаръ петербургской жизни на него налетѣлъ еще разъ. Впрочемъ, онъ теперь не отдается ему всецѣло, — онъ много читаетъ, стараясь чтеніемъ восполнить пробѣлы своего образованія. Кромѣ того, онъ сближается съ нѣкоторыми передовыми офицерами южной арміи. Интересовался онъ также мѣстными нравами и обычаями, записывалъ пѣсни и сказанія; одно время увлекался онъ греческимъ возстаніемъ. Но все это не заполняло его души, и онъ здѣсь, на югѣ, скоро узналъ приступы „міровой тоски“, — того чувства, которое прошлось по всему европейскому обществу, выразившись въ поэзіи Шатобріана, Байрона и иногихъ другихъ большихъ и малыхъ „скорбниковъ“. Ихъ вліянію поддался и Пушкинъ, и въ творчествѣ его за эту эпоху замѣтно вліяніе обоихъ этихъ пѣвцовъ „разочарованія“.

    Одесса. Столкновенія съ Воронцовымъ.

    Истомившись въ полудикомъ Кишиневѣ, Пушкинъ перебрался въ Одессу служить подъ начало гр. Воронцова. На первыхъ порахъ жизнь въ шумной европейской Одессѣ плѣнила его, — онъ посѣщаетъ театры, завязываетъ знакомства, увлекается мѣстными красавицами, особенно г-жей Ризничъ. Но вскорѣ здѣсь его встрѣтили новыя непріятности: онъ не поладилъ со своимъ начальникомъ гр. Воронцовымъ, который требовалъ отъ подчиненныхъ исполнительности и корректности, — и тѣмъ, и другимъ Пушкинъ никогда не отличался; да, кромѣ того, онъ былъ избалованъ полной свободой, предоставленной ему въ Кишиневѣ Инзовымъ. Къ тому жe Пушкинъ влюбился въ жену гр. Воровцова, и, кажется, встрѣтилъ взаимность. Хотя это было и вполнѣ чистое, возвышенное чувство, но, конечно, оно могло только ухудшить отношенія между гр. Воронцовымъ и поэтомъ. Оскорбленный презрительнымъ отвошеніемъ графа, пренебреженіемъ къ его литературной славѣ, Пушкинъ пересталъ стѣсняться даже въ дѣловыхъ сношеніяхъ съ начальствомъ. Тогда гр. Воронцовъ попросилъ убрать поэта изъ Одессы на сѣверъ. Это сдѣлать было рѣшено въ Петербургѣ еще до полученія просьбы гр. Воронцова, такъ какъ въ руки московской полиціи попало письмо, въ которомъ поэтъ писалъ, что беретъ уроки атеизма»… Въ дни, когда высшіе круги русскаго общества отличались религіозностью, такое заявленіе поэта сочтено было, конечно, преступленіемъ, — и въ 1824 году онъ былъ отозванъ изъ Одессы и поселенъ въ имѣніи отца, селѣ Михайловскомъ Псковской губерніи.

    Пушкинъ въ с. Михайловскомъ.

    На первыхъ порахъ здѣсь, въ деревенскомъ затишьи, поэтъ тосковалъ страшно, --его тянуло на югъ, гдѣ и природа такъ прекрасна, и гдѣ остались дорогія его сердцу существа.

    Но вскорѣ Пушкинъ обжился въ деревнѣ, сталъ посѣщать сосѣдей, особенно сблизился съ Осиповой, ея дочерьми и сыномъ, студентомъ Дерптскаго увиверситета. Въ деревнѣ продолжалъ онъ заниматься самообразованіемъ, — рѣдкое письмо его не заключаетъ въ себѣ просьбы прислать ему книгъ. Онъ перечиталъ въ это время много произведеній иностранной литературы, слѣдилъ внимательно за современной русской, изучилъ русскую исторію, познакомился съ русскими лѣтописями. Къ этому времени относится увлеченіе его Шекспиромъ, Вальтеръ-Скоттомъ и народной русской поэзіей. Особенно помогла ему въ этомъ отношеніи старушка-няня, съ которою ему пришлось коротать вдвоемъ долгіе зимніе вечера. Она пересказывала ему сказки и пѣла пѣсни, которыя когда-то онъ слышалъ отъ нея въ дѣтствѣ. Конечно, теперь онъ отнесся серьезнѣе, чѣмъ въ дѣтствѣ, къ народной поэзіи, и самъ сталъ собирать и записывать народныя произведенія и всматриваться въ народные обычаи[3]. Къ этому же времени относится возникновеніе y него интереса къ Св. Писанію, въ житіямъ святыхъ. Всѣ эти интересы отразились на его творчествѣ. Сказался на его произведеніяхъ также интересъ къ поэзіи чуждыхъ народовъ и эпохъ. Въ настроеніи Пушкина тоже произошли большія измѣненія: онъ успокоился и примирился съ жизнью, узнавъ ближе русскій народъ и его прошлое.[4]

    Примиреніе съ жизнью. Пушкинъ "на волѣ".

    Это новое міросозерцаніе его было чисто-философскимъ пониманіемъ жизни, признаніемъ въ ней наличвости того добра, которое раньше имъ не понималось, не признавалось. На почвѣ такого новаго міросозерцанія развилось y Пушкина и новое пониманіе средствъ служенія обществу, — на прямыхъ, широкихъ и свободныхъ путяхъ. Вотъ почему онъ не примкнулъ къ декабрьскому мятежу, и 11-го мая 1825 года подалъ на имя государя прошеніе о снятіи съ него опалы. 28 августа онъ былъ спѣшно вызванъ въ Москву, 4-го сентября представленъ къ государю и былъ имъ прощенъ. Государь говорилъ съ нимъ долго и милостиво, обѣщалъ самъ цензировать его сочиненія и поручилъ его надзору гр. Бенкендорфа, тогдашняго шефа жандармовъ. Это былъ человѣкъ исполнительный, но холодный и недоброжелательный: до процвѣтанія русской литературы ему дѣла никакого не было, и потому опека его надъ Пушкинымъ оказалась для поэта очень тяжелой. На первыхъ порахъ этого поэтъ не замѣтилъ и беззаботно наслаждался «волей».

    Отношеніе русскаго о-на и властей къ поэту. Настроенія Пушкина.

    Московское общество приняло Пушкина съ распростертыми объятіями: съ нимъ носились въ «свѣтѣ» и въ литературныхъ кругахъ. Онъ читалъ вездѣ свои произведенія (особенно «Бориса Годунова») и радовался отъ души тому, что его чтеніе вездѣ сопровождалось шумнымъ успѣхомъ. Его радость была отравлена суровымъ выговоромъ Бенкендорфа за то, что онъ осмѣлился читать своего «Бориса Годунова», не испросивъ на это предварительно разрѣшенія Государя. Драма была представлена на высочайшій судъ, и Государь пожелалъ, чтобы изъ нея были выкинуты всѣ народныя сцены, и она была обращена въ «романъ». Пушкинъ не согласился исполнить этотъ совѣтъ-приказаніе и на нѣсколько лѣтъ запряталъ «подъ сукно» свою драму. Тяжелое настроеніе опять имъ овладѣло, и его потянуло въ деревенскую тишь. Бенкендорфъ ревниво опекалъ поэта, часто дѣлая ему замѣчанія. Подъ вліяніемъ такихъ непріятностей, Пушкинъ сталъ томиться жизнью: онъ нигдѣ не можетъ найти себѣ мѣсто, — живеть то въ деревнѣ, то въ Петербургѣ. Онъ чуждъ былъ родной сеыьи, но, въ то же время, не могъ уже съ прежней юношеской жизнерадостностью отдаваться утѣхамъ холостой жизни, — онъ чувствовалъ себя неизмѣримо выше тогдашняго русскаго общества — и литераторскаго, и свѣтскаго; наконецъ, онъ сознавалъ, что не исполнились его мечты о независимомъ существованіи, ради котораго принесено было столько жертвъ.

    Сватовство.

    Утомившись одинокой холостой жизнью, поэтъ начинаетъ искать прочной любви, которая могла бы создать его семейное счастье. Съ этой цѣлью онъ пытался сблизиться съ нѣкоторыми барышнями московскаго и петербургскаго свѣта, но всѣ эти попытки долго оставались неудачными.

    И вотъ, судьба поставила ему на пути Наталью Николаевну Гончарову. Это была молоденькая, семнадцатилѣтняя дѣвушка, недалекая и малообразованная, но прекрасная собой, какъ Мадонна. У Пушкина, по его словамъ, «закружилась голова», когда онъ ее увидалъ, и онъ рѣшительно пошелъ къ развязкѣ, начавъ сватовство съ матерью плѣнившей его дѣвушки, кажется, не постаравшись заглянуть въ сердце и душу самой дѣвушки. Мать ея была человѣкомъ очень тяжелымъ: набожность въ старомъ московскомъ духѣ и благоговѣніе передъ памятью Императора Александра не спасли ее отъ самодурства, деспотизма и, вообще, недоброжелательства къ людямъ. Она была, во всѣхъ отношеніяхъ, полною противоположностью Пушкину.

    Кавказъ.

    Поэтъ, съ его славой вольнодумца религіознаго и политическаго, былъ ей антипатиченъ, но и дочь пристроить поскорѣе она была не прочь. Во всякомъ случаѣ, она дала Пушкину неопредѣленный отвѣтъ, который повергъ его въ такое отчаянье, что онъ вдругъ почувствовалъ потребность бросить все — и Москву, и Петербургъ, и удрать куда-нибудь подальше, отъ знакомыхъ лицъ, отъ знакомыхъ людей… Не испрашивая никакихъ разрѣшеній, самъ не отдавая себѣ яснаго отчета зачѣмъ, — помчался онъ на Кавказъ. Онъ, между тѣмъ, скакалъ въ дѣйствующую армію, гдѣ думалъ размыкать свое горе среди сильныхъ ощущеній войны. Всегда впечатлительный и увлекающійся, онъ вздохнулъ на Кавказѣ свободной грудью: какъ ребенокъ, наслаждался онъ красотами природы и картинами своеобразной кавказской жизни. Онъ принялъ дѣятельное участіе и въ военныхъ дѣйствіяхъ, — съ отвагой бросался въ первые ряды, гдѣ шла горячая свалка. Главнокомандующій Паскевичъ скоро выразилъ ему свое неудовольствіе по поводу того, что онъ не желаетъ слушать его совѣтовъ; кромѣ того, Паскевичъ былъ недоволенъ невниманіемъ поэта къ его любезности и сближеніемъ съ декабристами.

    Исполняя желанія Паскевича, Пушкинъ отправился во-свояси на сѣверъ.

    На родинѣ его ждали выговоры Бенкендорфа за самовольный отъѣздъ и сухой пріемъ Гончаровыхъ. Тѣмъ не менѣе, въ ноябрѣ 1830 года онъ сдѣлался женихомъ H. H. Гончаровой; потомъ начались между нимъ и будущей тещей нелады, которые чуть было не повели къ окончательному разрыву. Кажется, подъ конецъ, самъ Пушкинъ не прочь былъ отъ этого разрыва: отъ первыхъ очарованій немного оставалось въ его сердцѣ.

    Женитьба.

    18-го февраля 1831 года свадьба поэта состоялась, и онъ съ молодой женой перебрался въ Петербургъ. На первыхъ порахъ онъ былъ почти вполнѣ счастливъ, --только заботы о деньгахъ тревожили его съ каждымъ днемъ все сильнѣе: онъ то хлопочетъ о раврѣщеніи издавать оффиціальный журналъ, то намекаетъ, что охотно занялъ бы вакантное послѣ Карамвина мѣсто «исторіографа», то старается перехватить въ долгъ y друзей, взять впередъ за свои сочиненія… Его молодая жена совершенно безучастно относилась къ хозяйству, — великому поэту приходилось хлопотать относительно квартиръ, ругаться съ прислугой; попутно устраивалъ онъ запутанныя дѣла своего безалабернаго, опустившагося отца и безшабашнаго брата Льва, и родственниковъ жены… Немудрено, что творчество поэта стало погасать. Къ этому времени относится вторичное принятіе его на службу въ министерство иностранныхъ дѣлъ; кромѣ того, съ разрѣшенія начальства, онъ занимался теперь въ архивахъ «Исторіей Петра Великаго».

    Жена поэта. Отношеніе къ поэту аристократіи. Друзья. Пушкинъ въ послѣдній періодъ жизни.

    Въ угоду молодой красавицѣ-женѣ, Пушкинъ повелъ теперь широкій, свѣтскій образъ жизни. Онъ тщеславился своей женой и баловалъ ее на свою голову. Она, недавно еще скромная, тихая дѣвушка, патріархально-воспитанная, скоро втянулась въ шумную живнь «большого свѣта». — Для этой жизни она не была вооружена ни умомъ, ни тактомъ, ни знаніемъ людей, и сразу стала дѣлать промахи, которые огорчали и смущали поэта, — въ письмахъ его къ женѣ встрѣтимъ мы по этому поводу рядъ совѣтовъ и просьбъ… Между тѣмъ, въ погонѣ за деньгами, поэтъ не зналъ покоя. Занимаясь исторіей Петра Великаго, онъ вдругъ увлекся пугачевскимъ бунтомъ и, желая изучить вопросъ на мѣстѣ, отправился странствовать въ Казань и Оренбургъ. Письма его къ женѣ полны тревоги за нее, — ревность уже наростала въ его сердцѣ. Въ 1834 году. Пушкина сдѣлали камеръ-юнкеромъ, — это придворное званіе было ему не по лѣтамъ, и онъ былъ недоволенъ этимъ званіенъ, — за то ликовала жена: она радовалась тому, что будетъ блистать на придворныхъ балахъ, и что попала теперь въ самый высокій кругъ русской аристократіи. Эта знать была почти сплошь интернаціональна, — до русской литературы ей дѣла никакого не было, — немудрено, что на Пушкина здѣсь смотрѣли только, какъ на «выскочку», и мстили ему тонкими и злыми выходками. Это бѣсило его, но его отаровательная Nathalie ничего не замѣчала и веселилась напропалую. Настроенія поэта дѣлаются теперь все мрачнѣе… замираетъ его смѣхъ, порою омрачается его оптимизмъ… Онъ отдыхалъ душою только въ кругу избранныхъ друзей: Жуковскій, Вяземскій, Гоголь, — вотъ, его друзья-литераторы; Нащокинъ, Соболевскій — его пріятели, съ которыми онъ дѣлился всѣми многочисленными горестями и рѣдкими радостями своей жизни… Хорошо чувствовалъ себя Пушкинъ также въ салонѣ Смирновой (урожденной Россетъ). Здѣсь собирались всѣ друзья Пушкина, сюда приходили иностранцы-дипломаты. Въ теплой, сердечной атмосферѣ этого интеллигентнаго общества Пушкинъ отдыхалъ душой, и свободно раскрывалъ самыя завѣтныя свои мысли. Сдѣлавшись теперь искреннимъ христіаниномъ, онъ много говорилъ о религіи; онъ обнаружилъ глубокое знакомство съ всемірной и русской исторіей, — въ оцѣнкѣ русской и западной литературы онъ не зналъ себѣ въ тогдашней Россіи соперника. Даже иностранцевъ поражалъ его «европейскій умъ, широкій и глубокій». Барантъ, французскій посланникъ, самъ извѣстный историкъ, говорилъ о немъ съ благоговѣніемъ, утверждая, что онъ — «великій мыслитель», что онъ «мыслитъ, какъ опытный государственный мужъ»[5].

    Дуэль.

    Развязка въ жизни Пушкина приближалась: французскій эмигрантъ Дантесъ, принятый государемъ въ Кавалергардскій полкъ, сталъ слишкомъ явно ухаживать за женой Пушкина, — та отвѣчала обычнымъ ей кокетствомъ… Поэтъ былъ увѣренъ въ своей женѣ, но, зная злобное отношеніе къ нему свѣта, боялся больше, чѣмъ слѣдовало, сплетенъ и слуховъ. Однажды онъ и его знакомые получили анонимные пасквили, въ которыхъ набрасывалось пятно на честь его и его жены. Поэтъ вспылилъ, позволилъ себѣ нѣсколько рѣзкостей и вызвалъ Дантеса на дуэль. Потомъ дѣло затянулось, но затѣмъ опять возникло, и 27 января 1837 г. состоялась между ними дуэль, на которой поэтъ былъ смертельно раненъ и скончался 29-го января. Много нашлось людей, искренне оплакавшихъ поэта, но въ высшемъ свѣтѣ нашлись и такіе, которые злорадствовали. По ихъ адресу направилъ Лермонтовъ свою страстную элегію-сатиру: «На смерть Пушкина».

    Періоды литературной дѣятельности Пушкина.

    Литературная дѣятельность Пушкина можетъ быть раздѣлена на три періода: а) періодъ лицейскихъ произведеній, b) періодъ «міровой скорби» и — с) періодъ сближенія съ русской дѣйствительностью. Съ такимъ дѣленіемъ совершенно совпадаетъ послѣдовательная смѣна увлеченія Пушкина различными художественными школами: а) псевдоклассицизмомъ, b) романтизмомъ и — с) реализмомъ[6].

    а) Лицсйскій періодъ. Французская "легкая поэзія".

    а) Лицейскій періодъ творчества Пушкина (преобладаніе псевдоклассическихъ вліяній). Выше было указано, что въ родномъ домѣ мальчика окружали французскія вліянія: преклоненіе передъ Мольеромъ, Корнелемъ и Расиномъ и увлеченіе французской «легкой поэзіей», — вотъ, атмосфера, въ которой воспитывались дѣтскіе литературные вкусы Пушкина. Объ этой «легкой поэзіи» приходилось не разъ говорить выше[7]. Ей отдали дань почти всѣ русскіе лирики-псевдоклассики, начиная съ Сумарокова. «Остроумная, слегка сентиментальная, и, въ то же время, часто прозрачно-циничная, эта поэзія, повторяя шутки древности, въ пастушескихъ эклогахъ, эпиграммахъ, насмѣшливыхъ эпитафіяхъ, красиво и граціозно воплотила забавы утонченнаго французскаго ума: подъ прикрытіемъ шалостей греческихъ пастуховъ и пастушекъ, Дафнисовъ и Хлой, или веселыхъ олимпійцевъ, рѣзвыхъ нимфъ и сатировъ — часто изображались дѣйствительныя похожденія тогдашнихъ маркизовъ и маркизъ» (II, 57).

    У насъ въ ХѴIII в. эта поэзія имѣла большой успѣхъ: и если «серьезная» лирика (ода), уступая натиску времени, теряла свой возвышенный, строго-величавый характеръ и, наполняясь новымъ содержаніемъ, приближалась къ «поэзіи дѣйствительности», то еще большую свободу, въ этомъ направленіи, имѣла «легкая поэзія».

    Популярность ея y насъ въ XVIII в. Вліяніе этой поэзіи на Пушкина. Взглядъ на поэзію.

    Время Екатерины, время беззаботнаго, изысканнаго прожиганія жизни, вѣроятно, особенно способствовало популярности y насъ этихъ стихотворныхъ бездѣлушекъ, переводныхъ, подражательныхъ и оригинальныхъ. Такими «бездѣлушками» увлекался и отецъ Пушкина, и дядюшка его Василій Львовичъ, небезызвѣстный, въ то время, поэтъ; въ отцовской библіотекѣ мальчикъ нашелъ почти полный подборъ подобныхъ произведеній; ими онъ зачитывался, ихъ выучилъ «наизусть». Немудрено, что рано стали грезиться ешу шаловливыя нимфы, фавны, сатиры… Поэзія олицетворилась для него въ видѣ античнаго бога Феба, — или «музы-вакханочки»: онъ бредилъ греческой миѳологіей и легко усвоилъ избитые термины классической и псевдоклассической поэзіи: «лира», «пою», поэтъ-«жрецъ» и пр.

    Подъ вліяніемъ этой жизнерадостной, беззаботной поэзіи, онъ даже въ сочиненіяхъ Вольтера не усмотрѣлъ серьезнаго содержанія, и оцѣнилъ только его остроуміе, его блестящій тонкій цинизмъ. За вольтеровскимъ смѣхомъ онъ не подмѣтилъ того безпросвѣтнаго пессимизма, который за нимъ скрывался. Да это и понятно: въ этотъ періодъ жизни Пушкинъ былъ далекъ отъ «пессимизма»: «эпикуреизмъ» классической и псевдоклассической поэзіи, — вотъ, что его плѣняло.

    Творчество Пушкина въ лицеѣ. Его философія.

    Онъ продолжалъ «творить» и въ стѣнахъ лицея. Прекрасно усвоилъ онъ ученіе «эпикурейцевъ» и не разъ въ своихъ раннихъ юношескихъ стихахъ рекомендуетъ себя поклонникомъ этой утѣшительной системы. За это онъ называетъ себя «мудрецомъ», «апостоломъ мудрой вѣры», «лѣнивымъ философомъ», «поэтомъ сладострастья», «сыномъ нѣги»… Охотно расточаетъ онъ наставленія, въ родѣ слѣдующихъ: «наслаждайся, наслаждайся! чаще кубокъ наливай, страстью пылкой утомляйся и за чашей отдыхай!» «любви нѣтъ болѣ счастья въ мірѣ» «безъ вина здѣсь нѣтъ веселья, нѣтъ и счастья безъ любви»; ловить «рѣзвое счастье», расточать безъ боязни «жизни дни златые», «играть», забывая печали, искать истины «на днѣ бокала», — вотъ, что совѣтовалъ друзьямъ юный «парнасскій волокита». Этотъ «безпечный Пинда посѣтитель» тогда легко смотрѣлъ на свою поэзію: муза его — «вакханочка», его «цѣвница» — «мечтаній сладостныхъ пѣвица», его посланія «летучія», стихи его «вѣтренные», веселиться — его «законъ»… Онъ «только съ музой нѣжится младой», своимъ произведеніямъ онъ не придаетъ особаго значенія, — они «плоды веселаго досуга», «не для безсмертья рождены, для самого себя, для друга, да для Темиры молодой». Онъ самъ откровенно указываетъ, откуда пришли къ нему эти беззаботныя настроенія — онъ себя называетъ «наслѣдникомъ поэзіи» Лафора, Шолье, Парни. Ихъ онъ именуетъ «врагами труда, заботъ, печали»; эти «сыны безпечности лѣнивой» были ему «любезны»; «муза праздности счастливой вѣнчала ихъ», «веселыхъ грацій перстъ игривый» «оживлялъ ихъ младыя лиры», — и нашъ молодой поэтъ, по его словамъ, увлекаемый ими, «крался вслѣдъ за ними», покоренный ихъ легковѣсной славой[8]. Изъ русскихъ писателей особенно увлекалъ юношу Батюшковъ, который въ первомъ періодѣ своего творчества былъ такимъ же беззаботнымъ пѣвцомъ эпикуреизма.

    Содержаніе его поэзіи.

    Цѣлый рядъ произведеній Пушкина, въ которыхъ дѣйствующими лицами являлись пастухи и пастушки, нимфы и сатиры, былъ результатомъ этого преклоненія передъ Парни и КR.[9]. Даже мрачной, холодной поэзіей Оссіана увлекся онъ въ передѣлкахъ Парни[10]. Произведенія автобіографическаго содержанія проникнуты такимъ же безоблачнымъ настроеніемъ: вино, любовь и дружба, — вотъ, единственные мотивы этихъ произведеній; къ нимъ относятся всѣ многочисленныя посланія его къ друзьямъ и красавицамъ, мимоходомъ плѣнявшимъ его легко-воспламеняющееся сердце.

    Фантазія поэта.

    Надо, впрочемъ, добавить, что многія изъ тѣхъ шумныхъ и широкихъ развлеченій, которыя воспѣвалъ Пушкинъ во время пребыванія своего въ лицеѣ, относились къ области «фантазіи». Онъ самъ не разъ признается, что въ ранней юности былъ большимъ «фантазеромъ-мечтателемъ»

    "Фантазія, тобою

    Одной я награжденъ!

    --восклицаетъ онъ въ одномъ произведеніи; себя онъ называетъ «невольникомъ мечты младой», говоритъ, что «мечта — младыхъ пѣвцовъ удѣлъ». Въ мечтахъ онъ обладалъ тогда «всѣми радостями земными». Юношу тянуло въ очарованный міръ фантазіи, туда, «гдѣ міръ одной мечтѣ послушный». Что это былъ за міръ, — мы видѣли: дѣйствительная жизнь была куда скучнѣе и скромнѣе, — тѣмъ «прекраснѣе» былъ «міръ мечты»: онъ казался ему роскошнымъ садомъ, гдѣ не переводятся цвѣты — увядаетъ одинъ, расцвѣтаетъ другой… Хлои смѣняются Доридой, любовь — виномъ. Юноша-поэтъ, окрыляемый фантазіей, видѣлъ себя въ роскошномъ хороводѣ красавицъ, въ кругу друзей, гдѣ царятъ тонкія анакреонтическія настроенія. Отуманенный этой оранжерейной атмосферой, не имѣвшей ничего общаго съ дѣйствительностью, онъ пѣлъ восторженную пѣснь безмятежному эпикуреизму…

    Эпикуреизмъ Пушкина послѣ лицея.

    Позднѣе, когда онъ кончилъ лицей и вступилъ въ жизнь, этотъ «эпикуреизмъ» выразился въ самомъ безшабашномъ прожиганіи жизни, — тогда поэтъ пересталъ воспѣвать безтѣлесныхъ Хлой и Доридъ, сталъ воспѣвать живыхъ женщинъ и живую любовь, мало общаго имѣющую съ тѣмъ отвлеченнымъ, фантастическимъ чувствомъ, съ которымъ онъ носился въ лицеѣ.

    Но, повторяю, никогда Пушкинъ не былъ въ исключительномъ подчиненіи y однихъ настроеній, — если «эпикурейскіе» мотивы были типичными для этой эпохи, то нельзя умолчать и о другихъ, замѣтно опредѣлившихся въ этотъ періодъ въ его творчествѣ.

    Вліяніе войны 1812—14 гг. на творчество Пушкина.

    Отечественная война даже съ нѣжной лиры Жуковскаго сорвала нѣсколько могучихъ аккордовъ. Тѣмъ понятнѣе «героическія» настроенія y болѣе разносторонняго и впечатлительнаго Пушкина. И вотъ, рядъ прочувствованныхъ патріотическихъ произведеній написано имъ въ честь войнъ 1812-го и 1814-го годовъ[11]. Но эти попытки «парить» во слѣдъ Державину остались въ его творчествѣ одинокими.

    Элегическіе мотивы въ поэзіи лицейскаго періода.

    Необходимо отмѣтить также присутствіе въ его поэзіи лицейскаго періода элегическихъ мотивовъ. Эти мотивы клиномъ врѣзаются въ его эпикурейскія настроенія. Они вызваны былш чувствомъ чистой любви, которая впервые охватила Пушкина въ стѣнахъ лицея. Этому чувству посвящено нѣсколько произведеній, грустныхъ и возвышенныхъ по настроенію[12]. Несчастная любовь отравила его радость, — онъ теперь называетъ себя на жизненномъ пиру «гостемъ угрюмымъ», «душа y него больная»; «одной слезы» оказалось достаточно, чтобъ «отравить бокалъ»; «уснувъ лишь разъ, — на тернахъ» онъ проснулся…

    Реалистическій элементъ въ поэзіи этого періода. "Городокъ".

    Характерно, что уже въ эту пору ранняго творчества начали опредѣляться y Пушкина симпатіи къ тому художественному реализму, которыя впослѣдствіи упрочили за нимъ славу «поэта дѣйствительности». Такъ, въ стихотвореніи «Городокъ» поэтъ сумѣлъ удачно изобразить трогательную прелесть русскаго захолустья: веселый садъ, съ старыми липами, цвѣтущей черемухой и березами, домикъ «въ три комнаты», тишина, лишь изрѣдка прерываемая скрипомъ телѣгъ… И жизнь такъ же тиха, «безпорывна» въ этой идиллической обстановкѣ, — разсказы словоохотливой старушки и добродуншаго инвалида-старика пріятно разнообразятъ эту «святую» тишину. Въ этой жизни ничего нѣтъ напоминающаго мотивы и картины псевдоклассической поэзіи, — это — неприкрашенная русская правда, всю красоту которой Пушкинъ, очевидно, сумѣлъ прочувствовать еще юношей.

    "Но вотъ ужъ полдень.

    Въ свѣтлой залѣ

    Весельемъ круглый столъ накрытъ:

    Хлѣбъ-соль на чистомъ покрывалѣ,

    Дымятся щи, вино въ бокалѣ

    И щука въ скатерти лежитъ…

    Сосѣди шумною толпой

    Взошли, прервали тишину…

    "Сонъ".

    Въ другомъ стихотвореніи «Сонъ» опять передъ нами чисто-русскій деревенскій пейзажъ:

    "Какъ утро здѣсь прекрасно!

    Въ тиши полей, сквозь тайну сѣнь дубравъ,

    Какъ юный день сіяетъ гордо, ясно!

    Свѣтлѣеть все; другъ друга перегнавъ,

    Журчатъ ручьи, блестятъ луга безмолвны:

    Еще роса подъ свѣжей муравой,

    Златыхъ озеръ недвижно дремлютъ волны…

    Значеніе пушкинскихъ эпиграммъ. Политическія стихотворенія. "Къ Чаадаеву".

    Еще въ лицеѣ Пушкинъ сталъ сочинять эпиграммы на различныя событія и дѣятелей лицейской жизни. По окончаніи лицея эти эпиграммы юноши-поэта пріобрѣтаютъ болѣе серьезный характеръ, — ими онъ разитъ теперь не только личныхъ своихъ враговъ, — но и принципіальныхъ противниковъ его литературнаго и политическаго либерализма: поражая противниковъ «Арзамаса» и враговъ Карамзина, онъ такъ же дерзко нападаетъ на тогдашнихъ вожаковъ русской государственной жизни — Аракчеева, Фотія, Голицына. Значеніе этихъ смѣлыхъ и злыхъ стишковъ громадно, — они были вѣрнымъ отраженіемъ того недовольства политикой императора Александра, которое созрѣвало въ сознаніи либеральной части русскаго общества. Но, кромѣ этихъ стихотворныхъ «проказъ», написалъ Пушкинъ въ это время и три серьезныя политическія стихотворенія: «Къ Чаадаеву», «Деревня» и «Вольность». Всѣ они сложились, очевидно, подъ живымъ впечатлѣніемъ чьихъ-то горячихъ искреннихъ рѣчей, случайнымъ слушателемъ которыхъ удалось быть Пушкину. Отзывчивый, какъ всегда, Пушкинъ, въ минуты подъема, настраивалъ свою «изнѣженную», шаловливую лиру на возвышенный ладъ, и тогда мечты о конституціи, объ освобожденіи крестьянъ, — мечты, модныя въ русскомъ обществѣ, находили y него прекрасное воплощеніе въ прочувствованныхъ стихахъ:

    Товарищъ! вѣрь, взойдетъ она,

    Заря плѣнительнаго счастья,

    Россія вспрянетъ ото сна!..

    "Деревня".

    Въ стихотвореніи «Деревня» поэтъ тоскуетъ при видѣ «губительнаго позора, невѣжества русской деревни»; его возмущаютъ картины «барства дикаго» и «тощаго рабства». Кончается это стихотвореніе прекраснымъ вопросомъ:

    "Увижу-ль я, друзья, народъ неугнетенный,

    И рабство, падшее по манію царя,

    И надъ отечествомъ свободы

    Взойдетъ-ли, наконецъ, прекрасная заря?

    "Вольность".

    И шутливыя, и серьезныя политическія стихотворенія Пушкина ходили по рукамъ, переписывались, заучивались наизусть. Такая популярность указываетъ, что творчество поэта было вѣрнымъ «эхомъ» тогдашней повышенной политической жизни. Съ нимъ пришлось считаться петербургскимъ властямъ, и ода «Вольность» (сочинена въ періодъ отъ 1817 до 1819 г.) послужила предлогомъ для высылки поэта изъ столицы.

    "Чернь".

    Но если реалистическіе и политическіе мотивы очень замѣтны въ творчествѣ Пушкина, — не они характерны для этой эпохи. Онъ, по преимуществу, остается еще «эпикурейцемъ». «Черни презирай ревнивое роптанье» — поучаетъ онъ въ одномъ стихотвореніи, понимая подъ чернью всѣхъ «благоразумныхъ» людей, которые не понимали его эпикуреизма. Такой-же «чернью» былъ для него и «высшій свѣтъ», весь окованный «приличіями». По-видимому, готовъ онъ къ «черни» отнести и литературныхъ «старовѣровъ», — слишкомъ строгихъ Аристарховъ-псевдоклассиковъ.

    Такимъ образомъ, уже въ этотъ первый періодъ опредѣлилось въ Пушкинѣ стремленіе къ независимости чувствъ и мысли, — «чернью», въ его глазахъ, была всякая среда, которая дерзала накладывать свое «veto» на свободное пользованіе всѣми благами свободной жизни.

    "Русланъ и Людмила".

    Преобладающими настроеніями лицейскаго періода проникнуто первое крупное произведеніе Пушкина: «Русланъ и Людмила» (начато въ 1817 году, окончено въ 1819 году).

    Литературная исторія поэмы. "Народничество" въ поэзіи XVIII в.

    По типу своему, это произведеніе принадлежитъ къ тѣмъ поэмамъ и романамъ конца XVIII-го и начала ХІХ-го вѣка, въ которыхъ ясно сказалось тяготѣніе къ творчеству въ «народническомъ» духѣ. Для полнаго осуществленія его — нужно было только понять народъ. Эго сдѣлалъ Пушкинъ, но гораздо позднѣе, въ періодъ жизни въ селѣ Михайловскомъ. Теперь-же онъ стоялъ такъ же далеко отъ пониманія народа, как Чулковъ, Поповъ, Карамзинъ и др. (см. II ч. моей «Исторіи русской словесности» стр. 293—298). Поэтому всѣ эти первыя «народническія произведенія» отразили на себѣ вліянія псевдоклассицизма и сентиментализма, — въ такой же мѣрѣ зависѣли они и отъ волшебно-рыцарскихъ романовъ; истинная-же «народность» русская очень слабо выразилась въ этихъ произведеніяхъ. Тѣмъ не менѣе въ тяготѣніи къ народному, въ интересѣ къ родному творчеству — великій смыслъ «народническаго» направленія. «Русланъ и Людмила» сложился цѣликомъ подъ вліяніемъ творчества этихъ писателей.

    Такимъ образомъ, Пушкинъ былъ неправъ, называя содержаніе своей поэмы «дѣлами давно минувшихъ дней», «преданьями старины глубокой». Такъ опредѣляя свое произведеніе, онъ стоялъ на той обычной точкѣ зрѣнія, которая не только въ народныхъ былинахъ, но и въ романахъ Чулкова видѣла поэтическія воспомиванія о дѣйствительныхъ фактахъ русскаго прошлаго.

    Мы видѣли уже, что волшебно-рыцарскіе романы Чулкова и Попова и др. тѣсно примыкаютъ къ поэмамъ Аріосто, Боярдо, къ романамъ-пародіямъ Виланда («Оберонъ») и пр., съ тѣмъ только отличіемъ, что въ русскія подражанія вставлены имена русскихъ богатырей, — имена, взятыя изъ былинъ, a иногда и вымышленныя.

    Построеніе волшебно-рыцарскихъ романовъ, иностранныхъ и русскихъ.

    Какъ всѣ волшебно-рыцарскіе романы и поэмы («Амадисы», «Пальмерины», «Влюбленный Роландъ», «Неистовый Роландъ»), такъ и романы Чулкова и Попова построены на шаблонныхъ схемахъ: рыцари разыскиваютъ красавицъ, потащенныхъ чародѣемъ, или какимъ-нибудь насильникомъ. Для освобожденія красавицы нужно преодолѣть рядъ трудностей, испытаній, надо вооружиться особыми «талисманами», «волшебными мечами», «копьями» и пр. Подвигъ, конечно, удается — чародѣй оказывается побѣжденнымъ, и благодарная красавица награждаетъ своею любовью избавителя-рыцаря. Здѣсь и добрые чародѣи, помогающіе герою совѣтомъ, или дѣломъ, здѣсь и волшебные замки, съ очарованными красавицами, и соблазны, и ужасы…

    Построеніе поэмы Пушкина. Пародіи на волш.-рыц. романы. Поэма Пушкина -- пародія. Достоинство поэмы.

    Совершенно такъ же построена поэма Пушкина, — сравнительно съ романами Чулкова и Попова, въ ней нѣтъ ни одного новаго мотива, но зато она граціозна, удивительно свѣжа, вся пропитана тонкимъ остроуміемъ, блещетъ яркостью красокъ и легкой примѣсью изящнаго эпикуреизма, который такъ характеренъ для многихъ пушкинскихъ произведеній лицейскаго періода. Рыцарскіе авантюрные мотивы, которые y многихъ писателей разрабатывались серьезно, въ поэмѣ Пушкина разработаны шутливо: скептицизмъ ХVIII-го вѣка, вліянія Вольтера, Виланда, Гамильтона, Ла-Фонтена внесли въ юношескую поэму Пушкина эту своеобразную окраску, сближающую поэму Пушкина съ «пародіями» на рыцарскіе романы. Такимъ образомъ, это ироническое отношеніе автора къ содержанію своего произведенія и, въ то же время, полное неумѣніе разобраться, что въ сказочныхъ мотивахъ народнаго происхожденія, что книжнаго, — помѣшали первому произведенію Пушкина сдѣлаться «народнымъ». Къ достоинствамъ поэмы надо отнести прекрасную форму этого произведенія, легкій, игривый стиль, бодрое, задорное настроеніе, которое пронизываетъ всю поэму, ярко и полно отразившую на себѣ идеалы и настроенія лицейскаго періода.

    Отношеніе русскаго общества къ поэмѣ.

    Поэма была принята русской публикой восторженно — ясное доказательство того, что она пришлась по плечу русскому обществу, — въ ней видѣли старое, извѣстное, но сказанное на новый ладъ, возведенное въ дѣйствительную красоту.

    а) Сочувственные отзывы о ней. b) Отрицательные.

    Впрочемъ, критика русская раздѣлилась на два лагеря — одни восхваляли поэму, другіе ее осуждали. Жуковскій, послѣ прочтенія поэмы, подарилъ Пушкину свой портретъ, съ надписью: «побѣдителю-ученику отъ побѣжденнаго учителя». Другой «арзамасецъ» Воейковъ написалъ длинный разборъ поэмы, въ которомъ ее превознесъ, какъ произведеніе, въ «романтическомъ» духѣ написанное; онъ нашелъ въ поэмѣ и нравственную цѣль, которая достигнута поэтомъ, такъ какъ злодѣйство оказалось наказаннымъ, а добродѣтель торжествующей… Но Воейковъ не удержался и отъ упрековъ, — онъ нашелъ, что поэтъ недостаточно цѣломудренъ: «онъ любитъ проговариваться, изъясняться двусмысленно, намекать, употреблять эпитеты: „нагіе“, „полунагіе“, говоря даже о холмахъ и сабляхъ — напр.: „холмы нагіе“, „сабли нагія“; онъ безпрестанно томится какими-то желаніями, сладостными мечтами и пр.» Такъ наивно судилъ о поэмѣ Пушкина ея поклонникъ: онъ увидалъ въ ней «романтизмъ», котораго тамъ не было, — «нравоучительность», которая отсутствовала, и безнравственность тамъ, гдѣ была только игра молодой фантазіи. Еще курьезнѣе отзывы о поэмѣ ея противниковъ. Одинъ изъ нихъ хулилъ поэму съ точки зрѣнія псевдоклассицизма; попутно онъ высказывается и о народныхъ сказкахъ; ихъ онъ называетъ «плоскими шутками старины», несмѣшными, и незабавными, а отвратительными по своей грубости. Поэтому и поэма Пушкина показалась ему произведеніемъ вульгарнымъ, недостойнымъ печати. Онъ восклицаетъ: «позвольте спросить: если бы въ Московское Благородное Собраніе какъ-нибудь втерся (предполагаю невозможное возможнымъ) гость съ бородою, въ армякѣ, въ лаптяхъ и закричалъ бы зычнымъ голосомъ: „здорово, ребята!“ — неужели бы стали такимъ проказникомъ любоваться!». Такимъ же «неприличіемъ» показался ему литературный дебютъ Пушкина.

    Въ чемъ "новизна" поэмы?

    Очень важно, что для стариковъ-псевдоклассиковъ поэма Пушкина показалась «проказникомъ», — это и было «новое слово», внесенное Пушкинымъ; за это превознесли его друзья-арзамасцы, за это на него напали старики. Вся сотканная изъ старыхъ поэтическихъ формулъ, поэма Пушкина была нова своимъ свободнымъ отношеніемъ къ литературнымъ традиціямъ; она не была романтическимъ произведеніемъ[13], но она была «вызовомъ» творчеству «старому», связанному правилами, подчиненному морали, — тусклому и однообразному… Тотъ фактъ, что около этого юнаго произведенія въ русской критикѣ разгорѣлаь ожестченная полемика, доказываетъ всю важность поэмы.

    b) Пушкинъ на югѣ. Психологическія основаніа "міровой тоски" у Пушкина.

    b) Пушкинъ на югѣ (періодъ міровой скорби). Пушкинъ на югѣ подчинился вліянію поэзіи «міровой скорби». Обстоятельства его жизни сложились такъ, что для пессимизма почва была хорошая. Неожиданно попавъ въ опалу, онъ, беззаботный и безмятежный эпикуреецъ, увидалъ оборотную сторону жизни, — непрочность своего положенія, полную зависимость отъ властей; онъ убѣдился, что многіе «друзья» отшатнулись отъ него, опальнаго поэта, увидалъ, что героини его легкихъ пѣснопѣній скоро забыли его… Все это были слишкомъ сильные удары для довѣрчиваго юноши, и разочарованіе въ людяхъ надвинулось на него. Знавалъ онъ и раньше приступы тоски, но тогда она лишь легкой тѣнью проносилась надъ его эпикурействомъ, — теперь она, правда, ненадолго, сдѣлалась господствующимъ настроеніемъ, опредѣлившимъ типичныя черты его творчества на югѣ.

    Историческія и литературныя основанія "міровой тоски". "Рене" Шатобріана.

    «Міровая скорбь» коренится еще въ серединѣ ХVIII-го вѣка. Вѣкъ французской философіи былъ эпохой блестящей, самодовольной цивилизаціи, — эпохой холодной и умной, по своимъ убѣжденіямъ, впрочемъ, не всегда глубокимъ и потому шаткимъ. Въ вожакахъ эпохи было мало любви и страсти, — «много логики». Этотъ вѣкъ, додумавшійся до безпросвѣтнаго матеріализма, человѣка представившій, какъ машину («L’homme machine»), умудрился не только на всю жизнь человѣка, всего государства, но и на жизнь міра смотрѣть такъ же просто и близоруко. Руссо, во имя забытаго «чувства», выразилъ свой протестъ, — онъ обрушился на эту холодную, разсудочную культуру, — онъ призналъ, что цивилизація дѣлаетъ людей «несчастными»… Это признаніе и было зерномъ, изъ котораго развернулась европейская «міровая скорбь». На первыхъ порахъ ученики Руссо попытались бороться съ разсудочностью вѣка, съ ложью и односторонностью цивилизаціи — во имя идеаловъ правды, простоты и любви. Въ Германіи эти сторонники Руссо создали настроеніе «Sturm und Drang’a», во Франціи — ту революцію, которая должна была перестроить всю жизнь на началахъ любви, на проведеніи въ жизнь идеаловъ «равенства», «братства» и «свободы». Въ Германіи это увлеченіе протестомъ, увлеченіе своей «свободной личностью», привело къ Вертеру, разочарованному юношѣ, который кончаетъ свои дни самоубійствомъ. На землѣ ему нѣтъ мѣста — или онъ долженъ смириться, какъ смирились Гете, Шиллеръ и другіе. Во Франціи разочарованіе выразилось еще сильнѣе, — революція показала, что апостолы прекрасныхъ словъ: «свобода», «равенство» и «братство» часто оказывались самыми обыкновенными тиранами, необузданными и свирѣпыми… Революція разбудила въ обществѣ всѣ темныя силы, и недавній гражданинъ-идеалистъ предсталъ звѣремъ. И вотъ, насколько прежде была безгранична въ людяхъ вѣра въ себя и въ ближняго, настолько теперь стало безгранично ихъ отчаянье. Онъ озлобился противъ людей, виновниковъ этого несчастія, сталъ презирать ихъ и ненавидѣть, отъ любви перешелъ къ враждѣ, къ холодному индифферентизму и кончилъ самымъ мрачнымъ осужденіемъ жизни… Его скорбь объ этомъ мірѣ дошла до крайнихъ предѣловъ, — она превратила его въ скептика и мизантропа. И революція, и имперія Наполеона одинаково вели къ этому антиобщественному настроенію. «Рене» Шатобріана, этотъ разочарованный эгоистъ, бросающій родину и уходящій отъ людей въ лѣса и степи Америки — лучшій представитель этого настроенія.

    Поэзія Байрона.

    Поэзія Байрона была вовымъ словомъ «міровой скорби». Если его предшественники-«скорбники» ограничивались жалобами, или удаленіемъ отъ людей, отъ цивилизованнаго міра, — то Байронъ выступилъ съ «протестомъ», съ «вызовомъ»… Апостолъ «свободы», защитникъ униженныхъ и оскорбленныхъ, слѣдовательно, человѣкъ гуманный — онъ часто знаетъ настроенія яркой мизантропіи — тогда онъ не находитъ для людей словъ любви. Въ такія минуты онъ создаетъ своихъ мрачныхъ титановъ-героевъ, сердца которых полны ненависти къ человѣчеству, или холоднаго равнодушія. Такіе герои отрицаютъ любовь и состраданіе считаютъ слабостью. И вотъ, изъ «эгоиста», на нашихъ глазахъ, выростаетъ «эготистъ», т. е. независимая личность, гордая, сильная, которой не надо людей, не надо общества, — это — титанъ-«сверхчеловѣкъ», стоящій выше людскихъ законовъ и обычаевъ. Такимъ образомъ, «байронизмъ», — изъ всѣхъ видовъ «міровой скорби» является самымъ сложнымъ: онъ складывается изъ «разочарованія» въ жизни, въ людяхъ, въ культурѣ, изъ «протеста», который выразился въ проповѣди «свободы», и, наконецъ, изъ «культа личности», переходящаго въ крайній «эготизмъ».

    Пушкинъ и Шатобріанъ. Пушкинъ и Байронъ. "Погасло дневное свѣтило" и "Пѣснь Чайльдъ-Гарольда".

    Съ поэзіей «міровой скорби» Пушкинъ познакомился еще въ Петербургѣ: Шатобріанъ, съ его Рене, былъ ему давно извѣстенъ, и, быть можетъ, въ минуты утомленія отъ жизни, уже тогда отражался въ его радостномъ творчествѣ сѣрыми тонами. Теперь для этихъ настроеній почва была благодарная: Пушкинъ былъ оторванъ отъ прежней жизни, въ ней онъ имѣлъ основанія разочароваться; оставалась въ сердцѣ пустота, — лучшая почва для разочарованія. Любопытно, что подъ вліяніемъ литературныхъ образовъ, Пушкинъ сталъ воображать себя добровольнымъ изгнанникомъ, подобно Рене, по своей волѣ покинувшимъ прежнюю жизнь. Какъ разъ въ это время подошло увлеченіе Байрономъ, — этимъ геніальнымъ ученикомъ Шатобріана. Гордая муза англійскаго скорбника, полная презрѣнія, даже вражды къ человѣчеству, нашла отзвукъ въ впечатлительной душѣ поэта; онъ зналъ уже раньше первые приступы этого «презрѣнія» къ «черни» — теперь, когда судьба оторвала его отъ толпы, когда онъ былъ далекъ отъ нея, отъ ея вліяній, — онъ тѣмъ сильнѣе могъ ощутить это «презрѣніе» къ людямъ, къ ихъ культурной жизни, къ чувствамъ «минутной дружбы» и «минутной любви»… Спокойная жизнь въ радушной семьѣ Раевскихъ, живыя впечатлѣнія Кавказа и Крыма, пестрота кишиневскихъ и одесскихъ впечатлѣній ослабили остроту этого разочарованія, спасли сердце Пушкина отъ байроновскаго озлобленія, отъ его безпощадной жесткости. Впрочемъ, и сердце Пушкина, мягкое и любящее, было не байроновскаго склада — онъ могъ лишь «байронствовать», но не могь перевоплотиться въ Байрона. Даже тогда, когда онъ самъ считалъ себя послѣдователемъ Байрона, онъ, на самомъ дѣлѣ, шелъ за Шатобріаномъ и его «Рене». Стоитъ сравнить элегію Пушкина «Погасло дневное свѣтило», которую онъ самъ назвалъ «подражаніемъ Байрону», съ прообразомъ ея, — «прощальной пѣсней» Чайльдъ-Гарольда, — и мы сразу увидимъ, какъ далекъ былъ Пушкинъ отъ Байрона, даже въ разгаръ его увлеченія англійскимъ поэтомъ.

    Произведеніе Пушкина проникнуто чувствомъ тихой грусти: прощаясь съ родиной, онъ весь во власти «воспоминаній прошлаго»; вокругъ него летаютъ мечты, въ глазахъ его «родились слезы вновь»; онъ жалуется, что «отцвѣла его младость», и покидаетъ онъ родину съ «глубокими ранами любви». Не такъ прощается со своею родиной герой Байрона, — онъ прерываетъ все съ прошлымъ, воспоминаньямъ онъ не даетъ воли надъ собой, онъ не жалѣетъ о дняхъ счастья въ родной сторонѣ, ему не о комъ «сронить ни единой слезы», — «смѣясь», онъ покидалъ свой край родной… Это смѣхъ недобрый, жесткій — и тяжело дѣлается отъ него на душѣ. Только маленькій пажикъ Чайльдъ-Гарольда, съ его искреннимъ плачемъ, смягчаетъ это холодное прощаніе. И, право, нашъ Пушкинъ ближе по духу къ этому пажику, чѣмъ къ его господину-- Чайльдъ-Гарольду-Байрову.

    "Кавказскій плѣнникъ" и "байронизмъ" этой поэмы.

    Въ 1821 году, окончилъ Пушкинъ поэму: «Кавказскій плѣнникъ».

    Это произведеніе тѣсно связано съ жизнью Пушкина. И опять-таки въ этомъ произведеніи специфически-байроновскаго очень немного: нѣтъ тутъ ничего «мрачнаго, богатырскаго, сильнаго»[14] — нѣтъ и слѣда энергіи байроновскихъ героевъ: никогда Байронъ и его герои «подъ бурей» не поникали «томною главой» — бури дѣйствовали на нихъ возбуждающе. Между тѣмъ, въ словахъ «посвященія» къ «Кавказскому плѣннику»: «Когда я погибалъ безвинный, безотрадный» — слышится жалоба, чуждая байроновской поэзіи…

    Далѣе говорится о желанномъ успокоеніи на лонѣ дружбы:

    "… другъ друга мы любили

    И бури надо мной свирѣпость утомили--

    Я въ мирной пристани боговъ благословилъ.

    Байронъ, въ періодъ расцвѣта своего творчества, никогда бы не благословилъ «мирной пристани», — онъ былъ, по собственному признанію, «врагомъ покоя»: онъ жаждалъ борьбы, гоненія судьбы ему были нужны, такъ какъ они воспламеняли его энергію.

    Характеристика героя.

    Все поведеніе пушкинскаго героя, съ начала его прибытія на Кавказъ до бѣгства, оттуда подтверждаетъ его признаніе, что онъ «вянетъ жертвою страстей», «безъ упованья, безъ желаній». Онъ живетъ прошлымъ, — слушая черкешенку.

    "Онъ забывался: въ немъ тѣснились

    Воспоминанья прошлыхъ дней.

    «Слезы» катятся изъ его глазъ, такъ какъ на родинѣ осталось то существо, въ которое онъ былъ безнадежно влюбленъ. Отъ этой неудачной любви онъ «гаснетъ, какъ пламень дымный». Онъ хочетъ умереть «забытымъ, одинокимъ», «съ воспоминаніями, грустью и слезами». Итакъ, герой Пушкина — юноша, только «напустившій» на себя холодъ душевный, но на дѣлѣ сохранившій и теплыя чувства, и надежды — онъ связанъ съ прошлымъ; «грусть», «слезы», «мечты» — все это знакомо ему; покоя они жаждетъ, a борьбы страшится

    Автобіографическое значеніе поэмы.

    Стоитъ сравнить этотъ образъ съ тѣмъ, который вырисовывается изъ элегій: «Погасло дневное свѣтило», "Я пережилъ своя желанья — и мы убѣдимся, что герой поэмы — отраженіе личности самого поэта, котораго своимъ сѣрымъ крыломъ коснулась «міровая скорбь». Это — юноша, покинутый вѣтренными друзьями шумной юности, — юноша, еще привязанный къ воспоминаніямъ прошлаго, потому тоскующій, — юноша, y котораго мягкое сердце, но мало энергіи, который легко изнемогаетъ въ борьбѣ, но легко и ободряется.

    "Байронизмъ" въ чертахъ героя.

    Итакъ, въ образѣ героя нѣтъ ничего схожаго съ героями Байрона. Если есть въ немъ черты байронизма, то они лишь искусственно привязаны къ его облику. «Грозное страданіе», «бурная жизнь», т. е. тѣ «богатырскія», сильныя черты, которыя казались Пушкину характерными для поэзіи Байрона, — совсѣмъ не вяжутся съ образомъ плѣнника. Такимъ же неудачнымъ наслоеніемъ «байронизма» въ поэмѣ оказалась любовь къ «свободѣ»… Съ призракомъ свободы (и чтобы позабыть неудачную любовь?) онъ ѣдетъ на Кавказъ… Зачѣмъ? Чтобы убивать горцевъ? Но при чемъ же тогда «призракъ свободы»? Или герой Пушкина хотѣлъ «опроститься», жить съ горцами и дѣлить съ этими «свободными» сынами ихъ радости и печали? но тогда зачѣмъ же бѣжать отъ нихъ? и куда бѣжать?

    «Гордое, одинокое страданіе» — тоже черта байроническая, — черта, которую мы находимъ и y пушкинскаго героя, —

    Таилъ въ молчаньи онъ глубокомъ

    Движенья сердца своего

    И на челѣ его высокомъ

    Не измѣнялось ничего.

    Но и эта черта недолго удержалась за нимъ: y него, оказывается, и слезы градомъ льются; въ порывѣ восторга онъ даже «вопитъ»… Такимъ образомъ, глубокаго вліянія Байронъ не имѣлъ на созданіе героя «Кавказскаго Плѣнника». Слѣдовательно, если Пушкинъ и увлекался въ это время произведеніями британскаго поэта, то увлеченіе это его не поработило, — онъ оставался самимъ собою, чуждымъ байроновской энергіи, далекимъ отъ гордости и титаническаго «эготизма».

    Вліяніе "Рене".

    Гораздо ближе и герои Пушвина, и самъ онъ подходятъ къ Шатобріану. Этого французскаго писателя Пушкинъ зналъ еще до Байрона, и помнитъ его тогда, когда давно уже пересталъ говорить о Байронѣ: въ 1837 г. Шатобріана онъ называетъ «первымъ изъ современныхъ писателей, учителемъ всего пишущаго поколѣнія». Герой Шатобріана — совершенный «Кавказскій Плѣнникъ»: онъ не возмущается, не ненавидитъ, не мститъ, — онъ жалуется, тоскуетъ, такъ какъ онъ — жертва, a не боецъ. Глубокая меланхолія, — вотъ, чувство, которымъ онъ живетъ. Онъ — юноиа «sans force et sans vertu», бросившій родину вслѣдствіе несчастной любви; среди цивилизованныхъ людей ему мало мѣста съ его безмѣрнымъ эгоизмомъ. Рене бѣжитъ къ дикарямъ, но тоска, грусть слѣдуютъ за нимъ по пятамъ; теплая, самоотверженная любовь дикарки не вытѣсняетъ изъ его сердца думъ о той женщинѣ, которая осталась на родинѣ.

    Героини поэмы Пушкина и повѣстей Шатобріана.

    Героини обѣихъ повѣстей Шатобріана («Rêne», «Atala») напоминаютъ черкешенку изъ «Кавказскаго Плѣнника»: Atala, влюбленная въ плѣнника, появляется къ нему ночью, и съ тѣхъ поръ постоянно ходитъ тайкомъ къ юношѣ и ведетъ съ нимъ долгія бесѣды о любви. Потомъ она освобождаетъ его изъ плѣна и умираетъ въ борьбѣ съ своею любовью. Другая героиня Celuta, отдавшая всю жизнь Рене, услышала отъ него признаніе, что сердце его занято думой о другой женщинѣ; Celuta, потерявъ Рене, бросается въ рѣку.

    Пушкинъ, Шатобріанъ и Байронъ.

    Такимъ образомъ, говоря о настроеніяхъ «міровой скорби», которыя овладѣли творчествомъ Пушкина, мы должны признать, что онъ одинаково увлекался и Шатобріаномъ, и Байрономъ, хотя вліяніе перваго было болѣе сильнымъ, органическимъ, такъ какъ коренилось въ свойствахъ души самого Пушкина.

    Отношеніе Пушкина къ поэмѣ.

    Самъ Пушкинъ очень строго отнесся къ своей поэмѣ вскорѣ послѣ ея окончанія. Онъ говоритъ въ одномъ письмѣ, что въ поэмѣ пытался создать «характерный типъ» своего времени. «Я въ немъ хотѣлъ изобразить это равнодушіе къ жизни и къ ея наслажденіямъ, эту преждевременную старость души, которыя сдѣлались отличительными чертами молодежи 19-го вѣка»[15], но онъ признавалъ, что нарисовать «характеръ» ему не удалось. Тѣмъ не менѣе, по его словамъ, онъ любилъ свою поэму, такъ какъ въ ней были «стихи его сердца».

    Отношеніе критики.

    Критика не была такъ разборчива, какъ самъ авторъ. Если недостатки характера героя были замѣчены нѣкоторыми критиками, то они превознесли умѣніе поэта рисовать картины кавказской природы, — этотъ couleur locale, который въ этомъ произведеніи былъ введенъ, какъ художественный пріемъ…

    Кроиѣ того, критика совершенно справедливо оцѣнила большую содержательность этого произведнія, большую идейность, сравнительно съ «Русланомъ и Людмилой». Здѣсь была усмотрѣна попытка психолога разобраться въ душѣ «героя времени». Здѣсь были и настроенія болѣе глубокія: «трогательное уныніе, болѣе чувства, болѣе силы, болѣе возвышенной поэзіи» — какъ выразился одинъ критикъ.

    Критика о вліяніи Байрона.

    Единодушнымъ хоромъ критика современниковъ признала, что на поэмѣ сказалось вліяніе Байрона: кн. Вяземскій указалъ на Чайльдъ-Гарольда, какъ на образецъ пушкинской поэмы. Характеры пушкинскихъ героевъ показались русскимъ критикамъ «чужеземцами-эмигрантами, переселившимися изъ байронова міра». На разные лады повторяетъ русская критика свои мнѣнія о «байронизмѣ» Пушкина, и еще въ 40-ыхъ годахъ Н. Полевой утверждалъ, что «Байронъ возобладалъ совершенно поэтическою душою Пушкина, и это владычество на много времени лишило нашего поэта собственныхъ его вдохновеній». «Кавказскій Плѣнникъ, по его мнѣнію, былъ рѣшительнымъ сколкомъ съ того лица, которое въ исполинскихъ чертахъ, грознымъ привидѣніемъ пролетѣло въ поэзіи Байрона». Эти категорическія утвержденія упрочили въ исторіи русской литературы ходячее мнѣніе о «байронизмѣ» Пушкина.

    Тщетно нѣкоторые критики указывали на несходство Пушкина и Байрона, на самостоятельность русскаго генія (Булгаринъ, Фарнгагенъ-фонъ-Энзе, Надеждинъ, Бѣлинскій, Чернышевскій, Катковъ, Добролюбовъ); мнѣніе о полной подчиненности Пушкина Байрону, — мнѣніе, невѣрное вслѣдствіе своей односторонности, дожило до нашихъ дней.

    Исторія созданія героя этой поэмы.

    Образъ «Кавказскаго Плѣнника» складывался y Пушкина, очевидно, тогда, когда онъ еще ѣхалъ на югъ «въ ссылку»; Кавказъ, куда онъ пріѣхалъ съ Раевскими, подсказалъ для его картины фонъ; знакомство съ Байрономъ (въ семьѣ Раевскихъ) наложило на готовый образъ нѣсколько невѣрныхъ, чуждыхъ ему, чертъ. Когда поэма была написана, настроенія Пушкина уже далеко разошлись съ нею: оттого она ему не нравилась, какъ только была окончена.

    "Бахчисарайскій Фонтанъ".

    Подъ впечатлѣніемъ Крыма, его природы и преданій, нашсалъ Пушкинъ вторую свою поэму: «Бахчисарайскій Фонтанъ».

    Вліяніе Байрона. Герой поэмы.

    Въ этой поэмѣ вліяніе Байрона сказалось въ попыткѣ заимствовать y англійскаго писателя манеру изображать южную природу, восточную жизнь, — словомъ, couleur locale и couleur êthnografique. «Слогъ восточный, пишетъ Пушкинъ, былъ для меня образцомъ, сколько возможно намъ, благоразумнымъ, холоднымъ европейцамъ. Европеецъ и въ употребленіи восточной роскоши долженъ сохранять вкусъ и взоръ европейца. Вотъ почему Байронъ такъ прелестенъ въ „Гяурѣ“ и въ „Абидосской невѣстѣ“. „Бахчисарайскій фонтанъ“, говоритъ Пушкинъ, отзывается чтеніемъ Байрона, отъ котораго я съ ума сходил». Дальше этихъ воздѣйствій на манеру письма вліянія Байрона не простирались, — ни одинъ изъ героевъ этой поэмы не можетъ быть отнесенъ къ «байроническимъ», ни одинъ не отличается даже чертами «Кавказскаго Плѣнника». Впрочемъ, современники поэта умудрились увидѣть черты байронизма въ образѣ Хана-Гирея, который послѣ смерти Маріи и казни Заремы, сдѣлался мрачнымъ, и въ то же время, разочарованнымъ и тоскующимъ… Когда ему приходилось «въ буряхъ боевыхъ» носиться по бранному полю «мрачнымъ» и «кровожаднымъ», иногда «безотрадный пламень», вспыхивалъ въ его сердцѣ и дѣлалъ его вдругъ безсильнымъ, — сабля, поднятая въ пылу битвы, оставалась тогда неподвижной, и могучій Гирей дѣлался слабѣе ребенка. Только упорное желаніе связать Пушкина съ Байрономъ могло находить эту поэму «байронической» по духу.

    Отношеніе критики.

    Критика съ восторгомъ привѣтствовала это произведеніе Пушкина, — всѣ были поражены удивительной картинностью произведенія, ея гармоническимъ стихомъ. Герои поэмы, Гирей и Зарема, показались нѣкоторымъ критикамъ до того близкими къ героямъ Байрона, что одинъ критикъ утверждалъ, будто «Ханъ-Гирей составленъ по героямъ Байрона настолько чувствительно», что «самыя движенія Гирея, самыя положенія подражательны». Гораздо справедливѣе были другія указанія на то, что въ этой поэмѣ только въ «манерѣ письма» Пушкинъ слѣдовалъ за англійскимъ писателемъ.

    Предисловіе кн. Вяземскаго.

    Гораздо больше нареканій въ русской критикѣ вызвало предисловіе къ пушкинской поэмѣ, написанное кн. Вяземскимъ и представляющее собою защиту романтизма противъ нападенія классиковъ. Защита была не изъ сильныхъ, такъ какъ самъ Вяземскій не понималъ еще сущности «романтизма». Но онъ довольно вѣрно указалъ недостатки старой школы письма. Во всякомъ случаѣ, важно, что, начиная съ этого произведенія, Пушкинъ, такъ сказать, «оффиціально», признанъ былъ «романтикомъ».

    Романтизмъ этой поэзіи.

    Это болѣе широкое и расплывчатое наименованіе вѣрнѣе подходитъ къ его поэмѣ, чѣмъ «байронизмъ».

    "Братья-разбойники".

    Въ такой же мѣрѣ, не «байроническимъ», a «романтическимъ» произведеніемъ можетъ быть названа третья поэма его: «Братья-разбойники». Примыкая своимъ сюжетомъ къ «Шильонскому узнику» Байрона (два брата заключены въ тюрьмѣ; болѣзнь и смерть младшаго на глазахъ y старшаго), произведеніе это, въ чертахъ героевъ, не имѣетъ ничего специфически-байроническаго. Какъ и въ Ханъ-Гиреѣ, такъ и въ разбойникахъ, герояхъ этой третьей поэмы, — изображены личности крупныя, сильныя въ «романтическомъ вкусѣ», — но «міровой скорби» нѣтъ въ ихъ настроеніяхъ.

    Сравненіе этихъ поэмъ cъ "Русланомъ и Людмилой".

    Всѣ эти поэмы, сравнительно съ «Русланомъ и Людмилой», представляютъ явленія, болѣе сложныя, въ литературномъ отношеніи. Въ первой поэмѣ Пушкина нѣтъ ни разработки «характеровъ» героя, нѣтъ драматизма, нѣтъ картинъ природы. Все это появляется лишь въ указанныхъ трехъ произведеніяхъ. «Кавказскій плѣнникъ» еще относится къ субъективному творчеству, такъ какъ Пушкинъ свои настроенія изобразилъ въ своемъ героѣ; остальныя поэмы «объективны» по манерѣ письма; при чемъ особой драматичностью отличается «Бахчисарайскій Фонтанъ», — сцена появленія Заремы въ комнатѣ Маріи принадлежитъ къ первымъ удачнымъ опытамъ Пушкина въ драматическомъ родѣ. Вмѣсто пустой, шаловливой сказки («Русланъ и Людмила») получились первые психологическіе очерки, указывающіе на быстрый ростъ художественныхъ интересовъ Пушкина.

    Лирическое творчество на югѣ. "Чаадаеву".

    Лирическое творчество Пушкина, за время пребыванія его на югѣ, отличается разнообразіемъ и пестротой. Кромѣ указанныхъ («Погасло дневное свѣтило», «Я пережилъ свои желанія», прологъ къ «Кавказскому Плѣннику»), въ другихъ стихотвореніяхъ мы не найдемъ слѣдовъ «міровой тоски», — напротивъ, нѣкоторые изъ нихъ свидѣтельствуютъ о душевномъ спокойствіи поэта, — такъ, въ стихотвореніи «Чаадаеву» поэтъ прямо говоритъ, что въ его--

    "…сердцѣ, бурями смиренномъ

    Тепѳрь и лѣнь, и тишина.

    "Къ Чаадаеву".

    Оставивъ шумъ и суету культурной жизни, онъ теперь узналъ «и трудъ, и вдохновенье». Въ другомъ посланіи къ «Чаадаеву», противорѣча предисловію къ «Кавказскому Плѣннику», онъ говоритъ:

    "Оставя шумный кругъ безумцевъ молодыхъ,

    Въ изгнаніи моемъ я не жалѣлъ о нихъ.

    Для сердца новую вкушаю тишину, —

    Въ уединеніи мой своенравный геній

    Позналъ и тихій трудъ, и жажду размышленій…

    Музы, «богини мира», явились теперь къ нему. Либеральныя настроенія его отразились въ немногихъ произведеніяхъ[16]. Много стихотвореній посвящено Крыму и его природѣ[17]; немало было написано имъ стихотвореній, отражающихъ его тогдашнія сердечныя увлеченія[18].

    "Наполеонъ" въ лирикѣ этого періода; вліяніе Байрона (эготизмъ).

    Любопытны стихотворенія этой эпохи, посвященныя Наполеону[19]. Еще недавно французскій императоръ казался Пушкину только «преступникомъ» — теперь, подъ вліяніемъ Байрона, онъ, въ сознаніи Пушкина, выросъ до размѣровъ «титана». Такимъ образомъ, прежде «поэзія міровой скорби» понята была Пушкинымъ только со стороны разочарованія, унынія — въ результатѣ, получился герой «Кавказскаго Плѣнника». Теперь эта поэзія повернулась къ Пушкину другой своей стороной — гордымъ сознаніемъ «личности» («эготизмъ»). Отсюда, изъ этого сознанія, вылилось нѣсколько стихотвореній, въ которыхъ чувствуется, что поэть ставитъ себя выше пошлой и мелочной толпы.

    Особнякомъ стоятъ среди произведеній этой поры: «Пѣсня о Вѣщемъ Олегѣ» и «Демонъ».

    "Пѣсня о Вѣщемъ Олегѣ".

    Первое произведеніе, одно изъ лучшихъ произведеній Пушкина, по содержанію и по формѣ, является подражаніемъ «думѣ» Рылѣева: «Олегъ Вѣщій», — стихотворенія, написаннаго раньше пушкинскаго и Пушкину извѣстнаго. Произведеніе Пушкина, въ ряду другихъ, совершенно одиноко по содержанію и по настроенію, — ясное доказательство того, что созданіе его не было результатомъ продолжительныхъ настроеній, или интересовъ, a было «случайнымъ» произведеніемъ, написаннымъ подъ впечатлѣніемъ нечаянно-блеснувшей идеи.

    "Демонъ", литературное и автобиографическое значеніе этого произведенія.

    Въ стихотвореніи «Демонъ» современники Пушкина увидѣли отраженіе личности — A. H. Раевскаго. Существуетъ разсказъ, что, познакомившись съ поэтомъ и желая подшутить надъ нимъ, онъ прикинулся всеотрицающимъ скептикомъ. Бесѣда съ нимъ произвела на поэта сильное впечатлѣніе и вылилась въ стихотвореніи «Демонъ». Самъ Пушкинъ предлагалъ иное толкованіе своему произведенію, — онъ предлагалъ видѣть въ немъ «олицетвореніе человѣческаго сомнѣнія»', «олицетвореніе отрицанія», ссылаясь даже на Гёте, который «вѣчнаго врага человѣчества назвалъ духомъ отрицающимъ». Эта ссылка на Гёте, быть можетъ, указываетъ на литературное заимствованіе Пушкинымъ для своего произведѳнія нѣкоторыхъ чертъ отъ Мефистофеля. «Скептицизмомъ» самъ Пушкинъ забавлялся наканунѣ ссылки на сѣверъ: онъ писалъ письмо, что беретъ уроки «атеизма», отрицанія… Такимъ образомъ, произведеніе это, можетъ быть, въ равной мѣрѣ, литературнаго и автобіографическаго происхожденія; къ "байроническимъ оно не можетъ быть отнесено, такъ въ немъ нѣтъ никакихъ типичныхъ чертъ байроновской поэзіи.

    На югѣ началъ Пушкинъ сочинять «Цыганъ» и «Евгенія Онѣгина». Первое произведеніе, начатое въ 1823 г., окончено въ 1824 году (10 окт.), второе начато было въ 1822 и окончено въ 1831-омъ[20].

    Такимъ образомъ, обѣ поэмы писались въ одно время и окончаніе «Цыганъ» почти совпало съ окончаніемъ 3-ей главы «Онѣгина», — поэтому, и поэма эта, и начало романа должны быть отнесены къ періоду творчества Пушкина на югѣ. Оба они любопытны для характеристики отношеній поэта къ «байронизму».

    "Цыгане". Любовь въ этой поэмѣ. Культурный человѣкъ въ первобытномъ обществѣ.

    Поэма Цыгане, въ равной мѣрѣ, является отраженіемъ личной жизни поэта и литературныхъ вліяній. Наблюденія надъ жизнью полувосточнаго Кишинева, знакомство съ бытомъ бессарабскихъ цыганъ, — все это заставило Пушкина всмотрѣться въ то своеобразное мѣстное пониманіе «любви», которое было совершенно чуждо культурнаго человѣка[21]. Оказалось, что среди цыганъ сохранилась еще та свобода любовныхъ отношеній, которая носитъ всѣ черты первобытнаго общества и въ культурномъ обществѣ давно замѣнена цѣпью зависимостей, — отъ писанннхъ законовъ до условій свѣтскаго «приличія» включительно. Изъ всѣхъ человѣческихъ чувствъ любовь, соединяющая мужчину и женщину, чувство самое эгоистическое. Пушкинъ выбралъ этотъ трудный вопросъ для провѣрки гороя, зараженнаго ядомъ «міровой тоски» — врага культурной жпзни, съ ея ложью… Мы видѣли что всѣ «скорбники» (Рене, герои Байрона, герои «Кавказскаго плѣнника») проклинаютъ культурную жизнь, всѣ прославляютъ жизнь дикарей… Выдержитъ-ли такой герой всю первобытную жизнь, со всей простотой ея быта, чистотой и свободой чисто-растительнаго и животнаго бытія? И герой поэмы «Цыгане» не выдержалъ испытанія. Одной ненависти къ культурѣ оказалось недостаточнымъ для того, чтобы сдѣлаться дикаремъ во всемъ. Выросшій въ атмосферѣ эгоизма и насилія, культурный человѣкъ несетъ съ собой всюду, съ прекрасными словами и мечтами — эгоизмъ и насиліе.

    Исторія Алеко.

    Какъ Рене, какъ нѣкоторые герои Байрона, какъ герой «Кавказскаго Плѣнника», Алеко бросаетъ городъ и цивилизованныхъ людей, разочарованный ихъ жизнью. Онъ отказался отъ всѣхъ условій ихъ жизни, — и объ этомъ не жалѣетъ. Молодой цыганкѣ Земфирѣ онъ говоритъ:

    "О чемъ жалѣть? Когда бъ ты знала,

    Когда бы ты воображала

    Неволю душныхъ городовъ! —

    Тамъ люди въ кучахъ, за оградой

    Не дышатъ утренней прохладой,

    Ни вешнимъ запахомъ луговъ;

    Любви стыдятся, мысли гонятъ,

    Торгуютъ волею своей,

    Главу предъ идолами клонятъ

    И просятъ денегъ да цѣпей.

    Ему ненавистно все въ брошенной имъ жизни, — жизнь цыганъ его плѣняетъ, и онъ мечтаетъ, что сынъ его, выросши дикаремъ, не будетъ никогда знать:

    "…нѣгъ и пресыщенья

    И пышной суеты наукъ…

    за то онъ будетъ:

    "безпеченъ здравъ и воленъ,

    Не будетъ вѣдать ложныхъ нуждъ;

    Онъ будетъ жребіемъ доволенъ,

    Напрасныхъ угрызеній чуждъ.

    Алеко-цыганъ.

    Алеко «опростился», сдѣлался настоящимъ цыганомъ, водитъ ручного медвѣдя и этимъ зарабатываетъ пропитаніе. Но онъ не слился съ этой первобытной жизнью: какъ Рене, онъ временаки тоскуетъ:

    "Уныло юноша глядѣлъ

    На опустѣлую равнину

    И грусти тайную причину

    Истолковать себѣ не смѣлъ.

    Съ нимъ черноокая Земфира,

    Теперь онъ — вольный житель міра,

    И солнце весело надъ нимъ

    Полуденной красою блещетъ.

    Что жъ сердце юноши трепещетъ?

    Какой заботой онъ томимъ?

    Эгоизмъ его. Отношеніе къ нему цыганъ.

    Но стоило ему убѣдиться, что его подруга Земфира ему измѣнила, — въ немъ проснулся прежній эгоистъ, выросшій въ условіяхъ культурной «несвободной» жизни. Онъ убиваетъ измѣнницу-жену и ея любовника. Таборъ цыганскій бросаетъ его, и, на прощанье, старый цыганъ, отецъ убитой Земфиры, говоритъ ему знаменательныя слова:

    "Оставь насъ, гордый человѣкъ,

    Ты не рожденъ для дикой воли,

    Ты для себя лишь хочешь воли.

    Ужасенъ намъ твой будетъ гласъ:

    Мы робки и добры душой,

    Ты золъ и смѣлъ — оставь же насъ.

    Прощай! да будетъ миръ съ тобой!

    Развѣнчиваніе байронизма въ лицѣ Алеко.

    Въ этихъ словахъ Пушкинъ указалъ полную несостоятельность «байроническихъ героевъ» — «эгоистовъ», которые слишкомъ живутъ собой и для себя[22]. Этихъ героевъ Пушкинъ теперь развѣнчиваетъ, въ характеристикѣ, хотя бы, поэмъ Байрона: «Гяуръ» и «Донъ-Жуанъ» — въ нихъ, по его словамъ: —

    …отразился вѣкъ.

    И современный человѣкъ

    Изображенъ довольно вѣрно,

    Съ его безнравственной душой,

    Себялюбивой и сухой,

    Мечтанью преданной безмѣрно,

    Съ его озлобленнымъ умомъ,

    Кипящимъ въ дѣйствіи пустомъ.

    Въ этихъ словахъ, — вся характеристнка Алеко и ясное раскрытіе новыхъ отношеній поэта къ байронизму, — въ поэзіи Байрона увидѣлъ теперь Пушкинъ только «безнадежный эгоизмъ».

    Отношеніе Байрона къ своимъ героямъ.

    Алеко развѣнчанъ Пушкинымъ: съ него смѣло сдернута маска, и онъ стоитъ передъ нами безъ всякихъ прикрасъ, наказанный и униженный. Байронъ никогда не развѣнчивалъ своихъ героевъ, такъ какъ они — его любимыя созданья, выношенныя на его сердцѣ, вскормленныя его кровыо, воодушевленныя его духомъ. У него сюжетъ, положенный въ основу поэмы «Цыганъ», конечно, имѣлъ бы другой конецъ… Жаль, что въ своихъ, наиболѣе типичныхъ, поэмахъ онъ никогда не подвергалъ своихъ героевъ такому испытанію, какому рискнулъ подвергнуть своего Алеко Пушкинъ.

    У Байрона герой, проклинающій людей, съ ихъ суетой, съ ихъ цивилизаціей, бросается на лоно прнроды, и, если духъ его не сливается всецѣло съ жизнью природы, такъ какъ нигдѣ не умиротворяется, — то всетаки никогда природа эта не становилась ему на дорогѣ въ видѣ той неумолимой, суровой силы, которая сломила Алеко.

    Итакъ, Алеко — герой, который можетъ быть сопоставленъ съ героями Байрона, такъ какъ въ немъ чувствуется и энергія, и мрачность духа, оскорбленнаго въ борьбѣ съ людьми; въ немъ есть и манія величія, присущая истымъ созданіямъ байроновской фантазіи, но Алеко осужденъ Пушкинымъ, — онъ не окруженъ даже тѣмъ блѣднымъ ореоломъ мученичества, которое слабо мерцаетъ вокругъ чела «Кавказскаго Плѣнника». Алеко — уже не Пушкинъ, и байроническіе мотивы, звучащіе въ рѣчахъ героя «Цыганъ», не прошли сквозь сердце Пушкина, — онъ просто взялъ любопытный типъ, перенесъ его въ своеобразную обстановку и поставилъ въ столкновеніе съ новой интригой. Здѣсь было чисто-объективное творчество, характеризующее въ литературной жизни Пушкина переходъ къ періоду эпическаго творчества.

    Литературное вліяніе на эту поэму Байрона и Шатобріана.

    Литературныя вліянія, сказавшіяся въ созданіи этой поэмы, шли со стороны Байрона и Шатобріана: первый помогь поэту нарисовать «типъ», помогъ изобразить couleur locale, далъ самую форму поэмы, перебивающуюся діалогами. Второй далъ нѣкоторыя детали въ обрисовкѣ героевъ, и, быть можетъ, помогъ разобраться въ душѣ героя.

    Мы видѣли уже, что за Алеко, какъ за Рене, тоска слѣдуетъ по пятамъ — это ихъ характерная черта. Затѣмъ въ романѣ Шатобріана встрѣчаемъ мы любопытный образъ патріарха индѣйскаго племени — Chaktas. Онъ знаетъ жизнь, съ ея бѣдами и печалями, много видѣлъ на вѣку, — онъ является судьей эгоизма и сердечной пустоты юноши Рене. Если Chaktas не произноситъ такихъ энергичныхъ укоровъ, которые услышалъ Алеко отъ стараго цыгана, — тѣмъ не менѣе, зависимость пушкинскаго героя отъ шатобріановскаго вполнѣ возможна. Сходство между произведеніемъ Пушкина и Шатобріана простирается до тожества замысла, — оба писагеля сознательно развѣнчиваютъ своихъ героевъ, наказывая ихъ за пустоту души.

    Отношеніе критики.

    Русская критика и публика восторженно приняла новое произведеніе Пушкина. Всѣхъ плѣнили описанія цыганскаго быта, заинтересовалъ и драматизмъ поэмы; отмѣтила современная критика и самобытность Пушкина въ отношеніи къ герою, отмѣтила на зависимость отъ Байрона лишь въ «манерѣ пнсьма». Критикъ «Московскаго Вѣстника» указалъ, что съ «Цыганъ» начинается новый, третій періодъ въ творчествѣ Пушкина, «русско-пушкинскій» (первый періодъ онъ назвалъ «итальяно-французскимъ», второй — «байроническимъ»). Совершенно справедливо отмѣтилъ критикъ: 1) наклонность Пушкина къ драматическому творчеству, 2) «соотвѣтственность съ своимъ временемъ», т. е. способность изображать «типичныя черты современности» и — 3) стремленіе къ «народности».

    Если въ «Цыганахъ» Пушкинъ развѣнчалъ байроническій типъ въ обстановкѣ бессарабскихъ степей, то въ «Евгеніи Онѣгинѣ» поэтъ осудилъ его въ другой обстановкѣ — въ шумѣ столичной жизни и въ тиши русской деревни.

    "Евгеній Онѣгинъ". Первоначальное отношеніе Пушкина къ герою.

    Евгеній Онѣгинъ имѣетъ большое значеніе не только въ исторіи русскаго романа, но и какъ произведеніе, имѣющее автобіографическое значеніе. Образъ героя сложился въ воображеніи автора тогда, когда къ байронизму онъ относился уже вполнѣ отрицательно. Но въ памяти его свѣжи были еще воспоминанія о своемъ недавнемъ увлеченіи англійскимъ поэтомъ. И вотъ, по его признанію, онъ пишетъ «сатирическое произведеніе», въ которомъ имѣетъ цѣлью высмѣять «москвичей въ гарольдовыхъ плащахъ» — т. е. современныхъ ему юношей, корчившихъ изъ себя разочарованныхъ байроническихъ героевъ. Самъ Пушкинъ грѣшилъ этимъ еще недавно, и не скрылъ этой слабости въ своемъ романѣ.

    Поэмы Байрона: «Донъ-Жуанъ» и «Беппо», въ которыхъ и къ героямъ, и къ жизни авторъ относится съ легкимъ юморомъ, задали тонъ первымъ главамъ пушкинскаго романа, — въ началѣ своего произведенія Пушкинъ такъ же подтруниваегь надъ Онѣгинымъ, быть можетъ, не предвидя элегической развязки романа, — вѣдь самъ онъ впослѣдствіи указывалъ, что въ началѣ «даль свободнаго романа», онъ «сквозь магическій кристаллъ еще неясно различалъ».

    Байроническій "типъ" въ Евгеніи Онѣгинѣ.

    Если въ своихъ двухъ поэмахъ: «Кавказскій Плѣнникъ» и «Цыгане» онъ далъ трагическую «развязку» въ жизни русскаго «скорбника», то въ романѣ «Евгеній Онѣгинъ» онъ показалъ намъ всю жизнь этого типа, отъ дѣтства до того момента, когда въ жизни его наступаетъ крушеніе, «развязка»… Если въ двухъ первыхъ произведеніяхъ указаны лишь мелькомъ причины «разочарованія» героевъ, то здѣсь онъ даетъ намъ полный психологическій очеркъ развитія этого чувства въ сердцѣ русскаго «байрониста».

    Начало романа. Воспитаніе Онѣгина.

    Начинаетъ Пушкинъ свой романъ съ того, что сразу вводитъ читателя въ глубь холоднаго, эгоистическаго сердца героя, который торопится въ деревню за наслѣдствомъ къ умирающему дядѣ. Этотъ отталкивающій образъ поэтъ такъ скрашиваетъ своимъ свѣтлымъ, добродушнымъ юморомъ, что отнимаетъ y читателя всю силу негодованія. Затѣмъ онъ раскрываетъ намъ, какъ сложился характеръ этого юноши. Онъ выросъ безъ любви, не зналъ родительской ласки, на рукахъ наемныхъ воспитателей… Его готовили къ свѣтской жизни, ему прививали только свѣтскія добродѣтели — знаніе французскаго языка и хорошихъ манеръ, умѣнье вести легкую, салонную болтовню. «Ребенокъ былъ рѣзовъ, но милъ» — таково первое мнѣніе «свѣта» о героѣ: мнѣніе, не идущее вглубь его сердца, a касающееся только его внѣшнихъ качествъ.

    "Свѣтъ".

    Когда онъ вступилъ въ «свѣтъ», онъ съ избыткомъ зналъ все, что требовалось условіями тогдашней «свѣтской» жизни:

    "Онъ по-французскн совершенно

    Могъ изъясняться и писалъ,

    Легко иазурку танцовалъ

    И кланялся непринужденно…

    Чего жъ вамъ больше?

    И свѣтъ вторично высказался въ его пользу: «онъ уменъ и очень милъ». Опять слово «милъ», и опять — ни слова объ его сердцѣ — его не нужно было для свѣтской жизни. Въ «свѣтѣ» Онѣгинъ сумѣлъ себя поставить такъ, что его вездѣ «замѣтили» — и въ кругу «золотой» молодежи, и среди «серьезныхъ» людей свѣта, ведущихъ за карточнымъ столомъ «важные споры», и въ кругу свѣтскихъ дамъ… Отдавая дань вѣку, Онѣгинъ интересовался модной тогда политической экономіей, и зналъ изъ сочиненій Адама Смита нѣсколько «ходячихъ истинъ». Это было «модно», — это было признакомъ «хорошаго тона»…

    Содержаніе жизни Онѣгина.

    Но не это заполняло его жизнь, — ловля женскихъ сердецъ, вотъ чѣмъ особенно прилежно занялся Онѣгинъ. И здѣсь ждалъ его успѣхъ. Пушкинъ помогаетъ намъ понять, откуда Онѣгинъ получилъ свои знанія:

    "Любви насъ не природа учитъ…

    …Мы алчемъ жизнь узнать заранѣ

    И узнаемъ ее въ романѣ…

    Онѣгинъ это испыталъ.

    И Пушкинъ указываетъ, какой романическій герой былъ образцомъ Онѣгина, — это ричардсоновскій Ловласъ, «побѣдитель женскихъ сердецъ». Цѣль его жизни — «покорять женскія сердца»; для этого онъ выработалъ себѣ опредѣленную тактику, изучилъ психологію женскаго сердца: легкія побѣды ему неинтересны; онъ любилъ «трудную борьбу»; — это для него своеобразный «спортъ»…

    Причины его тоски.

    Жизнь Онѣгина катилась, безоблачная и спокойная, среда всевозможныхъ удовольствій — театры, балы, обѣды въ модномъ ресторанѣ, заботы о наружности и костюмѣ заполанли его пустое и пошлое существованіе; Судьба надѣлила Онѣгина «умомъ» и «сердцемъ», не давъ ему ни образованія, ни воспитанія, не указавъ исхода его душевнымъ силамъ. Отъ такого несоотвѣтствія богатства силъ со скудостыо содержанія души произошелъ въ немъ разладъ, — и немудрено, что онъ, скоро утомился и заскучалъ:

    "Рано чувства въ немъ остыли,

    Ему наскучилъ свѣта шумъ,

    Красавицы недолго были

    Предметъ его привычныхъ думъ.

    Измѣны утомить успѣли,

    Друзья и дружба надоѣли

    И, хоть онъ былъ повѣса пылкій,

    Но разлюбилъ онъ, наконецъ,

    И брань, и саблю, и свинецъ.

    И вотъ имъ овладѣлъ «англіискій сплинъ», или русская хандра — да къ тому же и мода въ высшемъ свѣтѣ перемѣнилась, и «слава Ловласа обветшала». Тогда онъ подражаніе Ловласу смѣнилъ на подражаніе Чайльдъ-Гарольду, — сталъ «корчить чудака». Какъ Childe Harold, угрюмый, томный, въ гостиныхъ появлялся онъ…

    Сердце было пусто, умъ былъ празденъ. Онъ попытался, было, заняться литературой, но трудъ упорный былъ ему тошенъ — и онъ бросилъ перо. Взялся онъ за книгу, но и «читать» онъ не былъ пріученъ, къ тому же тогда, когда онъ извѣрился въ жизни, — не могъ онъ повѣрить книгѣ. «Читалъ, читалъ, a все безъ толку. Тамъ скука, тамъ обманъ и бредъ»… Свою «хандру» и «апатію», — результатъ утомленія и пустоты душевной, онъ счелъ «разочарованностью» и охотно прикрылся, моднымъ тогда, плащомъ Чайльдъ-Гарольда. Недаромъ изъ всѣхъ книгъ онъ читалъ только творенія Байрона:

    "Да съ нимъ еще два-три ромапа,

    Въ которыхъ отразился вѣкъ,

    И современный человѣкъ

    Изображенъ довольно вѣрно,

    Съ его безнравственной душои,

    Себялюбивой и сухой,

    Мечтанью преданной безмѣрно;

    Съ его озлобленнымъ умомъ,

    Кипящимъ въ дѣйствіи пустомъ.

    Онѣгинъ былъ яркимъ представителемъ того «полуобразованія», которое такъ характерно было для тогдашняго русскаго общества. Умъ не позволилъ Онѣгину на всю жизнь слиться съ этимъ обществомъ, но искать цѣлей бытія внѣ этого общества онъ не умѣлъ. И, въ результатѣ, въ его лицѣ получился въ русской литературѣ первый образчикъ «лишняго человѣка».

    Книга была отброшена, и Евгеній остался безпомощвымъ въ жизни, «безъ руля» и «безъ вѣтрилъ», съ «рѣзкимъ, охлажденнымъ умомъ», страннымъ мечтателемъ безъ цѣли жизни, угрюмымъ — съ жалобаии на злобу слѣпой фортуны, съ презрѣніемъ къ людямъ, съ язвительными рѣчами…

    Онъ чуть было, не отправился путешествовать, но извѣстіе о смертельной болѣзни деревенскаго дяди вызвало его въ деревню.

    Деревня.

    Въ деревнѣ Онѣгинъ сначала интересовался новизной жизни, необычными для него красотами тихой природы; онъ заинтересовался, было, участью своихъ крѣпостныхъ, и облегчилъ ихъ существованіе, — «яремъ барщины старинной» замѣнивъ «легкимъ оброкомъ», — но вскорѣ онъ и здѣсь заскучалъ и повелъ уединенную жизнь, мизантропіей отдаливъ отъ себя своихъ сосѣдей. Наивные деревенскіе жители въ оцѣнкѣ героя не были такъ свисходительны, какъ петербургскій «свѣтъ» — они признали Онѣгина и вольнодумцемъ («фармазонъ», т. е. франкъ-масонъ), и «неучемъ»…

    Ленскій.

    Въ это время въ сосѣднюю деревню пріѣхалъ Ленскій. Это былъ человѣкъ другого душевнаго склада, чѣмъ Онѣгинъ: воспитанннкъ нѣмецкой идеалистической философіи («съ душою прямо геттингенской»), — поэтъ, душа котораго была воспламенена поэтическимъ огнемъ Шиллера и Гете. Въ глушь русской провинціи привезъ онъ много страннаго:

    "Вольнолюбивыя мечты,

    Духъ пылкій и довольно странный,

    Всегда восторженную рѣчь

    И кудри черныя до плечъ.

    Близость Ленскаго къ Жуковскому.

    Онъ принадлежалъ къ разряду тѣхъ «прекраснодушныхъ» юношей, которыхъ много было тсгда въ Германіи, и которые получили тамъ кличку: «die scköne Seele». Ero сердце было чисто; онъ былъ полонъ вѣры въ искренность дружбы и чистоту любви. Онъ былъ мечтателемъ-мистикомъ, вѣрилъ въ сродство душъ, въ божественное призваніе избранныхъ вносить свѣтъ въ жизнь земли. Въ своихъ поэтическихъ опытахъ онъ воспѣвалъ только чистыя, возвышенныя чувства. И нравствевный обликъ его, и мотивы его творчества yдивительно напоминаютъ Жуковскаго:

    "Онъ пѣлъ разлуку и печаль,

    И нѣчто, и туманну даль,

    И романтическія розы.

    Онъ пѣлъ тѣ дальнія страны,

    Гдѣ долго въ лоно тишины

    Лились его живыя слезы…

    Онъ пѣлъ поблеклый жизми цвѣтъ,

    Безъ малаго въ восьмнадцать лѣтъ.

    Подобно Жуковскому, онъ былъ неисправимымъ оптимистомъ, который не допускалъ возможности роптать на «Провидѣніе» — все разумно и все необходимо, что происходитъ. Думая о смерти, онъ не отворачивался отъ нея — онъ восклицалъ:

    "…правъ судьбы законъ! —

    Паду ли я стрѣлой пронзенный,

    Иль мимо пролетитъ она —

    Все благо: бдѣнія и сна

    Приходитъ часъ опредѣленный:

    Благословенъ и день забогъ,

    Благословенъ и тьмы приходъ!

    "Дружба" Онѣгина и Ленскаго.

    Ленскій сошелся съ Онѣгинымъ, хоть они были совсѣмъ непохожи другъ на друга: «волна и камень, ледъ и пламень», — вотъ, какъ ихъ характеризуетъ поэтъ. Но они сдѣлались друзьями «отъ дѣлать нечего» — оттого, что только они одни были «культурными людьми» въ этой «деревенской глуши», — они понимали другъ друга и не скучали вмѣстѣ. Онѣгинъ не вѣрилъ ни одному слову Ленскаго, но его трогала наивная чистота юноши, и онъ щадилъ его вѣру, иногда удерживая себя отъ излишняго «скептицизма».

    Ленскій ввелъ друга въ семью Лариныхъ: онъ съ дѣтства былъ влюбленъ въ ихъ младшую дочь Ольгу; ее онъ воспѣвалъ въ своихъ прочувствованныхъ стихахъ и ее хотѣлъ показать Онѣгину.

    Ларины.

    Ларины были простые, добродушные русскіе люди, которые жили тихой, растительной жизнью.

    "Они хранили въ жизни мирной

    Привычки мирной старины;

    У нихъ на масляницѣ жирной

    Водились русскіе блины,

    Два раза въ годъ они говѣли,

    Любили круглыя качели,

    Подблюдны пѣсни, хороводъ.

    Имъ квасъ, какъ воздухъ, былъ потребенъ…

    Разсказъ о жизни Лариныхъ, праздникъ именинъ въ ихъ домѣ, деревенскій балъ въ этомъ тихомъ «дворянскомъ гнѣздѣ», типы помѣщиковъ-сосѣдей, отъѣздъ Лариныхъ изъ деревни въ Москву — все это прекрасныя, живыя картины русской дѣйствительности, написанныя Пушкинымъ въ добродушно-юмористическомъ тонѣ.

    Ларинъ.

    Когда Онѣгинъ знакомится съ ними, старика Ларина уже въ живыхъ не было: онъ «былъ простой и добрый баринъ», и краткая эпитафія на его памятникѣ прекрасно рисуетъ всю его жизнь, тихую, безпорывную:

    "Смиренный грѣшникъ, Дмитрій Ларинъ,

    Господній рабъ и бригадиръ

    Подъ камнемъ симъ вкушаетъ миръ.

    Позднѣе Гоголь въ «Старосвѣтскихъ помѣщикахъ» напишетъ сходную идиллію изъ жизни захолустныхъ дворянъ, но, въ художественномъ отношеніи, нѣсколько строчекъ эпитафіи, брошенныхъ вскользь Пушкинымъ, гораздо выше цѣлой повѣсти Гоголя, въ которой есть и каррикатурность, и тенденціозность.

    Ларина.

    Сама Ларина тоже простая женщина, когда-то бредившая романическими героями; выйдя противъ воли замужъ, она сперва потосковала, но потомъ свыклась съ новой жизнью и узнала тихое и вѣрное счастье.

    "Привычка свыше намъ дана —

    Замѣна счастію она--

    Ольга.

    У Лариной двѣ дочери. Одна — Ольга, простая, недалекая дѣвушка, живая и немного сентяментальная. Только фантазія Ленскаго могла идеализировать эту дѣвушку, въ сущности, мало-оригинальную и мало-интересную. Пушкинъ говоритъ о ней--

    "…любой романъ

    Возьмите, — и найдете, вѣрно,

    Ея портретъ: онъ очень милъ,

    Я прежде самъ его любилъ,

    Ео надоѣлъ онъ мнѣ безмѣрно!..

    Татьяна.

    Гораздо интереснѣе была старшая сестра Татьяна, — полная противоположность Ольгѣ и во внѣшности, и въ характерѣ. Она ребенкомъ еще жила въ родной семьѣ одиноко, — «казалась дѣвочкой чужой», дѣтскихъ игръ не любила и молча могла просиживать цѣлые дни y окна, погруженнаи въ мечты. Но, неподвижная и, повидимому, холодная, она жила сильной внутренней жизнью, — «страшные разсказы няни» сдѣлали ее фантазеркой, ребенкомъ «не отъ міра сего».

    Ея простонародный мистицизмъ.

    Чуждаясь наивныхъ деревенскихъ развлеченій, хороводовъ и игръ, она за то всей душой отдалась народному мистицизму, — ея наклонность къ фантазированью облегчила ей это.

    "Татьяна вѣрила преданьямъ

    Простонародной старины:

    И снамъ, и карточнымъ гаданьямъ,

    И предсказаніямъ луны.

    Ее тревожили примѣты.

    Таинственно ей всѣ предметы

    Провозглашали что-нибудь,

    Предчувствія тѣснили грудь.

    "…Вдругъ увидя

    Младой двурогій ликъ луны

    На небѣ съ лѣвой сторовы,

    Она дрожала и блѣднѣла.

    Что-жъ? тайну прелесть находила

    И въ самомъ ужасѣ она:

    Такъ васъ природа сотворила,

    Къ противорѣчію склонила.

    Чтеніе романовъ.

    Отъ сказокъ няни она рано перешла къ романамъ.

    "Они ей замѣняли все, —

    Она влюблялася въ романы

    И Ричардсона, и Руссо…

    Изъ фантазерки-дѣвочки она сдѣлалась «мечтательной дѣвушкой», которая жила въ своемъ особомъ міру: она окружала себя героями своихъ излюбленныхъ романовъ, и чужда была деревенской дѣйствительности.

    "Давно ея воображенье,

    Сгорая нѣгой и тоской,

    Алкало пищи роковой.

    Давно сердечное томленье

    Тѣснило ей младую грудь.

    Душа ждала кого-нибудь.

    Встрѣча съ Онѣгинымъ.

    Является Онѣгинъ. Въ толпѣ дикарей-помѣщиковъ онъ — слишкомъ крупная и оригинальная фигура — и Татьяна безъ труда увѣровала, что это и есть ея давно-жданный герой — y ней —

    "…открылись очи,

    Она сказала: это онъ!

    Чувства ея, вызванныя этой встрѣчей.

    И вотъ, она бросается къ свонмъ давно-перечитаннымъ романамъ, чтобы опять бесѣдовать съ любимыми героями —

    "Теперь, съ какимъ она вниманьемъ

    Читаетъ сладостный романъ,

    Съ какимъ живымъ очарованьемъ

    Пьетъ обольстительный обманъ.

    Всѣ любимые ею романнческіе герои--

    "Всѣ для мечтательницы нѣжной

    Въ единый образъ облеклись, —

    Въ одномъ Онѣгинѣ слились.

    Себя она воображаетъ тоже геровней, подругой дорогихъ ей рома-ническвхъ героевъ — Клариссой,[23] Юліей[24], Дельфиной[25]. Немудрено, что въ книгахъ она находитъ «свой тайный жаръ, свои мечты». Подъ свѣжимъ впечатлѣніемъ перечитанныхъ книгъ она сочиняетъ Онѣгину письмо, въ которомъ повторяетъ слова и даже фразы любовнаго письма Юліи къ С.-Прё.

    Разговоръ съ няней о любви.

    Разговоръ Татьяны съ няней передъ сочиненіемъ этого письма принадлежитъ къ изумительнымъ сценамъ, по своей художественности и психологической правдивости. Въ бесѣдѣ восторженной дѣвушки со старухой сталкивается простонародное воззрѣніе на любовь съ искусственно-приподнятымъ романическимъ чувствомъ; сталкиваются наивная старость и наивная юность.

    Любовь Татьяны.

    Поэтъ старается оправдать въ глазахъ читателей поступокъ Тани: съ нѣжнымъ чувствомъ умиленія склоняется онъ къ поэтическому образу своей героини и проситъ для нея снисхожденія. Она такъ чиста и такъ наивна. Въ ней нѣтъ ни тѣни кокетства, нѣтъ той лжи, которой вооружены свѣтскія красавицы —

    "…въ милой простотѣ

    Она не вѣдаетъ обмана

    И вѣритъ избранной мечтѣ.

    Она «любитъ безъ искусства»; «послушная» влеченью чувства, она довѣрчива; къ тому же она--

    "…отъ небесъ одарена

    Воображеніемъ мятежнымъ,

    Умомъ и волею живой,

    И своенравной головой,

    И сердцемъ пламеннымъ и нѣжнымъ.

    Ужели не простите ей

    Вы легкомысліе страстей?

    Отношеніе Онѣгина къ письму Татьяны.

    Онѣгинъ былъ «тронутъ» посланіемъ Тани, но онъ «привычкѣ милой не далъ ходу»: его пугала перспектива связать свою свободу «бракомъ» и опуститься до растительной жизни провинціи — «прозой» пахнуло на него отъ семейнаго счастья съ наивной, провинціальной дѣвицей. Ея неопытностью воспользоваться онъ не захотѣлъ — слишкомъ «неинтересна» была для него, «опытнаго охотника», вся эта несложная интрига: для него, ученика Ловласа, «борьба» была слишкомъ легка; кромѣ того, вѣдь онъ корчилъ въ это время Чайльдъ-Гарольда, a тотъ, какъ разъ, въ подобномъ случаѣ, отвергъ любовь героини, сказавъ:

    "Флоранса! если бъ сердце это

    Я для любви не схоронилъ

    Тогда бъ, повѣрь, любовь поэта

    Къ твоимъ ногамъ я положилъ,

    Но ты не можешь быть моею--

    У насъ различные пути! («Чайльдъ-Гарольдъ»)

    Приблизительно то же сказалъ Онѣгинъ Татьянѣ при личномъ свиданьѣ. Только онъ прибавилъ еще нравоученіе въ духѣ тѣхъ, которыя расточалъ Грандисонъ[26], любившій читать нравоученія тѣмъ «неопытнымъ» дѣвицамъ, которыя предлагали ему свою любовь:

    "Учитесь властвовать собой!

    Не всякій васъ, какъ я пойметъ, —

    Къ бѣдѣ неопытность ведетъ!

    Не безъ юмора разсказываетъ Пушкинъ, какъ «проповѣдовалъ» Онѣгинъ, но онъ тутъ-же спѣшитъ добавить, что, въ этомъ случаѣ, онъ поступилъ «очень мило», онъ тутъ «явилъ души прямое благородство». Сама Татьяна впослѣдствіи, призвавала, что въ этотъ «страшный часъ» онъ поступилъ «благородно». И, конечно, если онъ не любилъ Татьяны, онъ поступилъ прекрасно, но самъ Пушкинъ указываетъ, что онъ почти полюбилъ ее[27]. Онѣгинъ впослѣдствіи самъ говоритъ, что былъ наканунѣ этой любви: «привычкѣ милой не далъ ходу» — изъ эгоизма онъ убоялся потерять «свободу» и предпочелъ разыграть разочарованнаго Чаільдъ-Гарольда, разбивъ чистое и чествое сердце Татьяны. Эта «игра» въ разочарованье была «ложью», — она стоила счастья двухъ молодыхъ жизней, и потому вина Онѣгина велика.

    Ссора съ Ленскимъ.

    Онъ пересталъ бывать y Лариныхъ, уединился y себя въ деревнѣ, гдѣ и повелъ спокойное, эгоистическое существованіѳ подражая въ образѣ жизни своему образцу — Байрону. Однажды, Левскій убѣдилъ его пріѣхать къ Ларинымъ на именины Татьяны, увѣривъ, что никакихъ гостей не будетъ. Онѣгинъ явился и былъ непріятно пораженъ при видѣ цѣлой кучи сосѣднихъ помѣщиковъ. Онѣгина взбѣсила перспектива сыграть въ ихъ глазахъ роль «жениха» и сдѣлаться предметомъ новыхъ сплетенъ и пересудовъ. Чтобы отомстить за обманъ, онъ рѣшился дразнить Ленскаго и сталъ ухаживать за Ольгой. Впечатлительный и довѣрчивый Ленскій увидѣлъ въ этомъ глубокое коварство Онѣгина и вызвалъ его на дуэль. Секундантомъ Левскій выбралъ Зарѣцкаго, стараго бреттера. Этотъ вызовъ былъ неожиданностью для Онѣгина, — онъ сознавалъ, что былъ неправъ предъ Ленскимъ, но, выросшій въ чувствѣ страха передъ судомъ общества, онъ имѣлъ слабость бояться того, что о немъ будутъ говорить его сосѣди, которыхъ въ душѣ онъ презиралъ.

    "И вотъ, общественное мнѣнье,

    Пружина чести, нашъ кумиръ

    И вотъ, на чемь вертится міръ —

    — съ горечью восклицаетъ поэтъ.

    "Дико-свѣтская вражда

    Боится ложнаго стыда!

    Смерть Ленскаго и судьба Онѣгина.

    Дуэль состоялась, и Ленскій былъ убитъ. Онѣгинъ, мучимый совѣстью, оставилъ деревню и пустился странствовать «безъ цѣли», нигдѣ не находя себѣ мѣста… Пушкинъ даетъ указаніе, что кровавая исторія его съ Ленскимъ вылечила его отъ страсти слѣдовать «модѣ», — онъ уже не корчилъ изъ себя ни романическаго героя, ни «космополита», ни «патріота», ни «квакера», ни «ханжу» (Пушкинъ перечисляетъ всѣ «моды», которыя пережило русское общество[28] при императорѣ Александрѣ I). Онѣгинъ разъ навсегда сбросилъ съ себя модную мишуру лжи и сдѣлался тѣмъ, чѣмъ онъ былъ, въ сущности, всегда — «добрымъ малымъ», какъ «цѣлый свѣтъ»… Страсть «маскироваться» прошла. Дорогой цѣной заплатилъ онъ за свое леченіе.

    Судьба Татьяны.

    Между тѣмъ, и въ жизни Татьяны произошла перемѣна. Она не могла забыть Онѣгина, и, воспользовавшись его отъѣздомъ изъ деревни, пробралась въ его домъ и перечитала книги, имъ любимыя. Оказалось, онъ интересовался только Байрономъ, да романами, гдѣ выводились тмпы разочарованныхъ и озлобленныхъ людей.

    Вчитавшись въ эти романы, Татьяна поняла, по какимъ рецептамъ жилъ ея Онѣгинъ, «чудакъ печальный и опасный». И, вотъ, Татьяна спрашиваетъ себя —

    "Что жъ онъ? Ужели подражанье?

    Ничтожвый призракъ, иль еще —

    Москвичъ, въ гарольдовомъ плащѣ,

    Чужихъ причудъ истолкованье,

    Словъ модныхъ полный лексиконъ, —

    Ужъ не пародія ли онъ?

    Замужество Татьяны.

    Простая, деревенская барышня, доросшая до такого сознанія, поняла теперь лучше Онѣгина, но она не разлюбила его, — она простилась съ нимъ навсегда, полная сожалѣній, что счастье, столь близкое и возможное, не осуществилось потому, что «добрый малый» въ Онѣгинѣ былъ побѣжденъ «модою»… Вѣроятно, и въ сердцѣ Татьяны, послѣ первой ошибки, изсякли ея романическія мечты, — и она сумѣла стряхнуть съ себя вліяніе книгъ, книжныхъ чувствъ и книжныхъ идеаловъ. Ея умственный кругозоръ расширился: теперь «ей открылся міръ иной» — сознательнѣе и проще стала она относиться къ жизни. Уступая желанію матери, она вышла замужъ за пожилого князя, въ то время извѣстнаго и почтеннаго дѣятеля… Татьява вступила въ бракъ безъ любви, но полная чувствъ уваженія къ мужу; она смотрѣла теперь въ жизнь трезво и спокойво.

    Встрѣча съ Онѣгинымъ.

    Онѣгинъ встрѣтилъ ее въ Петербургѣ и былъ пораженъ перемѣвой, съ ней происшедшей: вмѣсто наивной, мечтательной и восторженной барышни передъ нимъ была спокойная, выдержанная великосвѣтская дама, закованная въ непроницаемую броню свѣтскихъ «приличій». Онѣгинъ влюбился въ нее безъ памяти, — теперь онъ никого уже не «корчилъ» изъ себя, — онъ былъ теперь просто «добрый малый», съ утомленнымъ, несчастнымъ сердцемъ… Онъ ничего не ждалъ для себя отъ своей любви, но онъ не смогъ справиться съ собой, написалъ Татьянѣ письмо, въ которомъ каждое слово было правдиво, и каждое было имъ выстрадано. Произошло послѣднее объясненіе героевъ.

    Послѣдній разговоръ Татьяны съ Онѣгинымъ.

    Татьяна сбросила свою маску «великосвѣтскаго тона», — она предстала передъ Евгеніемъ простой, сердечной женщиной, y которой навѣки разбито сердце. Она призналась Онѣгину, что несчастна, призалась, что любитъ его, но заключила свою рѣчь словами:

    "Я другому отдана

    И буду вѣкъ ему вѣрна!

    Такое глубокое пониманіе обязанностей жены освящаетъ высоконравственный образъ Татьяны. Эти двѣ строчки бросаютъ яркій свѣть на ея сердце, — и все непонятное въ этой душѣ проясняется… Дикая и одинокая дѣвочка въ родной семьѣ, Татьяна оттуда, изъ нѣдръ хорошей, простой русской семьи, вынесла свои семейные идеалы, и свято сохранила ихъ въ сутолокѣ интернаціональной столичной жизни.

    Татьяна -- идеальный образъ русской женщины.

    За эту вѣрность мужу русская критика признала Татьяну «идеальнымъ образомъ русской женщины». Конечно, странно утверждать, что Пушкинъ хотѣлъ изобразить идеальную героиню и создалъ Татьяну, — онъ просто рисовалъ русскую жизнь, съ одинаковой любовью относясь ко всѣмъ своимъ героямъ — и Онѣгину, и Ленскому, и Татьянѣ. Онъ изобразилъ на своихъ герояхъ, какое зло — та «ложь», которымъ жило русское общество, потерявшее связи съ русской родной основой. Татьянѣ нужно было разочароваться въ Онѣгинѣ, чтобы сумѣть воспитать въ своемъ сердцѣ зародыши той «правды», которыя были вложены въ него вліяніями русской жизни.

    Отношеніе публики къ первымъ главамъ романа.

    Историческое значеніе романа Пушкина велико — онъ попалъ въ руки русской публикѣ, которая дочитывала еще сентиментальныя повѣсти Карамзина, которая увлекалась романтическими героями Марлинскаго, a изображенія русской жизни видѣла въ произведеніяхъ писателей, вродѣ Булгарина. Понятенъ тотъ восторгь, съ которымъ русское общество встрѣчало каждую новую главу пушкинскаго романа. Въ прекрасныхъ стихахъ, въ перемежку съ лирическиии отступленіями, нарисованы удивительно-художественно картины изъ русской жизни. Юморъ и элегія, романтизмъ и реализмъ, правда и мечта — все въ этомъ романѣ сплелось въ одну причудливуіо цѣпь…

    Описанія. "Поэзія прозы".

    Описанія городской жизни Петербурга и Москвы, деревни (типы помѣщиковъ, семья Лариныхъ, зима, осень и весна въ деревнѣ), — все это было новшествомъ въ русской литературѣ — первымъ опытомъ нарисовать въ широкихъ предѣлахъ поэзію русской прозы… Никто до Пушкина не рискнулъ-бы изобразить, напримѣрь, сцену разговора Татьяны съ няней. Вѣдь въ такой бесѣдѣ было мало «интереснаго» для писателя, любящаго эффекты сентиментализма и романтизма, — только великій «поэтъ дѣйствительности» могъ понять красоту и поэзію этого маленькаго «неинтереснаго» эпизода. Нужно быть великимъ знатокомъ жизни и сердца человѣческаго, чтобы въ одной эпитафіи на могилѣ старика-Ларина нарисовать всю душу его и всю его безпорывную, тихую жизнь.

    Сцены бытовыя. Романъ-элегія.

    Сцены чисто-бытовыя написаны въ романѣ широко и ярко: русская жизнь 20-хъ годовъ, и столичная, и деревенская, предстала передъ читателемъ, нарисованная мягкими, успокаивающими тонами, — здѣсь нѣтъ протеста, нѣтъ проповѣди, нѣтъ сатиры — «поэтъ любви» сумѣлъ любовными глазами посмотрѣть на современную жизнь[29] безъ всякой злобы, — только отъ легкаго чувства грусти отдѣлаться онъ не могь, — оттого весь романъ, особенно благодаря лирическимъ отступленіямъ автора, производитъ впечатлѣніе огромной «элегіи». Это прекрасно передано Чайковскимъ въ его оперѣ…

    Литературныя вліянія. Сатира-элегія.

    По формѣ своей, романъ Онѣгина напоминаетъ поэмы Байрона: «Чайльдъ-Гарольдъ», «Беппо» и «Донъ-Жуанъ». Въ этихъ произведеніяхъ «романъ въ стихотворной формѣ» тоже переплетался съ лирическами отступленіями — такимъ образомъ, получилось лиро-эпическое произведеніе. Только въ настроеніи мало сходства между байрововскими произведеніями и пушкинскимъ. Судя по намѣреніямъ, съ которыми приступилъ Пушкинъ къ сочиненію своего романа, онъ сперва хотѣлъ изъ него сдѣлать «сатиру» на русскую жизнь; если бы это желаніе онъ осуществилъ, — получилось бы произведеніе, подходящее къ байроновскому «Донъ-Жуану», — но Пушкинъ далъ, въ концѣ ковцовъ, не «сатиру», a «элегію», и внесъ въ свое твореніе столько любви къ героямъ, что далеко отошелъ отъ своихъ первичныхъ замысловъ.

    Вліяніе "Новой Элоизы".

    Большое значеніе для «Евгенія Онѣгина» имѣли также романъ Руссо «Новая Элоиза» и романы г-жи Сталь. Руссо удалось романѣ изобразить психологію любви, и его произведеніе, — особенно стиль его, на много лѣтъ сдѣлались образцовыми для всѣхъ европейскихъ романистовъ, бравшихся за изображеніе чувствъ любви[30]. На письмахъ Татьяны и Евгенія сказалось вліяніе стиля тѣхъ писемъ, которыми обмѣнивались герои Руссо — Юлія и С.-Прё[31].

    Вліяніе "Дельфины". Соціальное значеніе пушкинскаго романа.

    Очень близка Татьяна также къ Дельфинѣ, героинѣ одного романа г-жи Сталь — и по характеру, и по судьбѣ. Романъ г-жи Сталь есть не что иное, какъ картина женской души, картина подробная, мелочная. Такимъ образомъ, «психологія женской души» --главное содержаніе романа. Другая сторона въ этомъ произведеніи, «философская», не менѣе важна для насъ. Романъ посвященъ изображенію борьбы одинокой, талантливой личности съ безличной, безформенной, но страшной силой — «общественнымъ мнѣніемъ», составляющимся изъ разныхъ предразсудковъ, сплетень, мелкихъ интригъ. Въ лицѣ нашей Татьяны тоже изображена борьба личности со средой[32]. Жизнь Татьяны въ деревнѣ съ отрочества была нѣмымъ протестомъ противъ будничной, патріархальной жизни сытыхъ русскихъ помѣщиковъ. Татьяна «дика, печальна, молчалива», — она чуждается беззаботнаго веселья сверстницъ; она жалуется, что ея «никто не понимаетъ», — одинокая, она «должна молча гибнуть». Жизнь Татьяны въ Москвѣ, a потомъ въ петербургскомъ свѣтѣ, является такимъ же «нѣмымъ» протестомъ противъ «среды». Правда, Татьяна не смотритъ уже исподлобья на общество, которое ее окружаетъ, но въ душѣ она протестуетъ противъ всей этой «ветоши маскарада», «постылой жизни мишуры»… Припомнимъ тѣ жалобы на «общественное мнѣніе», которыя слышатся не разъ отъ самого Пушкина (о воспитаніи Онѣгина, о жизни его въ свѣтѣ, въ разсказѣ о вызовѣ его на дуэль) — и мы должны будемъ признать, что на романъ Пушкина должны смотрѣть, какъ на художественное выраженіе протеста противъ деспотизма общественнаго суда. Конечно, это протесты еще очень слабые, но, несомнѣнно, первые, раздавшіеся въ русской литературѣ. Въ этомъ «соціальное» значеніе Пушкинскаго романа[33].

    Отношеніе критики.

    Чѣмъ болѣе выросталъ Пушкинъ, тѣмъ болѣе отставала отъ него современная ему критика. Если первыя главы романа и были приняты ею скорѣе сочувственно, то послѣднія встрѣтили почти единодушное порицаніе.

    Во всякомъ случаѣ, важно, что русская критика признала жизненность героевъ романа. Булгаринъ заявилъ, что «Онѣгиныхъ» онъ встрѣчалъ въ Петербургѣ «дюжинами»; Полевой призналъ въ героѣ «знакомаго» человѣка, внутреннюю жизнь котораго онъ «чувствовалъ», но, безъ помощи Пушкина, «не умѣлъ объяснить». То же на разные лады говорятъ многіе другіе критики[34].

    Вопросъ о "народности" въ русской критикѣ.

    Затѣмъ важно, что по поводу романа возникъ вопросъ о томъ, что такое «народность» въ лнтературѣ: одни критики признавали за романомъ значеніе произведенія «національнаго», другіе усмотрѣли въ немъ неудачное подражаніе Байрону. Изъ спора выяснилось, что «народность» первые увидѣли не тамъ, гдѣ ее нужно было видѣть, a вторые просмотрѣли оригинальность Пушкина. Никто изъ критиковъ не оцѣнилъ это произведеніе, какъ «реалистическое», за то многіе напали на форму его, указывали недостатки плана, несерьезность содержанія…

    Отзывъ Полевого.

    Изъ наиболѣе серьезныхъ отзывовъ о романѣ надо признать статью Полевого, --онъ увидѣлъ въ романѣ «литературное caprissio», образчикъ «шутливой поэмы», въ духѣ «Беппо», — онъ оцѣнилъ простоту и живость пушкинскаго разсказа. Онъ первый назвалъ романъ Пушкина «національнымъ»: «мы видимъ свое, слышимъ свои народныя поговорки, смотримъ на свои причуды, котрыхъ всѣ мы не чужды были нѣкогда». Эта статья вызвала оживленную полемику. Въ образѣ «Татьяны» изъ современныхъ критиковъ только одинъ увидѣлъ полную самостоятельность пушкинскаго творчества; Татьяну онъ поставилъ выше черкешенки, Маріи и Заремы.

    Вопросъ о "байронизмѣ" въ романѣ.

    Критики, доказывавшіе, что «Евгеній Онѣгинъ» — подражаніе байроновскимъ героямъ, все время утверждали, что Байронъ выше Пушкина, и что Онѣгинъ, «существо пустое, ничтожное и обыкновенное», ниже своихъ прототиповъ. Въ сущности, въ этомъ отзывѣ о героѣ Пушкина, — было больше похвалы, чѣмъ порицанія, — Пушкинъ нарисовалъ «живой» образъ, не идеализировавъ его, чего сказать о Байронѣ нельзя.

    Отзывъ Надеждина.

    Надеждинъ не придавалъ серьезнаго значенія роману, — лучшимъ произведеніемъ Пушкика, по его мнѣнію, оставалась поэма «Русланъ и Людмила». На романъ Пушкина онъ предлагалъ смотрѣть, какъ на «блестящую игрушку», которую слишкомъ превозвосить и порицать не стоитъ.

    с) Михайловскій періодъ въ творчествѣ Пушкина. Лирика этого періода. "Желаніе славы".

    с) Михайловскій періодъ въ творчествѣ Пушкина. Изъ стихотвореній этого періода автобіографическое значеніе имѣютъ слѣдующія: «Коварность», «Сожженное письмо», «Къ А. П. Кернъ», «Желаніе славы», «19 октября 1825 г.», «Зимній вечеръ». Изъ этихъ произведеній въ стихотвореніи «Сожженное письмо» справедливо видятъ слѣды увлеченія Пушкина гр. Воронцовой:[35] въ стихотвореніи «Желаніе славы», и въ посланіи «Къ А. П. Кернъ» можно видѣть поэтическое выраженіе той страсти, которая завладѣла поэтомъ, когда онъ встрѣтился въ деревнѣ съ красавицей-Кернъ. Это чувство не было спокойнымъ, — оно на первыхъ-же порахъ надѣлило поэта разочарованіями, тревогами:

    "Я наслажденіемъ весь полонъ былъ — я мнилъ,

    Что нѣтъ грядущаго, что грозный день разлуки

    Не прйдетъ никогда.. И что же? Слезы, муки,

    Измѣны, клевета, — все на главу мою

    Обрушилося вдругъ..

    Поэтъ весь полонъ былъ «желанія славы» только для того, чтобы дорогая ему женпщна была всечастно «окружена» его славой, —

    "…чтобъ громкою молвою

    Все, все вокругъ тебя звучало обо мнѣ…

    "Къ А. П. Кернъ".

    Гораздо спокойнѣе другое стихотвореніе, посвященное той-же Кернъ: «Къ А. П. Кернъ» («Я помню чудное мгновенье»…). Здѣсь нѣтъ мятежной страсти — здѣсь чисто-эстетическое наслажденіе отъ созерцанія чистой женской красоты, воплощенной въ прекрасномъ «мимолетномъ видѣніи». «Геній чистой красоты», съ «милыми», «небесными чертами», предсталъ предъ нимъ и наполнилъ его душу самыми высокими настроеніями, —

    «И сердце бьется въ упоеньи

    И для него воскресли вновь,

    И божество, и вдохновенье,

    И жизнь, и слезы, и любовь!..

    "Зимній вечеръ".

    Отношенія къ старухѣ-нянѣ выразились въ прочувствованномъ стихотвореніи: „Зимній вечеръ“. Поэтъ, заброшенняй въ деревенское захолустье, скороталъ здѣсь много долгихъ зимнихъ вечеровъ, съ глазу на глазъ, со своей старухой-няней. Поэтъ именуетъ ее „доброй подружкой“ его „бѣдной юности“ и проситъ спѣть ему пѣсню о томъ, „какъ синица тихо за моремъ жила“, „какъ дѣвица за водой поутру шла“…

    Интересъ къ народной поэзіи.

    Изъ этихъ пѣсенъ старухи-няни выросъ его интересъ къ народной поэзіи, и ко времени пребыванія его въ Михайловскомъ относятся сдѣланныя имъ записи народныхъ пѣсенъ и сказокъ[36]. Кромѣ простыхъ „записей“ онъ испробовалъ свои силы и въ подражаніяхъ»: опыты эти оказались до такой степени удачны, что впослѣдствіи Кирѣевскій, знатокъ народной русской пѣсни, безъ помощи поэта не былъ въ состояніи рѣшить, какія изъ этихъ «пѣсенъ» только «записаны» имъ, какія были «сочинены»[37].

    Интересъ къ древне-русской письменности.

    Заинтересовался въ это время Пушкинъ и русскими лѣтописями, перечитывалъ житія святыхъ (въ Четьяхъ-Минеяхъ и въ Кіево-Печерскомъ Патерикѣ) и легенды.

    Интересъ къ творчеству другихъ народовъ и эпохъ.

    Его вниманіе въ это время одинаково привлекаетъ къ себѣ творчество всѣхъ народовъ и всѣхъ временъ. Въ результатѣ, создались произведенія, вродѣ «Испанскаго романса» («Ночной зефиръ»), переводы изъ Аріосто, «съ португальскаго»; подъ вліяніемъ чтенія Корана, пишетъ онъ свои замѣчательныя «Подражанія Корану»; подъ вліяніемъ чтенія Библіи — создаетъ замѣчательное стихотвореніе «Пророкъ» («Духовною жаждою томимъ») и пишетъ подражаніе «Пѣсни пѣсней».

    "Пророкъ".

    Эти «библейскія» произведенія, подражанія «Корану», народныя пѣсни и творчество въ духѣ испанской поэзіи — это явленія одного порядка, указывающія лишь на разростающуюся ширину и глубину интересовъ поэта, на окончательное отреченіе его отъ исключительнаго субъективизма юношескихъ лѣтъ, когда онъ творилъ только «изъ себя» (лирика) и «про себя» («субъективныя поэмы»). Поэтому и стихотвореніе «Пророкъ» никакого отношенія не имѣло къ пушкинскимъ взглядамъ на поэзію, — это произведеніе представляетъ собою только удивительно-яркое, художественное воспроизведеніе библейской картины (превращеніе простого человѣка въ пророка) и больше ничего.

    Изумительная способность проникать въ «духъ» чуждыхъ народовъ, въ «настроенія далекаго прошлаго» — характерный признакъ романтизма, выставившаго, какъ извѣстно[38], своимъ требованіемъ умѣніе понять couleur locale, êtnografique и historique.

    Если на югѣ Пушкинъ постигъ «романтизмъ» настроенія «міровой скорби», то теперь онъ представляется намъ уже не субъективистомъ-ролантикомъ, а писателемъ-художникомъ, пользующимся «пріемами» и «правилами» романтической школы.

    Широкое знакомство Пушкина съ иностранной литературой.

    Въ этотъ періодъ жизни Пушкшъ особенно широко интересовался иностранными писателями, — раньше въ лицейскій періодъ и во время пребыванія на югѣ y него были всетаки излюбленне писатели, которымъ онъ усиленно подражалъ (Парни, Вольтеръ, Шатобріанъ, Байронъ) — теперь число писателей западноевропейскихъ, упоминаемыхъ имъ въ письмахъ и замѣткахъ, сразу выростаетъ. Имена Байрона, Вальтеръ-Скотта, Вергилія, Горація Тибулла, Данте, Петрарки, Тассо, Аріосто, Альфьери, Мильтонъ, Шекспира, Саути, Мура, Руссо, M-me Сталь, Беранже, Ротру, Делавиня, Ламартина, Гете, Шиллера и мн. др. — указываютъ, какъ разрослись литературные интересы и вкусы нашего поэта, — въ этомъ, еще неполномъ, спискѣ встрѣчаются писатели всѣхъ эпохъ, народностей и направленій.

    "Борисъ Годуновъ".

    Къ Михайловскому періоду относится созданіе «Бориса Годунова»: чтеніе «Исторіи Государства Россійскаго» Карамзина и увлеченіе Шекспиромъ вдохновили Пушкина, внушили ему идеи и форму его драмы.

    Содержаніе.

    Содержаніе драмы не разбито по дѣйствіямъ и явленіямъ: оно распадается на три части: прологъ, главную часть и заключеніе.

    Къ прологу отнесены событія 1598 года (избраніе Годунова на царство; отношеніе къ этому факгу бояръ и народа). Главная часть захватываетъ событія 1603-го года (бѣгство Григорія изъ монастыря; Борисъ Годуновъ въ періодъ апогея своей власти, но уже наканунѣ своего постепеннаго паденія; отношеніе къ нему бояръ и народа. Борисъ Годуновъ въ своей семьѣ; появленіе самозванца въ Польшѣ; его любовь къ Маринѣ). Эпилогъ, заключающій драму, захватываетъ событія 1604 года. (Борьба съ самозванцемъ, Смерть Годунова; смерть дѣтей Бориса).

    а) вступленіе. Отношеніе къ Борису знати.

    Въ первой части («прологъ») яркими штрихами очерчены отношенія къ Борису высшаго, родовитаго боярства и простого народа. Въ рѣчахъ коварнаго, злобнаго, но трусливаго Шуйскаго чувствуется затаенная скрытая злоба именитыхъ бояръ противъ Бориса, — этого всесильнаго «выскочки», готоваго шагнуть на царскій престолъ.

    "Какая честь для насъ, для всей Руси!

    Вчерашній рабъ, татаринъ, зять Малюты,

    Зять палача и самъ въ душѣ палачъ,

    Возьметъ вѣнецъ и бармы Мононаха!

    Чувствуется, что здѣсь, въ средѣ этой аристократіи, уже зрѣеть заговоръ противъ Годунова, хотя онъ не успѣлъ еще и сѣсть на престолъ. Собесѣдникъ Шуйскаго, простодушвый Воротынскій, на нашихъ глазахъ дѣлается врагомъ Годунова, благодаря этой хитрой рѣчи Шуйскаго.

    Отношеніе народа къ избранію.

    Участіе народа въ избраніи Бориса на царство представлено чисто-пассивнымъ, безсознательнымъ… Очевидно, сторонники Годунова собрали толпу, ему сочувствующую; къ ней примкнули, отчасти изъ любопытства, отчасти изъ страха люди, совсѣмъ не заинтересованные въ дѣлѣ Годунова. Въ этой пестрой толпѣ нѣтъ единаго сердца, нѣтъ единой души… Приводя разговоры, ведущіеся въ заднихъ рядахъ этой толпы, Пушкинъ даеть понять, что эта толпа ненадежна, и «избраніе» сдѣлано не ею, a группой, — царь выбранъ, благодаря энергіи сторонниковъ, но не голосомъ народа.

    Рѣчь Бориса.

    "Но вотъ появляется передъ нами и самъ новоизбранный царь. Онъ говоритъ красивую рѣчь, въ которой обращается къ патріарху, боярству, народу.

    "Ты, отче патріархъ, вы всѣ, бояре!

    Обнажева душа моя предъ вами:

    Вы видѣли, что я пріемлю власть

    Великую со страхомъ и смиреньемъ!

    Сколь тяжела обязанность моя!

    Да правлю я во славѣ свой народъ,

    Да буду благъ и праведенъ..

    Ложь -- основа всей жизненной трагедіи Бориса.

    «Мы не знаемъ, искрення, или лжива, эта рѣчь, — говоритъ ли передъ нами дѣйствительно-растроганный человѣкъ, или ловкій лицемѣръ; намъ ясно лишь одно, что это — рѣчь заблуждающагося человѣка. Если Борисъ думаетъ обмануть своихъ слушателей, то тотъ, кто подслушалъ разговоръ Шуйскаго съ Воротынскимъ, народные толки на Дѣвичьемъ Полѣ, скажетъ, что обманывающимся является при этомъ онъ самъ, — этотъ искусный лицемѣръ. Если же Борисъ не лицемѣритъ, если онъ искренне говоритъ о себѣ, какъ о народномъ избранникѣ, то заблужденіе его выступаетъ еще ярче. Поэтому рѣчь царя, полная мира и любви, полная такихъ свѣтлыхъ надеждъ, оставляетъ въ насъ тяжелое, тревожное впечатлѣніе. Царь говоритъ:

    „Да правлю я во славѣ свой народъ

    Да буду благъ и праведенъ…

    A намъ слышатся въ это время злобныя рѣчи Шуйскаго, слышится смѣхъ вародвой толпы…

    Великій обманъ — таково общее впечатлѣніе, оставляемое въ насъ и сценой, гдѣ выступаютъ бояре, и сценой, гдѣ дѣйствуетъ народъ, и рѣчью царя… Сѣмя лжи, посѣянное самымъ избраніемъ Бориса, рано, или поздно взойдетъ“ (Ждановъ)…

    b) главная часть. Отношеніе народа. Монологъ Бориса.

    Въ „главной части“ уже обнаруживаются всѣ результаты этой лжи. Изъ тихой монастырской кельи лѣтописца Пимена выходитъ самозванецъ. Пименъ, старикъ, чуждый мелкихъ интересовъ современности, возвысившіся надъ волной текущей жизни, произноситъ свой судъ Борису. Тѣмъ ужаснѣе этотъ судъ, чѣмъ онъ чище, свободнѣе отъ личныхъ интересовъ. Старый монахъ является воплощеніемъ народной совѣсти, возмущенной преступленіемъ царя и требующей возмездія. Такимъ образомъ, если недовольство бояръ и равнодушіе народа представляютъ собою историческія условія, благопріятныя для паденія Бориса, — то въ осужденіи его за содѣянное преступленіе, — осужденіи, очевидно, все растущемъ въ сознаніи народа — наростаеть новое, самое главное, условіе гибели Бориса — „нравственное“. Изъ добродушно-безстрастнаго народъ дѣлается теперь строгимъ судьей Бориса, судьей неподкупнымъ, не поддающимся даже на то добро, которое Борисъ творитъ, какъ правитель. Монологъ Бориса: „Достигъ я высшей власти“ — рисуетъ весь трагизмъ его положенія: повидимому, онъ достигъ апогея своего величія, но счастья не обрѣлъ, — онъ видитъ, что какая-то неумолимая, злая сила подтачиваетъ его благополучіе… Въ толпѣ, выкликавшей имя Бориса, не видно было любви къ нему, но не было и открытаго нерасположенія къ нему, — теперь мы узнаемъ, что народное настроеніе успѣло выясниться и опредѣлиться не въ пользу Бориса. Призракъ народнаго избранничества разсѣялся. Борисъ увидѣлъ передъ собой народъ, готовый вѣрить всякой сплетнѣ, всякой клеветѣ, если только эта клевета касалась его, Бориса» (Ждановъ).

    Вотъ почему въ душѣ его нѣть покоя: къ тому же совѣсть мучитъ его за содѣянное злодѣяніе. Но онъ еще не понимаетъ, что и голосъ народа, и голосъ его совѣсти-- это наростающее возмездіе за преступленіе.

    Отношеніе бояръ къ Борису.

    Въ домѣ Шуйскаго собираются бояре. Въ рѣчахъ присутствующихъ чуется уже, что измѣна Борису готова; боярамъ рѣшительно нѣтъ дѣла до преступленія Бориса, — они руководятся только политическими соображеніями; чтобы свалить ненавистнаго имъ «выскочку», они готовы мутить народъ и перейти на сторону самозвавца. Событія развертываются все быстрѣе и быстрѣе. Но вотъ, сознаніе Бориса проясняется, — теперь онъ всѣ свои бѣды объясняетъ тѣмъ, что «прогнѣвилъ небеса», и онъ ждеть кары трепеща отъ мысли, что оно коснется и его дочери («Безвинная! Зачѣмъ-же ты страдаешь?), и его сына (Ты невиненъ… A я за все одинъ отвѣчу Богу!).

    е) Заключеніе. Отношеніе народа. Состояніе души Бориса.

    Въ заключительной части — развязка всѣхъ тѣхъ положеній, которыя намѣчены въ прологѣ: народъ по отношенію къ Борису принимаетъ явно-враждебное положеніе: потѣшается надъ его приказаніемъ предать „анаѳемѣ“ самозванца („пускай себѣ проклинаютъ; царевичу дѣла нѣтъ до Отрепьева“); устами юродиваго народъ въ лицо Борису говоригь, что онъ „зарѣзалъ“ Дмитрія. На эти слова Борисъ можетъ только простонать: „оставьте его. Молись за меня, бѣдный Николка“. Двойная борьба — съ самозванцемъ — на окраинѣ государства — и со всей „землей“ въ сердцѣ государства, въ Москвѣ, ему не подъ силу. Оттого, даже побѣда, одержанвая имъ надъ самозванцемъ, его уже не радуетъ: онъ чувствуетъ, что это торжество кратковременное, —

    „Онъ побѣжденъ — какая польза въ томъ?“

    Даже попытка обратиться къ воинскимъ талантамъ Басманова недолго ласкаетъ его надеждой: родовитое боярство, съ его мѣстничествомъ, не уступитъ власти Басманову, да и народъ не окажетъ ему поддержки.

    „Волшебный кругъ, обведенный судьбой вокругъ Бориса, замкнулся безысходно. Судьба можетъ оказать лишь одну милость несчастному царю — предупредить возоръ развѣнчиванья, потери власти“. Борису не пришлось, дѣйствительво, склонить голову передъ „разстригой“. Онъ умираетъ. Но эта смерть — только начало конца. Мы должны еще увидѣть, какъ со смертью Бориса, гибнетъ дѣло всей его жизни, гибнетъ его царственное наслѣдство». (Ждановъ).

    Только что Борисъ закрылъ глаза, Басмановъ, съ которымъ такъ откровенно бесѣдовалъ Борисъ, на котораго онъ возлагалъ столько надеЖды переходитъ на сторону Самозванца. На московской площади раздается крикъ:

    «Народъ! народъ! въ Кремль! въ царскія палаты!

    Ступай вязать Борисова щенка!»

    Народъ (несется толпою)

    «Вязать! топить! Да здравствуегь Димитрій!

    Да гибнетъ родъ Бориса Годунова!»

    Отношеніе народа къ вѣсти объ убіеніи дѣтей Бориса.

    Этимъ могла бы закончиться драма. Мы узнали судьбу Бориса до конца. Но поэтъ даетъ еще одну заключительную сцену. Марія и Ѳедоръ Годуновы убиты сторонниками самозванца. Мосальскій объявляетъ: «Народъ! Марія Годунова и сынъ ея Ѳеодоръ отравили себя ядомъ. Мы видѣлв мертвые трупы». Народъ въ ужасѣ молчитъ. «Что же вы молчите? — продолжаетъ Мосальскій. — Кричите: „да здравствуетъ царь Дмитрій Ивановичъ!“ Народъ безмолвствуетъ». Извѣстно, что первоначально заключеніе пьесы было иное, — въ рукописи пьеса оканчивается народнымъ возгласомъ: «Да здравствуетъ царь Дмитрій Ивановичъ!» На какомъ бы изъ этихъ двухъ варіантовъ мы ни остановилвсь, сущность дѣла не мѣняется. Крикъ народа, который передъ тѣмъ «въ ужасѣ молчалъ», не указываетъ, конечно, на перемѣну настроенія народной массы, — за этимъ вынужденнымъ крикомъ кроется все тотъ же ужасъ, на который указываетъ и «народное безмолвіе». Этотъ ужасъ, это безмолвіе — нѣмой приговоръ самозванцу… «Народъ въ ужасѣ молчитъ». Это молчаніе могло быть прервано развѣ рѣчью какого-нибудь юродиваго, который напомнилъ бы новому царю объ убійствѣ Борисова сына, какъ напомнилъ онъ Борису о гибели Дмитрія… Приговоръ надъ самозванцемъ уже составленъ. Наступитъ день, приговоръ войдетъ въ законную силу и будетъ объявленъ въ окончательной формѣ" (Ждановъ).

    Вставные эпизоды.

    Вставными эпизодами въ это основное содержаніе драмы являются сцены: «Корчма на литовской границѣ», сцены, гдѣ дѣйствуетъ Самозванецъ и Марина (Краковъ, домъ Вишневецкаго. Замокъ воеводы Мнишка вь Самборѣ. Сцена y фонтана. Граница Литовская. Равнина близъ Новгорода-Сѣверскаго. Сѣвскъ. Лѣсъ). Всѣ эти второстепенныя сцены нужвы были Пушкину для обрисовки Самозванца, но онѣ совершенно излишни для развитія основной интриги.

    Борисъ, какь человѣкъ.

    Отмѣтивъ въ душѣ Бориса главную черту — «честолюбіе», Пушкинъ, слѣдуя за романтиками-драматургами, не ограничился этой одной чертой, — онъ далъ всестороннее освѣщеніе его души, обрисовавъ его, какъ человѣка вообще и какъ правителя.

    Борисъ, какъ человѣкъ — истинно-драматическое лицо, потому что доброе и злое просто и правдиво перемѣшались въ его сердцѣ: онъ — не односторонній псевдоклассическій злодѣй, и не романтическій, съ присущей ему красивой позой, — онъ просто несчастный человѣкъ, котораго только страсть и случай толкнули на преступленіе. Онъ возбуждаетъ въ насъ жалость потому, что въ немъ много добраго: съ того дня, какъ онъ совершилъ преступленіе, — совѣсть его мучитъ; эта страшная душевная борьба свидѣтельствуетъ о неиспорченности его натуры, о томъ, что преступленіе свое онъ искупаетъ въ теченіе многихъ лѣтъ… И этотъ медленный мучительвый самосудъ обезоруживаетъ всякаго, кто хотѣлъ бы строго отнестись къ Борису, какъ къ преступнику. Кромѣ того, всякаго подкупаетъ сердечность его въ отношеніяхъ къ народу, къ своей семьѣ.

    Борисъ, какъ правитель.

    Безразличными, въ моральномъ отношеніи, но, во всякомъ случаѣ, подкупающими качествами его души были — энергія, смѣлость, свѣтлый умъ. Это все достоинства, драгоцѣнныя для «правителя». И, дѣйствительно, какъ правитель, онъ стоитъ высоко: обнаруживаетъ знаніе человѣческаго сердца, умѣніе управлять людьми, пониманіе истинныхъ нуждъ отечества: онъ уважаетъ образованіе, стоитъ за сближеніе съ западной культурой, рѣшительно высказывается противъ «мѣстничества». Но всѣ эти хорошія качества «правителя» не помогли ему сдѣлать Россію счастливой: не помогли ему ни его свѣтлый умъ, ни его житейская ловкость, — y него нѣтъ ни одного союзника: и небеса, и люди, простые и знатные, русскіе и поляки, — всѣ и все противъ него.

    Борисъ, какъ преступникъ.

    Всѣ его административные таланты такъ же оказываются ему безполезны, какъ и шекспировскому Макбету. Богато-одаренный отъ природы, съ широкимъ взглядомъ на жизнь, властолюбивый и честолюбивый, но безъ примѣси корыстнаго эгоизма, отъ всего сердца любящій родину и желающій ей блага и процвѣтавія, рѣшительный и энергичный, Борисъ достигъ престола, руководясь принципомъ: «цѣль оправдываетъ средства». Безнравственность этого принцнпа губитъ его.

    Причины паденія Бориса.

    Народъ осудилъ въ его лицѣ преступника; народъ не далъ Борису себя купить, — и тогда онъ не сумѣлъ подавить въ себѣ чувства злобы къ этой «неблагодарной черни», не сумѣлъ понять, что мелкому эгоистическому чувству обиды не можетъ быть мѣста тамъ, гдѣ судьба произноситъ свой неумолимый приговоръ. Подъ вліяніемъ этого чувства онъ дѣлается подозрительнымъ, мрачнымъ, даже суровымъ: казни, пытки, шпіонство, — вотъ, къ чему прибѣгаетъ Борисъ для упроченія своего колеблющагося престола, — отъ прежняго, широкаго и свѣтлаго, пониманія своего положенія «царя-слуги народа», — онъ переходитъ къ эгоистическимъ стремленіямъ удержать престолъ за сыномъ. Въ предсмертной рѣчи своей онъ даетъ сыну совѣтъ, какъ хитрѣе провести своихъ подданныхъ.

    Дѣти Бориса погибли, какъ искупительная жертва зa преступленія отца, — не обманъ народа и бояръ, не самозванецъ погубили его дѣло, — обманъ имѣлъ успѣхъ лишь, какъ орудіе той грозной силы, съ которою не поладилъ Годуновъ. И самозванство названнаго Димитрія, по взгляду Пушкина, было ясно для всѣхъ. Плѣнникъ, на вопросъ Отрепьева:

    «Ну, обо мнѣ какъ судятъ въ вашемъ станѣ?»

    --отвѣчаетъ:

    «А говорятъ о милости твоей,

    Что ты, дескать, (будь не во гнѣвъ!), и воръ,

    A молодецъ…».

    Боярская среда, подготовившая паденіе Бориса и торжество Самозванцу, тоже совершенно никакой вѣры къ нему не питала (слова Bac. Шуйскаго, Пушкина и др.). Какъ только Бориса не стало, и сынъ его лишился престола — Самозванецъ сыгралъ свою роль. "Раньше, или позже, онъ долженъ былъ удалиться съ исторической сцены, снявъ свой театральный костюмъ, захваченный изъ казны московскихъ государей. Убійство, совершенное рьяными сторонниками Самозванца, не замедлило обнаружить истинное народное настроеніе, скрывавшееся за кажущйся успѣхомъ мнимаго Дмитрія. «Народъ въ ужасѣ молчитъ». Въ этомъ указаніи Пушкина приговоръ надъ Самозванцемъ уже произнесенъ.

    Василій Шуйскій.

    Интереснымъ лицомъ въ драмѣ является Василій Шуйскй, этотъ «лукавый царедворецъ», хитрый и коварный интриганъ — созданіе Смутнаго времени, которое пріучало людей, ради собственнаго спасенія, лавировать среди всевозможныхъ случайностей тогдашней жизни. По отношенію къ Борису онъ ведетъ сложную и хитрую политику: онъ наговорами и намеками, тайными злыми рѣчами возбуждаетъ ненависть въ средѣ русскаго боярства противъ Годунова, — и, въ то же время, онъ умѣетъ такъ вкрасться въ довѣренность Бориса, что тотъ, при всей своей подозрительности и недоброжелательствѣ къ Шуйскому, передъ смертью на него указываетъ сыну, какъ на такого совѣтника, котораго онъ долженъ приблизить къ себѣ. Ненавидя Годунова отъ всей души, называя его «вчерашнимь рабомъ», «татариномъ», «зятемъ палача», — Шуйскій оказываетъ услуги Годунову и льститъ ему, чтобы, вкравшись въ его довѣріе, ловчѣе погубить его. Когда онъ чувствуетъ себя въ безопасности, онъ не можетъ отказать себѣ въ удовольствіи тонко мстить Годунову: онъ подробно разсказываетъ ему о томъ, какой видъ имѣлъ убитый царевичъ; видя, что каждое его слово терзаетъ измученное сердце Бориса, онъ затягиваетъ свой разсказъ, наслаждаясь муками ненавистнаго человѣка. Это — месть злобнаго раба, душа котораго чужда благородства, который не знаетъ милосердія, отъ котораго ждать пощады нечего…

    Дмитрій Самозванецъ.

    Совершенную противоположность Шуйскому представляетъ собою Самозванецъ. Это — смѣлый авантюристъ, которому душно и тѣсно въ монашеской кельѣ, котораго мечты влекутъ къ жизни шумной, полной всякихъ впечатлѣній… Ради этихъ впечатлѣній онъ смѣло вступаетъ на путь, который можетъ его привеств къ плахѣ. Но смерти онъ не боится. Онъ беззаботно и смѣло смотритъ въ жизнь и старается отъ нея взять все, что можно, безъ всякихъ хитроумныхъ плановъ. Когда онъ беззаботно пируетъ въ замкѣ Мншка, онъ готовъ забыть всѣ свои затѣи, — и всей душой отдается веселію, когда онъ влюбляется въ Марину, — онъ не думаетъ ни о чемъ, кромѣ своей любви, и съ беззаботвой смѣлостью открываетъ ей всѣ свои тайны. Пораженіе его не огорчаетъ въ такой мѣрѣ, какъ смерть его любимаго коня. Впрочемъ, эта самоувѣренность и безпечность — вѣрный залогъ успѣховъ въ борьбѣ съ запуганнымъ, истерзаннымъ-морально Борисомъ.

    Самозванецъ — «рыцарь минуты», орудіе рока, которому суждено было покарать Бориса и затѣмъ безслѣдно исчезнуть[39], надѣленъ и умомъ, и благородною гордостью, и любовью къ родинѣ, и, кромѣ всего этого, той богатой фантазіей, которой былъ такой запасъ y гоголевскаго Хлестакова… Въ разговорѣ съ Мариной, онъ можетъ такъ увлечься своей ролью, что говоритъ съ ней языкомъ прирожденнаго царевича. Онъ понимаетъ ясно что, въ рукахъ Польши и іезуитовъ, онъ только удобное оружіе противъ Россіи, и что до его самозванства имъ равно никакого дѣла нѣтъ; передъ сраженіемъ онъ мучится мыслью, что враговъ родины ведетъ проливать кровь своихъ единоземцевъ. Но всѣхъ этихъ качествъ мало для того, чтобы усидѣть на престолѣ, путь къ которому политъ кровью.

    Происхожденіе драмы.

    О происхожденіи драмы самъ Пушкинъ даетъ рядъ цѣнныхъ указаній: «Изученіе Шекспира, Карамзина и старыхъ нашихъ лѣтописей дало мнѣ мысль облечь въ формы драматическія одну имъ самихъ драматическихъ эпохъ новѣйшей исторіи. Я писалъ въ строгомъ уединеніи, не смущаемый никакимъ чуждымъ вліяніемъ. Шекспиру подражалъ я въ его вольномъ и широкомъ изображеніи характеровъ, въ необыкновенномъ составленіи типовъ и простотѣ; Карамзину слѣдовалъ я въ свѣтломъ развитіи происшествій; въ лѣтописяхъ старался угадать образъ мыслей и языкъ тогдашняго времени». Это обстоятельное и любопытное указаніе великаго поэта нуждается и въ объясненіи, и въ дополненіяхъ.

    Вліяніе Шекспира. а) обрисовка характеровъ. b) "единства".

    Вліяніе Шекспира сказалось — 1) въ обрисовкѣ характеровъ героевъ («необыкновенное[40] составленіе типовъ»). Самъ Пушкинъ признаетъ, что лица, созданныя Шекспиромъ, не таковы, какъ y Мольера, — это не типы одной страсти, одного порока, но существа живыя, исполненныя многихъ страстей, многихъ пороковъ; обстоятельства развиваютъ передъ зрителями ихъ разнообразные, многосложные характеры. «У Мольера скупой — скупъ и только, y Шекспира Шейлокъ скупъ, смѣтливъ, мстителенъ, чадолюбивъ, остроуменъ… У Мольера лицемѣръ волочится за женой своего благодѣтеля, лицемѣря; принимаетъ имѣніе подъ храненіе, лицемѣря; спрашиваетъ стаканъ воды, лицемѣря». Съ этимъ одностороннимъ образомъ Пушкинъ сопоставляетъ болѣе сложный, a потому и болѣе правдивый, образъ шекспировскаго Анджело. «Истина страстей, правдоподобіе чувствованій въ предполагаемыхъ обстоятельствахъ — вотъ, чего требуетъ нашъ умъ отъ драматическаго писателя» — говоритъ Пушкинъ. Изъ характеристики дѣйствующихъ лицъ драмы мы видѣли, что нашъ писатель, дѣйствительно, пошелъ вслѣдъ за Шекспиромъ «въ его вольномъ и широкомъ изображеніи характеровъ». 2) Вслѣдъ за Шекспиромъ, отвергаетъ онъ рѣшительнымъ образомъ правила ложноклассиковъ о «трехъ единствахъ». Единство «дѣйствія» нарушается введеніемъ въ драму исторіи Самозванца, его любви, сценой въ корчмѣ, сценами въ замкѣ воеводы Мнишка и др. Единство мѣста нарушается такъ же легко: дѣйствіе переносится взъ Москвы въ Польшу, въ корчму, въ палаты царя, въ монастырь, въ домъ Шуйскаго и пр.; единство времени тоже не соблюдено: первая часть драмы связана съ 1598-ымъ годомъ, послѣдняя — съ 1604-ымъ. Такимъ образомъ, драма Пушкина написана не во правиламъ, тогда господствующимъ въ русской драмѣ. Чтеніе «драматургіи» Шлегеля, разъяснившаго сущность построенія драмы y псевдоклассиковъ и y Шекспира, помогло нашему поэту соззнательно отнестись къ этому вопросу. Любопытно, что «Борисъ Годуновъ» написанъ за два года до появленія во Франціи первой романтической драмы Гюго: «Кромвель» (1827 г.), съ тѣмъ знаменитымъ предисловіемъ, которое совершило переворотъ въ исторіи французской драмы въ томъ же смыслѣ, въ какомъ драма Пушкина раньше сдѣлала переворотъ въ этой же области y насъ.

    с) смѣшеніе комическаго съ трагическимъ.

    3) Кромѣ этихъ крупныхъ особенностей, взятыхъ y Шекспира, воспользовался Пушкинъ еще характернымъ пріемомъ великаго англійскаго драматурга смѣшивать «комическое» съ «трагическимъ». Въ этомъ отношеніи характерно внесеніе сценъ: «Корчма на Литовской границѣ», «Келья патріарха» и др. Это тоже было «новшествомъ» въ русской драмѣ, которая, слѣдуя указаніямъ псевдоклассической теоріи, до Пушкина строго различала «трагедію» и «комедію». Слѣдуя за Шекспиромъ (и Вальтеръ-Скоттомъ), Пушкинъ въ этихъ комическихъ «бытовыхъ» сценахъ воспользовался языкомъ «вульгарнымъ», что также нарушало правила псевдоклассицизма.

    d) введеніе массъ, многихъ дѣйствующихъ лицъ. Дробность дѣйствія.

    4) Введеніе народныхъ массъ и большого числа дѣйствующихъ лицъ тоже должно быть признано результатами вліянія Шекспира. У него же позаимствовался Пушкинъ и пріемомъ разбивать дѣйствіе пьесы на многочисленныя и короткія сцены. У Шекспира этотъ пріемъ находился въ связи съ устройствомъ тогдашней сцены, подраздѣленной на отдѣленія. Такой сценарій — наслѣдіе средневѣковыхъ мистерій. Онъ пріучилъ и зрителей, и авторовъ пьесъ къ подвижности дѣйствія, легко переносимаго съ мѣста на мѣсто, потому что не требовалось перемѣны декорацій; такимъ образомъ, отдѣльныя сцены, связанныя съ разными мѣстностями, могли происходить даже параллельно одна другой. Это была одна изъ «условностей» театра Шексптра, которая не привилась на сценѣ новаго современнаго театра.

    е) драма-хроника.

    5) Вліяніе Шекспира сказалось на нѣкоторыхъ частныхъ заимствованіяхъ: слѣдуя англійскому писателю, Пушкигъ хотѣлъ въ своей пьесѣ дать драматическую «хронику», — нѣчто въ родѣ «трилогіи», въ которой "Борисъ Годуновъ> былъ бы лишь первой частью (за ней должны были слѣдовать — «Димитрій Самозванецъ» и «Василій Шуйскій»). Кромѣ того, согласно указаніямъ изслѣдователей, заимствовалъ Пушкинъ отдѣльные стихи и даже сцены изъ «Ричарда III», «Генриха IѴ», «Генриха Ѵ».

    f) естественность дѣйствія.

    6) Но не въ этихъ деталяхъ главное значеніе вліянія Шекспира. «Истина страстей, правдоподобіе чувствованій въ предлагаемыхъ обстоятельствахъ», «правдоподобіе положеній», естественность діалога — вотъ, «настоящіе законы трагедіи», по мнѣнію Пушкина, изучившаго Шлегеля и Шекспира. Это новшество и было главнымъ заимствованіемъ нашего великаго поэта у Шекспира.

    Раевскій о драмѣ Пушкина.

    Н. Раевскій, заинтересованный пьесой Пушкина, еще до ея окончанія, давалъ поэту такіе совѣты-предсказанія: «ты сообщишь діалогу движеніе, которое сдѣлаетъ его похожтмъ на разговоръ, a не на фразы изъ словаря, какъ было до сихъ поръ. Ты довершишь водвореніе y насъ простой и естественной рѣчи, которой еще наша публика не понимаетъ… Ты сведешь, наконецъ, поэзію съ ходуль…». И Пушкинъъ оправдалъ это предсказаніе прозорливаго друга.

    Изъ взглядовъ самого Пушкина на свою «драму» видно, что онъ считалъ свое произведеніе «романтическимъ», себя — реформаторомъ русской драмы. Зная характерныя черты романтизма, допускавшаго даже то, что мы называемъ «натурализмомъ»[41], мы, дѣйствительно, можемъ, вслѣдъ за Пушкинымъ, назвать его драму «романтической». Но, употребляя терминъ, который былъ ему еще невѣдомъ, мы съ большимъ правомъ назовемъ его пьесу «реалистической».

    Вліяніе Карамзина.

    О вліяніи «Исторіи Государства Россійскаго» Карамзина на драму Пушкина много говорено было въ русской критикѣ. Современники Пушкина готовы были видѣть въ его пьесѣ «отрывки изъ X и XI т. исторіи, передѣланные въ разговоры». Несомнѣино, въ происхожденіи драмы Исторія эта сыграла большую роль: X и XI томы, заключающіе въ себѣ эпоху Ѳеодора Іоанновича, Бориса Годунова и Смутнаго времени вышли въ свѣтъ въ 1824-омъ году, т. е. за годъ до написанія «Бориса Годунова». Уже эта хронологическая близость позволяетъ утверждать, что интересъ къ личиости Бориса y Пушкина сложился подъ вліяніемъ Карамзина. Такимъ образомъ, его «Исторія» — главный источникъ историческихъ свѣдѣній Пушкина. Оттого, слѣдуя за Карамзинымъ, Пушкинъ считаетъ Бориса виновникомъ смерти Дмитрія; изъ его «Исторіи» почерпаетъ онъ пониманіе характеровъ многихъ другихъ дѣйствующихъ лицъ. Слѣдуя за Карамзинымъ, усваиваетъ его морализующую точку зрѣнія на исторію: преступленіе наказывается, добродѣтель вознаграждается. Но велікій поэтъ сумѣлъ спасти свое промзведеніе отъ нехудожественности, которая явилась бы въ случаѣ слищкомъ односторонняго пользованія такой тенденціей, — объясняя причины паденія Бориса, онъ, кромѣ моральныхъ причинъ, внесъ и историческія, и психологическія (недовольство Борисомъ бояръ и народа, характеръ самого Бориса). Такъ же свободно использовалъ Пушкинъ историческіе матеріалы, — онъ настолько не былъ порабощенъ «Исторіей», — что, во многихъ отношеніяхъ, дополняетъ ее свѣдѣніями, почерпнутыми изъ другихъ источниковъ, которыми Карамзинъ не воспользовался[42].

    Пушкинъ, какъ историкъ.

    Удержавшись отъ односторонности историка-моралиста, Пушкинъ, благодаря этому, сталъ невзмѣримо выше Карамзина въ пониманіи событій, — выдвинулъ боярство въ дѣлѣ подготовки перваго самозванца, онъ, первый изъ русскихъ историковъ, указалъ на стихійное значеніе въ исторіи народныхъ массъ[43].

    Вляніе произведеній древней письменности на драму.

    Наконецъ, самъ Пушкинъ указалъ на литературное значеніе лѣтописи своей драмы. Образъ Пимена-лѣтописца весь сложился изъ этого изученія великимъ поэтомъ лѣтописей. Онъ самъ такъ говоритъ о своемъ лѣтописцѣ: «въ немъ собралъ я черты, плѣнившя меня въ нашихъ старыхъ лѣтописяхъ: умилительная кротость, младенческое и, вмѣстѣ, мудрое простодушіе, набожное усердіе ко власти царя, данной Богомъ, совершенное отсутствіе суетности, дышатъ въ сихъ драгоцѣнныхъ памятникахъ временъ давно-минувишихъ, между коими озлобленная лѣтопись кн. Курбскаго отличается отъ прочихъ лѣтописей, какъ бурная жизнь Іоаннова изгнанника отличалась отъ смиренной жизни безмятежныхъ иноковъ».

    Наряду съ чтеніемъ лѣтописей, должно быть поставлено чтеніе житій святыхъ, Четей-Миней, которыми увлекался Пушкинъ въ с. Михайловскомъ. Всѣ эти старинныя произведенія помогли ему уловить тотъ колоритъ историческій (couleur historique), который исчезаетъ въ изложеніи этой эпохи y Карамзина и другихъ тогдашнихъ историковъ. Очевиднѣе всего, это сказалось на стилѣ дѣйствующихъ лицъ: онъ пестритъ архаизмами: «сосудъ дьявольскій», «наряжены городъ вѣдать», «соборомъ положили», «по старинѣ пожалуемъ», «кладезь», «днесь», «зане» и др.

    Вліяніе псевдоклассиковъ-драматурговъ. "Attalie" Расина.

    Но, кромѣ этихъ «источниковъ» драмы, отмѣченныхъ самимъ поэтомъ, изслѣдователи указываютъ еще немало другихъ[44]. Такъ, рядомъ съ господствующимъ вліяніемъ Шекспира, умѣстились и вліянія псевдоклассиковъ (напр., Расина). Мы видѣли уже, что Пушкинъ, какъ человѣкъ, всегда былъ очень разностороннимъ, — такими же особенностями отличался онъ, какъ писатель: онъ признавалъ большія достоинства за Корнелемъ и Расиномъ. «Я классицизму честь отдалъ» — говоритъ онъ самъ. «Каюсь, что я въ литературѣ скептикъ, сказалъ онъ однажды, — что всѣ ея секты для меня равны, представляя каждая свою выгодную и невыгодную сторону». «Односторонность есть пагуба мысли», писалъ онъ Катенину. «Поэзія бываетъ исключительною страстью немногихъ, родившихся поэтами, писалъ онъ. Она объемлетъ всѣ наблюденія, всѣ усилія, всѣ впечатлѣнія жизни». Этотъ «эклектизмъ», умѣніе вездѣ находить интересное, заставили Пушкина, въ нѣкоторыхъ частностяхъ своей драмы, примквуть къ Расину, который въ героинѣ своей трагедіи «Аthalie» нарисовалъ образъ, аналогичный Годунову. Аталія приказала умертвить царевича Жоаса и сама завладѣла царствомъ Изравля. Престолъ ея нетвердъ. Она заботится о народѣ, но онъ настроенъ противъ нея враждебно. Она это чувствуетъ, мучается отъ зловѣщаго сна, окружаетъ себя кудесниками и колдунами, прибѣгаетъ къ насильственнымъ мѣрамъ, но ничто не спасаетъ ея, — она погибаетъ. Шуйскій и Воротынскій находятъ себѣ прототипы въ нѣкоторыхъ дѣйствующихъ лицахъ этой трагедіи; роль, отведенная народу, тожественна въ обѣихъ пьесахъ, — это особенно характерно. Сходство наблюдается и въ томъ поученіи, которое выслушиваютъ царевичъ въ трагедіи «Athalie» и царевичъ въ «Борисѣ Годуновѣ». Но, кромѣ всѣхъ этихъ частностей, есть болѣе важныя основанія сближать Пушкина съ псевдоклассиками. Въ своей пьесѣ нашъ поэтъ изобразилъ лишь моментъ кризиса, какъ это было принято и въ классической трагедіи: передъ читателемъ нѣтъ постепеннаго зарожденія и развитія страсти въ душѣ героя, какъ y Шекспира. Кромѣ того, романтики, подражая Шекспиру, всегда старались выдвинуть интересъ дѣйствія внѣшняго, интересъ развитія сложныхъ и чрезвычайныхъ событій[45] --въ Борисѣ Годуновѣ замѣчается простота построенія. Кромѣ того, въ отличіе отъ Шекспира и романтиковъ, Пушкинъ приблизился къ псевдоклассикамъ и въ томъ отношеніи, что обнаружилъ въ своей пьесѣ стремленіе къ морализаціи.

    "Моралъ" пушкинской драмы. "Идейный преступникъ". Мораль драмы.

    Впрочемъ, мораль пушкинскаго произведенія гораздо интереснѣе съ этической стороны, чѣмъ нехитрый дидактизмъ псевдоклассиковъ. Впервые въ русской литературѣ, задолго до романа Достоевскаго «Преступленіе и наказаніе», Пушкинъ въ своей драмѣ поднялъ вопрось о значеніи личности, о свободѣ того индивидуализма, который выступаетъ на борьбу съ условіями общественности[46]. Въ такой постановкѣ вопроса Пушкинъ далеко отходитъ отъ псевдоклассиковъ. Герой классической трагедіи — представитель «общечеловѣческихъ» свойствъ, — онъ страдаетъ, или наслаждается, гибнетъ, или побѣждаетъ въ предѣлахъ такихъ страстей, которыя, въ разной мѣрѣ, могутъ быть свойственны людямъ всѣхъ странъ и временъ. Романтики выдвинули «личность», какъ протестъ противъ общества, — оттого ихъ заинтересовалъ типъ реформатора, революціонера, заговорщика, узурпатора[47]. Борисъ — герой такого-же типа: онъ — «идейный преступникъ», переступившій законы человѣческаго общежитія ради опредѣленной и высокой цѣли. Если имъ и владѣло властолюбіе, то, въ равной мѣрѣ, онъ мечталъ о власти для того, чтобы разумнымъ управленіемъ упрочить благосостояніе родной страны. Но, переступивъ законъ человѣческій, онъ находитъ кару въ собственномъ сознаніи. Въ такомъ же положеніи были нѣкоторые герои Гете и Шиллера[48]. Почти всѣ эти герои думали, что «цѣль оправдываетъ средства», что «нѣсколько капель человѣческой крови» — сущее ничто — и всѣ были наказаны муками совѣсти. Такимъ образомъ, высокая мораль драмы Пушкина сводится къ мысли, что счастье даже цѣлаго человѣческаго рода не можетъ быть куплено цѣной насильственной смерти «одного изъ малыхъ сихъ». Оптимистъ по натурѣ Пушкинъ вѣрилъ въ неминуемое торжество правды, вѣрилъ что по собственному его признанію, «лучшія и простѣйшія измѣненія суть тѣ которыя приходятъ отъ одного улучшенія нравовъ, безъ насильственныхъ потрясеній политическихъ, страшныхъ для человѣчества». Въ это время, «примирившись съ жизнью», онъ былъ уже противникомъ всякой насильственности — безразлично — сверху, или снизу. Такимъ образомъ, въ своей драмѣ Пушкинъ опредѣленно сталъ за ограниченіе крайняго развитія индивидуализма ненарушимостью нѣкоторыхъ завѣтовъ и признаніемъ правъ за всякой личностью, какъ бы ни была она мала. Эта высокая идея — отблескъ той широкой, міровой любви къ человѣчеству, которая сдѣлалась въ послѣдній періодъ основой пушкинскаго міросозерцанія.

    Въ этомъ отношеніи, Пушкинъ выше Шекспира, который совсѣмъ не задается этическими вопросани. Его Макбетъ совершаетъ преступленія, мучается ими, но продолжаетъ ихъ совершать… Для него преступленіе становится преступленіемъ только въ силу того зла, которое онъ причиняетъ людямъ — Дункану, Макдуффу и др., a не по отношенію къ нему самому. Пушкинъ же всѣ свои интересы переноситъ на душу самого преступника, какъ впослѣдствіи Достоевскій — на душу Раскольникова[49].

    Отношеніе Пушкина къ своей драмѣ.

    Пушкинъ съ большимъ интересомъ относился къ своей драмѣ. «Писанная мною въ строгомъ уединеніи, говоритъ онъ, вдали охлаждающаго свѣта, плодъ добросовѣстныхъ изученій, постояннаго труда, трагедія сія доставила мнѣ все, чѣмъ писателю насладжться дозволено: живое занятіе вдохновенію, внутреннее убѣжденіе, что мною употреблены были всѣ усилія». Изслѣдователямъ приходится только признать всю справедливость этихъ словъ, — драма Пушкина есть плодъ долгихъ и добросовѣстныхъ изученій. Она была «новымъ словомъ» въ русской литературѣ, и въ ней Пушкинъ сознательно выступалъ новаторомъ и реорганизаторомъ нашей драмы: онъ самъ говорилъ: «успѣхъ, или неудача моей трагедіи будетъ имѣть вліяніе на преобразованіе нашей драматической системы». Онъ опасался, что публика не пойметъ его произведенія, что ея «робкій вкусъ», скованный еще классицизмомъ, не стерпитъ такихъ «новшествъ», съ которыми выступалъ онъ. Вотъ почему онъ не сразу и «съ отвращеніемъ рѣшился выдать ее въ свѣтъ»…

    Независимость Пушкина, какъ писателя.

    Изъ всего вышесказаннаго видно, какъ независимо отнесся Пушкинъ и къ Шекспиру, и къ Карамзину, и къ псевдоклассикамъ. Онъ старался выработать свое собственное пониманіе «драмы»: онъ стремился стать выше лиературныхъ партій и школъ, признавая единственнымъ мѣриломъ оцѣнки произведеній искусства — свою художественную совѣсть. «Драматическаго писателя должно судить по законамъ, имъ саимъ надъ собой признаннымъ», — писалъ онъ Бестужеву. Мы видѣли, что онъ, во многихъ отношеніяхъ, критически относился къ классикамъ и романтикамъ, — такъ, онъ даже призналъ, что погоня за «правдоподобіемъ» лишила пьесы обѣихъ литературныхъ школъ естественности.

    Особенности драмы Пушкина.

    Подводя итогъ всему сказанному, мы признаемъ, что — 1) отъ драмы Пушкинъ требовалъ соединенія психологическаго анализа съ исторической вѣрностью въ изображеніи эпохи (couleur historique); 2) не признавалъ правилъ о трехъ единствахъ, считая, что народные заковы шекспировскихъ пьесъ болѣе сродственны нашему театру; 3) въ обрисовкѣ характеровъ онъ слѣдовалъ за Шекспиромъ (сложность характеровъ героевъ); 4) въ построеніи пьесы онъ оказался оригинальнымъ, одинаково отойдя отъ Шекспира и классиковъ, и одинаково пользуясь тѣми и другими; 5) въ идейномъ отношеніи онъ сталъ выше Шекспира и классиковъ.

    Отношеніе критики.

    Опасенія Пушкина, что его драма не будетъ понята русской критикой вполнѣ оправдались: только немногіе избранные друзья поэта пришли въ восторгъ отъ его произведенія, да и то восторгъ этотъ не былъ связанъ съ глубокимъ пониманіемъ всего великаго значенія этой драиы. За то публика и критика обнаружили полное ея непониманіе. Графъ Бенкендорфъ, отъ имени государя, рекомендовалъ передѣлать драму въ романъ, въ родѣ вальтерскоттовскихъ. Критика назвала Бориса Годунова «убогой обновой», «школьною шалостью», собраніемъ нѣсколькихъ холодныхъ историческихъ сценъ, переложеніемъ «Исторіи Государства Россійскаго» въ діалогъ… Противники Карамзина поэтому сдѣлались и противниками пушкинской драмы. Надеждинъ отозвался о произведеніи Пушкина такъ: «ни комедія, ни трагедія, ни чортъ знаетъ что!»; находя достоинства въ обрисовкѣ нѣкоторыхъ лицъ, онъ всю пьесу обрекалъ на «сожженіе». Изъ критиковъ, болѣе снисходительныхъ, надо назвать Полевого, который призналъ въ драмѣ «шагъ къ настоящей романтической драмѣ»; несмотря на многочисленные «недостатки» драмы (близость къ Карамзину, несоблюденіе правилъ «романтической» драмы, историческіе промахи) онъ рискнулъ признать «Бориса Годунова» произведеніемъ, наиболѣе типичнымъ для Пушкина, но, тѣмъ не менѣе, и онъ не признавалъ за нашимъ великимъ поэтомъ права встать въ ряды «европейскихъ писателей».

    VIII. Николаевскій періодъ русской литштуры.Править

    (30—50-ые годы).
    Русское общество въ царствованіе императора Николая I.

    Русское общество въ царствованіе императора Николая I. Выше были указаны тѣ громадныя историческія послѣдствія, которыя остались въ исторіи русскаго общественнаго самосознанія отъ первыхъ либеральныхъ начинаній юнаго императора Александра. Эти результаты были настолько глубоки, серьезны, что впослѣдствіи, какъ правітельственная реакція, такъ и общественная, смѣнившія либерализмъ, оказались не въ состояніи искоренить изъ сознанія русскаго общества зародившейся въ немъ мечты о правахъ личныхъ и гражданскихъ. Почти-обѣщанная императоромъ конституція Россіи дана не была, — аракчеевщина и мистицизмъ тяжелымъ гнетомъ легли на русское общество.

    Либералы конца александровской эпохи.

    И вотъ, одни уступили этому гнету, другіе вступили въ борьбу съ нимъ, рѣшившись самостоятельно добиться того, что не даровано было свыше. Репрессіи правительства и упорный консерватизмъ большей части тогдашняго общества обострили энергію и фанатизмъ тогдашнихъ либераловъ-конституціоналистовъ. То, что недавно еще было въ ихъ сознаніи только «мечтой», «утопіей», — теперь, заостренное борьбой, стало искать себѣ выраженія въ жизни; теорія стремилась воплотиться въ практику… Военный мятежъ 14 декабря 1825 года былъ первой попыткой со стороны оппозиціонной части русскаго общества вступить въ открытую борьбу съ правительствомъ. Опытъ оказался очень неудачнымъ. Мятежъ былъ подавленъ безъ труда, потому что нѣсколькихъ десятковъ до фанатизма убѣжденныхъ людей оказалось недостаточнымъ для того, чтобы создать настроеніе среди такихъ массъ, которыя къ конституціи относились безъ всякаго сознанія и интереса, о правахъ личности еще не имѣли представленія, или либеральничали только потому, что это было тогда «модой»… Къ тому же въ средѣ русской интеллигенціи тогда очень силенъ былъ сознательный и стойкій консерватизмъ, сильный не Аракчеевыми, Фотіями. Магницкими, — a сознательной любвью къ родной старинѣ (Карамзинъ, Шишковъ), искреннею вѣрой въ то, что «самодержавіе», «православіе» и «народность» — главныя основы русской исторіи, что не въ подражаніи западу сила Россіи, a въ поддержаніи, укрѣпленіи и развитіи этихъ «основъ», признанныхъ исключительно-народными.

    Николай I, какъ политическій дѣятель.

    Энергичнымъ и убѣжденнымъ поклонникомъ такихъ взглядовъ явился императоръ Николай I. Онъ былъ, во многихъ отношеніяхъ, полной противоположностью Александру I. Это былъ человѣкъ, не знавшій колебаній, прямолинейный и рѣшительный, оставшійся вѣрнымъ своей политикѣ отъ восшествія на престолъ до смерти. Свою политику онъ построилъ на тонъ сознательномъ консерватизмѣ, лучшимъ представителемъ котораго былъ въ царствованіе Александра Карамзинъ, — его «Исторія Государства Россійскаго» и «Записка о древней и новой Россіи» — сдѣлались политическимъ Евангеліемъ Николая I.

    "Оффиціальная народность".

    Онъ энергично расправился съ фанатиками-либералами, — и изъ русскаго общества были вырваны самые замѣтные его дѣятели, одухотворявшіе своими мечтами большую часть общества. Ихъ не стало, замеръ въ обществѣ «духъ мятежный». Правительство, опираясь на Карамзина, потянулось къ дореформенной, допетровской Россіи. Пытаясь уничтожить «зловредныя» вліянія Запада, оно ставило крестъ на всемъ царствованіи Александра I; оно критически относилось къ реформамъ императрицы Екатерины, отчасти даже Петра, — за то политическіе идеалы старой Москвы, «третьяго Рима»[50], теперь опять воскресли съ новой силой. «Самодержавіе», «православіе» и «народность» — сдѣлались лозунгомъ николаевскаго правленія. Націоналистическое направленіе русскаго правительства этихъ годовъ носитъ, обыкновенно, названіе «оффиціальной народности». Надо сознаться, что императоръ Николай сумѣлъ окружить себя ореоломъ мощи. Это было большое моральное завоеваніе. Особенно ему, въ этомъ отношеніи, помогла быстрая побѣда надъ декабристами.

    Немудрено, что массы общества, недавно равнодушныя ко всякой политикѣ, или, слѣдуя за модой, тяготѣвшія къ декабристамъ, теперь безъ труда перетянулись на сторону правительства, покоренныя обаяніемъ его силы. Расшатанное при Александрѣ самодержавіе вновь укрѣпилось въ сознаніи массъ. Императоръ Николай сумѣлъ взять рѣшительный, энергичный и самоувѣренный тонъ въ разговорѣ не только со своими подданными, но и съ государствами Западной Европы, — и такъ тоже надолго увѣровали въ мощь самодержавной Россіи. Такъ создалось обаяніе личности императора и русской непобѣдимости, — обаяніе, которое было разсѣяно лишь Крымской кампаніей, изобличившее передъ всѣмъ міромъ слабость необразованной Россіи, на видъ столь могущественной и всесильной…

    Отношеніе массы русскаго общества къ политикѣ правительства.

    Но задолго до этого разочарованія, въ началѣ царствованія Николая I, режимъ, имъ введенный, былъ очень популяренъ даже въ кругахъ русской интеллигенціи. Общественныя движенія эпохи Александра объяснялись теперь, какъ результатъ поверхностнаго воспитанія молодежи, какъ вольнодумство, явившееся слѣдствіемъ увлеченія тлетворными идеями западноевропейской жизни.

    Чтобы впредь не повторялись подобныя треволненія, правительство рѣшило взять въ свои крѣпкія руки дѣло «перевоспитанія» русскаго общества и притомъ на основахъ чисто-«народныхъ». Впервые, съ эпохи Московской Руси, заговорило русское правительство о русской «народности».

    Развитіе націонализма -- законное явленіе. Смѣшеніе націонализма съ консерватизмомъ. Особенности этого націонализма николаевской эпохи.

    Съ исторической точки зрѣнія, это возрожденіе націонализма было явленіемъ вполнѣ закономѣрнымъ: выше, пересказывая судьбы русской литературы въ ХѴIII-омъ и въ началѣ XIX-го вѣка, я отмѣтилъ постепенное проясненіе націонализма въ русскомъ самосознаніи. Но уже въ эпоху Александра I этотъ націонализмъ изъ сферы чисто-литературной перешелъ въ сферу политическую, выставивъ противъ либеральныхъ начинаній императора такую консервативную общественную массу, которая вступила въ борьбу во имя ясно-сознанныхъ историческихъ идеаловъ. Такъ произошло скрещеніе и соединеніе «націонализма» съ «консерватизмомъ». Теперь, въ эпоху Николая I, эти консервативно-націоналистическіе идеалы восторжествовали въ силу историческаго закона, по которому всякій моментъ интенсивнаго движенія впередъ всегда сопровождается моментомъ такого-же интенсивнаго стремленія назадъ. Такимъ образомъ, націонализмъ этихъ идеаловъ и въ царствованіе Алексавдра, и въ царствованіе Николая I не созрѣлъ спокойно, какъ слѣдствіе мирной эволюціи общественнаго самосознанія, — онъ опредѣлился, какъ результатъ политической борьбы. Такой боевой, полемическій характеръ русскаго оффиціальнаго націонализма придалъ его идеаламъ и односторонность и излишнюю страстность. Увлеченные борьбой съ «западниками», наши «націоналисты» готовы были — 1) отвергать всякій прогрессъ, 2) считать ненароднымъ все, что видѣли въ западной жизни. Между тѣмъ, въ понятіе истиннаго «народничества» отнюдь не входилъ такой крайній консерватизмъ, какъ доказали это своими взглядами «славянофилы» этой же эпохи.

    Кромѣ этого воинствующаго характера, «оффиціальность народность» грѣшила еще тѣмъ, что, опираясь на историческія основанія русскаго прошлаго (односторонне-освѣщенныя Карамзинымъ), она, въ то же время, не понимала, что въ исторіи неподвижнаго нѣтъ, — все движется, все развивается, и потому историческія основы, на которыхъ, быть можетъ, дѣйствительно, строилось міросозерцаніе нѣкоторыхъ общественныхъ группъ старой Москвы, — не могутъ оставаться основами общественнаго самосознанія Россіи ХІХ-го вѣка.

    Оппозиція этому націонализму.

    Вотъ почему уже многіе современники этой эпохи начали сомнѣваться въ благотворности такого «народнаи» характера новой политической системы. «Они соглашались, что она удовлетворяла преданіямъ массы, но утверждали, что, въ болѣе широкомъ смыслѣ, она вовсе не была народна, такъ какъ, по своей крайней исключительности, не давала никакого исхода для развитія умственныхъ и матеріальныхъ силъ народа, оставляя огромную долю самого народа въ рабствѣ, и, наконецъ, что даже въ способѣ ея дѣйствій господствовали взгляды, внушенные чужой, западной реакціей» (Пыпинъ). Изъ такихъ мыслей стало складываться оппозиціонное настроеніе въ русскомъ обществѣ николаевской эпохи.

    Политика внутренняя и внѣшняя николаевской Россіи.

    Одинъ изъ современниковъ такъ характеризуетъ внѣшнюю и внутреннюю политику императора, видя въ ней продолженіе идеаловъ Священнаго Союза и развитіе идей Меттерниха: «поддержаніе существующаго порядка не только въ Россіи, но во всей Европѣ, даже въ Турціи, защита охранительнаго монархическаго начала повсюду, исключительная опора на силу войскъ, организація общественнаго воспитанія и развитіе административнаго элемента путемъ централизаціи власти, обрусѣніе иноплеменныхъ народовъ, стремленіе создать единство вѣроисповѣданія, законодательства и администраціи, строгій надзоръ за общественной мыслью», — вотъ, главныя основанія внѣшней и внутренней политики русскаго правительства этого времени. Событія 1848-го года и польское возстаніе усилили еще болѣе этотъ режимъ, имѣвшій цѣлью объединить Россію и спасти ее отъ вліяній запада.

    "Перевоспитаніе" русскаго общества.

    Но опека правительства направлялась не только на искорененіе изъ русскаго сознанія чужихъ «ненародныхъ» идей, но и на воспитаніе тѣхъ идеаловъ, которые считались «истинно-народными». Въ этомъ отношеніи, правительство дѣйствовало очень умѣло, и, въ концѣ концовъ, создало въ русскомъ обществѣ преувеличенное понятіе о міровомъ значеніи своего отечества[51].

    Міровоззрѣніе русскихъ "націоналистовъ".

    Послѣ вѣковъ рабскаго преклоненія передъ западомъ теперь массы русскаго общества прониклись презрѣніемъ къ этому западу; любовь къ родинѣ, теперь обратилась y многихъ въ національное самомнѣніе, не желавшее видѣть y себя ничего плохого. «Сущность этого представленія состояла въ томъ, что Россія есть совершенно особое государство и особая національность, непохожая на государства и національности Европы. На этомъ основаніи она отличается и должна отличаться отъ Европы всѣми основными чертами національнаго и государственнаго быта; къ ней совершенно неприложимы требованія и стремленія европейской жизни. Въ ней господствуетъ наилучшій порядокъ вещей, согласный съ требованьями религіи и истинной политической мудрости. Европа имѣетъ свои историческія отличія: въ религіи — католицизмъ, или протестантство, въ государствѣ — конституціонныя, или республиканскія учрежденія, въ обществѣ — свободу слова и печати, свободу общественную и т. п.; она гордится ими, какъ прогрессомъ и преимуществомъ, но этотъ прогрессъ есть заблужденіе и результатъ французскаго вольнодумства и революціи, поправшей въ прошломъ столѣтіи религію и монархію, и хотя укрощенной, но оставившей слѣды своего пагубнаго вліянія и зародыши дальнѣйшихъ европейскихъ безпорядковъ и волненія умовъ. Россія осталась свободна отъ этихъ тлетворныхъ вліяній, которыя только разъ пришли возмутить ея общественное спокойствіе (14 декабря 1825 г.). Она сохранила въ цѣлости преданія вѣковъ и, будучи тѣмъ предохранена отъ безпокойствъ и обмановъ конституціонныхъ, не можѳтъ сочувствовать либеральнымъ стремленіямъ, какія обнаруживаются и даже находятъ снисхожденіе правительствъ въ разныхъ государствахъ Европы, и не можетъ не поддерживать, съ своей стороны, принципа чистой монархіи. Въ религіозномъ отношеіи, Россія также поставлена въ положеніе, несходное съ европейскимъ, исключительное и завидное… Ея исповѣданіе заимствовано изъ византійскаго источника, вѣрно хранившаго древнія преданія церкви, и Россія осталась свободна отъ тѣхъ религіозныхъ волненій, которыя первоначально отклоняли отъ истиннаго пути католическую церковь, a потомъ поселили распри въ ея собственной средѣ и произвели протестантизмъ, съ его безчисленными сектами. Правда, въ русской церкви также происходили несогласія, и часть невѣжественнаго народа ушла въ расколъ, но правительство и церковь употребляютъ всѣ убѣжденія къ возвращенію заблудшихъ и къ искорененію ихъ заблужденій».

    «Россія и во внутреннемъ своемъ бытѣ непохожа на европейскіе народы. Ее можно назвать вообще „особою частью свѣта“; со своими особыми учрежденіями, съ древней вѣрой, она сохранила патріархальныя добродѣтели, малоизвѣстныя народамъ западнымъ. Таковы, прежде всего, — народное благочестіе, полное довѣріе народа къ предержащимъ властямъ и безпрекословное повиновеніе; такова простота нравовъ и потребностей, не избалованныхъ роскошью и не нуждавшихся въ ней. Нашъ бытъ удивляетъ иностранцевъ и иногда вызываетъ ихъ осужденія, но онъ отвѣчаетъ нашимъ нравамъ и свидѣтельствуетъ о неиспорченности народа; такъ, крѣпостное право (хотя и нуждающееся въ улучшеніи) сохраняетъ въ себѣ много патріархальнаго, — хорошій помѣщикъ лучше охраняетъ интересы крестьянъ, чѣмъ могли бы они сами, и положеніе русскаго крестьянина лучше положенія западнаго рабочаго. На этихъ основаніяхъ Россія процвѣтаетъ, наслаждаясь внутреннимъ спокойствіемъ. Она сильна своимъ громаднымъ протяженіемъ, многочисленностью племенъ и патріархальными добродѣтелями народа. Извнѣ она не боится враговъ; ея голосъ рѣшаетъ европейскія дѣла, поддерживаетъ колеблющійся порядокъ; ея оружіе, милліонъ штыковъ, можетъ поддержать это вліяніе и ему случалось наказывать и истреблять революціонную крамолу. Есть недостатки въ практическомъ теченіи дѣлъ, но они происходятъ не отъ несовершенства законовъ и учрежденій, a отъ неисполненія эттхъ законовъ и отъ людскихъ пороковъ»[52]. (Пыпинъ) Эта утопія была красивой и стройной системой, льстящей національному самолюбію, и потому она имѣла полный успѣхъ въ значительной части русскаго общества. Многіе видные общественные дѣятели, литераторы и публицисты вдохновлены были ею и легко приспособились къ этимъ идеаламъ «оффиціальной народности».

    Критика этого міросозерцанія.

    Лишь немногіе общественные дѣятели не поддались обаянію этой системы; они доказывали, что, вслѣдствіе примѣненія такой системы, русское общество лишено самодѣятельности, и въ умственно-нравственномъ, и въ матеріально-экономическомъ отношеніи; охраняя «народную» самобытность, система эта не допускала въ Россію ни смѣлыхъ выводовъ европейской науки, ни желѣзныхъ дорогъ; «самобытность» кончалась умственною и матеріальною бѣдностью и отсталостью (Пыпинъ). Крымская война доказала справедливость такого критическаго отношенія къ показному блеску николаевской Россіи: отсутствіе гласности прикрывало злоупотребленія, вѣра въ добродѣтели русскаго народа не оправдалась фактами: народъ коснѣлъ въ невѣжествѣ и бѣднѣлъ отъ солдатчины, бѣднѣлъ отъ того, что русская промышленность прозябала, торговля была въ рукахъ иностранцевъ, пути сообщенія были плохи. Но всѣ эти недостатки русской дѣйствительности замѣчались сперва лишь и многими дѣятелями, — они сдѣлались ясны всѣмъ, когда крымская война показала, что одной физической силы для процвѣтанія государству мало, — нужно образованіе, нужна гласность, самодѣятельность общества, взаимное уваженіе сословій и сознательная любовь къ родинѣ…

    Идейное содержаніе жизни передового русскаго общества въ эту эпоху.

    На передовомъ русскомъ обществѣ отразились ярко послѣдствія новой политики правительства: такъ какъ сфера живыхъ общественныхъ интересовъ была закрыта, многіе примкнули къ идеямъ «оффиціальной народности» — въ силу вѣры, искренняго убѣжденія, или по причинамъ чисто-эгоистическимъ (Шѳвыревъ, Погодинъ, отчасти Пушкинъ и Гоголь). Другіе же — или замкнулись въ сферѣ своей интимной, личной жизни (Лермонтовъ), или сосредоточили свою дѣятельность въ области чистаго искусства (отчасти Пушкинъ), отвлеченной философіи (кружокъ Станкевича) и морали (Гоголь). Наконецъ, третьи — занялись вопросами философско-политическими; хотя эти интересы и отличались отвлеченностью, но, всетаки, во многихъ своихъ взглядахъ на прошлое, настоящее и будущее Россіи эти политики-теоретики («славянофилы» и «западники») разошлись съ господствующиии взглядами «оффиціальной народности». Наконецъ, четвертые, несмотря на всю трудность своего положенія, отъ умствованій отвлеченныхъ переходили иногда къ живымъ вопросамъ современности, разрѣшая ихъ отнюдь не въ духѣ большинства; ихъ можно отнести къ группѣ ярко-оппозиціонной по отношенію къ идеаламъ правительства и массы русскаго общества. (Герценъ, Бѣлинскій, отчасти Чаадаевъ).

    Чаадаевъ.

    Въ лицѣ Чаадаева «оффиціальная народность» встрѣтила рѣшительнаго противника. Въ самый разгаръ общаго упоенія чувствами патріотизма и народной гордости онъ выступилъ въ неблагодарной роли непримиримаго скептика. Это былъ человѣкъ для своего времени очень образованный, съ философскимъ складомъ ума. Въ юности онъ былъ гусаромъ, принималъ участіе въ войнѣ 1812 г., побывалъ за границей и оттуда вернулся съ запасомъ идей и интересовъ; въ эпоху Александра онъ былъ либераломъ-теоретикомъ, въ тиши своего кабинета на книгахъ воспитавшимъ свои убѣжденія. Его интересовала философія, исторія и религія — практической дѣятельности онъ остался чуждъ. Замкнувшись въ свой интимный міръ политика-утописта, онъ остался въ сторонѣ отъ настроеній николаевской Россіи и неожиданно явился на судъ русской публики съ тѣми идеалами политическаго «космополитизма», которые были такъ характерны для эпохи предшествующей — александровской. Вотъ почему теперь онъ оказался совершенно одинокимъ дѣятелемъ, — повидимому, не понявшій настроеній современнаго общества и никѣмъ не понятый, далекій отъ всѣхъ общественныхъ группъ, онъ ни въ комъ не встрѣтилъ поддержки.

    Его первое «Философическое письмо» появилось въ «Телескопѣ» въ 1836-омъ году; всѣхъ писемъ должно было быть 5—6, но не всѣ могли бьггь напечатаны, и большинство изъ нихъ осталось въ рукописи. Въ первомъ письмѣ онъ говоритъ о необходимости религіи, какъ главнаго культурнаго фактора.

    Будучи «крайнимъ» западникомъ, онъ преклонялся передъ культурой запада и, въ основѣ этой культуры, подобно многимъ мыслителямъ западной Европы, увидалъ католицизмъ[53]. Все это заставило его пессимистически отнестись къ русской исторіи: причины нашей «отсталости» онъ увидалъ въ томъ, что мы никогда не шли вмѣстѣ съ другими народами; мы не принадлежимъ, — говоритъ онъ, — ни къ одному изъ великихъ семействъ человѣчества, ни къ западу, ни къ востоку, не имѣемъ преданій ни того, ни другого. Мы существуемъ, какъ бы внѣ вренени, и всемірное образованіе человѣческаго рода не коснулось насъ… То, что y другихъ народовъ давно вошло въ жизнь, дла насъ до сихъ поръ есть только умствованіе, теорія… Обрашаясь къ русскому прошлому, онъ не увидѣлъ тамъ ни одного момента сильной, страстной дѣятельности, когда создаются лучшія воспоминанія поэзіи и плодотворныя идеи. Въ самомъ началѣ y насъ было дикое варварство, говоритъ онъ, потомъ грубое суевѣріе, затѣмъ жестокое, унизительное владычество завоевателей, — владычество, слѣды котораго въ нашемъ образѣ жизни не изгладились совсѣмъ и донынѣ. Вотъ горестная исторія нашей юности".

    «Существованіе темное, безцвѣтное, безъ силы, безъ энергіи» — вотъ, что увидѣлъ онъ въ прошломъ Россіи… «Нѣтъ въ памяти чарующихъ воспоминаній, нѣтъ сильныхъ наставительныхъ примѣровъ въ народныхъ преданіяхъ». Въ результатѣ, какое-то вялое, равнодушное существованіе при полномъ отсутствіи идей долга, закона, правды и порядка… «Отшельники въ мірѣ, мы ничего ему не дали, ничего не взяли y него, не пріобщили ни одной идеи къ массѣ идей человѣчества; ничѣмъ не содѣйствовали совершенствованію человѣческаго разумѣнія и исказили все, что сообщило намъ это совершенствованіе». Мы остались въ сторонѣ отъ эпохи Возрожденія, крестовые походы не сдвинули насъ съ мѣста. Русское «христіанство», вслѣдствіе его культурной «инертности», онъ ставилъ на одну доску съ «абиссинскимъ». — Заключается письмо указаніемъ, что мы должны торопиться съ пріобщеніемъ себя къ культурному міру Западной Европы. Въ слѣдующихъ письмахъ онъ въ апоѳеозѣ представляетъ католичество и папу, мечтаетъ объ единеніи всѣхъ народовъ подъ покровомъ католической церкви… Тогда, писалъ онъ, начнется мирное развитіе общечеловѣческой культуры, — для этого протестантамъ надо вернуться въ лоно католичества, намъ отказаться отъ православія. Чаадаевъ договорился до того, что предложилъ отказаться отъ русскаго языка ради французскаго: «чѣмъ больше мы будемъ стараться амальгамироваться съ Европой, тѣмъ будетъ для насъ лучше» — заявляетъ онъ.

    Отношеніе массы русскаго общества къ "письмамъ" Чаадаева. "Апологія сумасшедшаго"

    Взрывъ негодованія вызвало это сочиненіе Чаадаева въ широкихъ кругахъ русскаго общества: «люди всѣхъ слоевъ и категорій оощества соединились въ одномъ общемъ воплѣ проклятія человѣку, дерзнувшему оскорбить Росйю; студенты московскаго университета изъявляли желаніе съ оружіемъ въ рукахъ мстить за оскорбленіе націи». Чтобы смягчить впечатлѣніе скандала, произведеннаго статьями Чаадаева, правительство объявило его «сумасшедшимъ». Онъ написалъ въ свое оправданіе еще новое политическое сочиненіе: «Апологія сумасшедшаго», въ которомъ опять отстаивалъ свои идеи, хотя и смягчивъ ихъ рѣзкость и опредѣленность. Онъ, не безъ примѣси легкаго презрѣнія, заговорилъ о «толпѣ», его осудившей: «общее мнѣніе (la raison gênêrale) вовсе не есть абсолютно справедливое (la raison absolue); инстинкты большинства бываютъ безконечно болѣе страстны», болѣе узки, болѣе эгоистичны, чѣмъ инстинкты отдѣльнаго человѣка; «здравый смыслъ народа вовсе не есть здравый смыслъ вообще». Затѣмъ онъ указывалъ, что «любовъ къ отечеству есть вещь прекрасная, но еще прекраснѣе любовь къ истинѣ». И, обращаясь къ исторіи своего отечества, онъ вспоминаетъ Петра, --создателя русскаго «могущества», русскаго «величія»… Онъ пересоздалъ Россію благодаря общенію съ западомъ, благодаря порабощенію Россіи западу. Этотъ путь, по мнѣнію Чаадаева, былъ правильный. Затѣмъ онъ критикуетъ мнѣніе лицъ, утверждающихъ, что намъ нечему учиться y запада, что мы принадлежимъ востоку и что наше будущее на востокѣ. Попутно онъ высказывается рѣзко отосительно идеализаціи старины, — этого возвращенія къ «старымъ сгнивишимъ реликвіямъ, старымъ идеямъ, которыя пожрало время». Онъ говоритъ, что отечество свое любитъ не меньше своихь критиковъ, оскорбленныхъ его сочиненіями. «Я не умѣю любять отечество съ закрытыми глазаки, съ преклоненной головой, съ запертыми устами, — говоритъ онъ. Я люблю свое отечество такъ, какъ Петръ Великій научилъ меня любить его. Признаюсь, что y меня нѣтъ этого блаженнаго (bêat) патріотизма, этого лѣниваго патріотизма, который устраивается такъ, чтобы видѣть все въ лучшую сторону, который засыпаетъ за свои иллюзіями».

    Значеніе этихъ "писемъ". Отношеніе къ Чаадаеву его идейныхъ противниковъ.

    «Философскія письма» Чаадаева полны историческихъ ошибокъ и фантазіи, но много было въ нихъ вѣрнаго, хотя слишкомъ страстно-высказаннаго. Но главное значеніе ихъ не въ историческомъ содержаніи, a въ томъ скептическомъ отношеніи къ патріотическимъ «иллюзіямъ», которыми жило тогдашнее русское общество. «Письма» Чаадаева въ исторіи русскаго самосознанія сдѣлались тѣмъ мостомъ, который соединилъ свободную русскую мысль двухъ эпохъ — александровской и николаевской. Идейные противники его «славянофилы» высоко цѣнили его, какъ благороднаго человѣка и какъ смѣлаго публициста. Хомяковъ въ 1860-омъ году въ такихъ словахъ поминалъ его: «просвѣщенный умъ, художественное чувство, благородное сердце — таковы тѣ качества, которыя всѣхъ къ нему привлекали; въ такое время, когда, повидимому, мысль погружалась въ тяжкій и невольный сонъ, онъ особенно былъ дорогъ тѣмъ, что онъ самъ бодрствовалъ и другихь побуждалъ»… Есть эпохи, въ которыя это — большая заслуга.

    Интересъ русскаго общества къ нѣмецкой философіи.

    Уже Чаадаевъ выступилъ передъ русской публикой въ качествѣ послѣдователя нѣмецкой идеалистической философіи, но философъ былъ въ немъ побѣжденъ публицистомъ. Вѣ нѣкоторыхъ кругахъ русскаго общества, наобороть, это увлеченіе нѣмецкой философіей взяло верхъ надъ живыми интересами современности. Здѣсь процвѣтало умозрительное отношеніе къ вопросамъ жизни, — здѣсь болѣе интересовались разрѣшеніемъ міровыхъ вопросовъ, чемъ русскою дѣйствительностью, — прошлымъ и будущимъ — болѣе, чѣмъ настоящимъ. Это увлеченіе нѣмецкою философіею тѣсно связано съ московскимъ университетомъ. Оно занесено было сюда молодыми профессорами, учившимися въ заграничныхъ нѣмецкихъ университетахъ.

    Павловъ, поклонникъ Шеллинга, отчасти Надеждинъ, Шевыревъ и Погодинъ были первыми піонерами въ этомъ отношеніи, — они сумѣли привить интересъ къ философіи студентамъ московскаго университета и проложили дорогу увлеченіямъ Гегелемъ, который y насъ скоро смѣнилъ Шеллинга. Такое преклоненіе русской молодежи предъ нѣмецкой философіей не могло быть глубокимъ; оба названные мыслители были органически и неразрывно связаны со своими предшественниками — Кантомъ, Фихте, даже Спинозой. Чтобы понять, ихъ во всей ихъ глубинѣ, надо было уйти въ вѣковую исторію нѣмецкой философіи. Это было не подъ силу большинству русскихъ юношей, которые взялись за изученіе философіи «съ конца». Немудрено, что изученіе и Шеллинга, и Гегеля y многихъ не могло быть глубокимъ и сводилось къ увлеченію нѣкоторыми разрозненными идеями, доступными ихъ пониманію — таковыми оказались, главнымъ образомъ, взгляды философско-историческіе и эстетическіе.

    Шелингъ. Общій характеръ его философіи.

    Шеллингъ прельстилъ русскихъ юношеій широкимъ размахомъ своего философскаго мировоззрѣнія. Онъ пытался осмыслить жизнь всего міра, разсматривая природу и явленія духа человѣческаго, какъ грандіозное зрѣлище постепеннаго саморазвитія одного начала, лежащаго въ основѣ всего. Такая широкая постановка задачи философіи объясняетъ отчасти, почему искусство, религія, науки естественныя, математическія, гуманитарныя нашли себе мѣсто въ той увлекательной картинѣ самораскрытія мірового духа, которую Шеллингъ сумѣлъ нарисовать въ своей системѣ, благодаря силѣ своей фантазіи, наклонности къ синтезу, оригинальному уму и широкому образованііо. Идея эволюціи, выступавшая тогда все болѣе и болѣе въ трудахъ естественно-научныхъ и историческихъ, нашла въ системѣ Шеллинга философское обоснованіе и художественное выраженіе. Его философія была цѣлой энциклопедіей, которая, шириной захвата, оригинальностью мысли, дѣйствительно, могла плѣнить всякій, не столько логически, сколько восторженный умъ. Самъ поэтъ въ душѣ и мистикъ, Шеллингъ своимъ ученіеігь создавалъ приподнятое «настроеніе». Его философія была, торжественной симфоніей, — облагораживающей, успокаивающей и подымающей человѣка.

    Шеллингъ, исходя изъ основъ своей философіи, естественно ставилъ высоко поэзію, придавая eй значеніе метафизическое. Моментъ художественнаго творчества, моментъ вдохновенія Шеллингь призналъ минутой, когда человѣкъ можеть заглянуть въ «святая святыхъ» жизни и почувствовать что «абсолютное»[54], не уничтожая его свободы и сознанія, находить въ немъ и въ его дѣятельности свое «откровеніе».

    Взглядь его на поэзію.

    Поэтъ, съ его точки зрѣнія, есть человѣкъ, надѣленный даромъ особой благодати, эта божественная силa отличаетъ его отъ всѣхъ людей, заставляетъ его высказывать и изображать то, въ чемъ онъ самъ не можетъ отдать себѣ полнаго отчета и смыслъ чего безконеченъ, поэзія есть откровеніе[55]; всякое эстетическое творчество абсолютно свободно, — въ этомъ святость и чистота искусства; варварствомъ считаетъ Шеллингъ требовать отъ художника служенія не только матеріальнымъ интересамъ, но даже моральнымъ и научнымъ. Художникъ долженъ быть освобожденъ отъ всякаго служенія.

    Природа служитъ сферою безсознательнаго проявленія абсолютнаго духа и основою для его сознательной жизни, которая совершается въ людяхъ. Отсюда исторія, по взгляду Шеллинга, есть повѣствованіе о различныхъ формахъ обнаруженія абсолютнаго въ духѣ человѣческомъ, въ человѣческихъ обществахъ и учрежденіяхъ.

    Смыслъ прогресса.

    Смыслъ прогресса заключается въ достиженіи Абсолютомъ той цѣли, къ которой онъ стремится путемъ міровой жизни. Онъ училъ, что міровой духъ управляетъ исторіей, при такомъ міровоззрѣніи, роль личности сокращалась, взамѣнъ чего вводилось понятіе о постепенности и безконечности развитія. Съ такой точки зрѣнія устанавливался спокойный взглядъ на жизнь, — всѣ ея явленія оказывались неизбѣжными, какъ временные моменты мірового развитія. «Государство», какъ форма, есть созданіе всего человѣческаго рода, но неотдѣльныхъ личностей[56].

    Идеалъ космополитическаго состоянія, основаннаго на правѣ, есть цѣль исторіи, въ которой «случайное» и «заковомѣрное» дѣйствуютъ вмѣстѣ, поскольку сознательное свободное дѣйствіе индивидуумовъ служитъ цѣли, предписанной міровымъ духомъ. Такимъ образомъ люди, даже съ ихъ личными, частными интересами, въ то же время являются сотрудниками всемірно-исторической драмы, которая ведетъ человѣчество по дорогѣ вь совершенствованію.

    Смыслъ прогресса, по мнѣнію Шеллинга, заключался въ смѣнѣ царства судьбы, подъ властью которой человѣчество находилось въ древнѣйшія времена, царствомъ предопредѣленія, которое должно наступить въ будущемъ; въ этомъ царствѣ божественнаго предопредѣленія и должно было совершиться гармоничное примиреніе человѣческой свободы и необходимости — должно было восторжествовать истинно-религіозное міросозерцаніе, одинаково далекое и оть фатализма, и отъ атеизма. Въ конечномъ своемъ развитіи онъ видѣлъ сліяніе поэзіи и философіи (религіи и науки), какъ это было въ періодъ миѳологіи (синкретизмъ).

    Гегель.

    Подобво Шеллингу, и Гегель смотрѣлъ на философію, какть на науку объ абсолютномъ, т. е. науку о тѣхъ основаніяхъ, на которыхъ строится вся міровая жизнь. Но форма, которую далъ философіи Шеллингь, казалась Гегелю ненаучной: вмѣсто интуиціи, вмѣсто поэтическаго вдохновенія и полета геніальной фантазіи — пріемовъ, которыми пользовался Шеллингь, онъ рѣшилъ дѣйствовать только при помощи «размышляющаго разсудка».

    "Міровой разумъ".

    Задачу всего дѣйствительнаго видитъ онъ въ проявленіи «мірового разума». Оттого истинная дѣйствительность, съ его точки зрѣнія, есть разумъ, — всякое бытіе есть воплощеніе разумной мысли. Постепенное проясненіе абсолюта («мірового разума») и есть тотъ великій міровой процессъ, который изучается философіей. Этотъ процессъ представляется ему въ такомъ видѣ: абсолютъ существуетъ сначала, какъ система до-міровыхъ понятій, выражается затѣмъ въ безсознательной сферѣ природы, пробуждается къ самосознанію въ человѣкѣ, воплощаетъ свое содержаніе въ общественныхъ установленіяхъ, чтобы, наконецъ, законченнымъ и обогащеннымъ возвратиться къ ceбѣ въ искусствѣ, религіи и наукѣ, т. е. достичь болѣе высокой степени, чѣмъ та, на которой онъ стоялъ вначалѣ. Философія есть высшее произведеніе и цѣль этого мірового процесса.

    Все дѣйствительное разумно. Ученіе объ эволюціи.

    Стоя на такой точкѣ зрѣнія, Гегель утверждалъ, что, если всякое явленіе воплощаеть какую-нибудь мысль, то все дѣйствительное разумно, все разумное дѣйствительно. Такимъ образомъ, если y Шеллинга природа была представлена, какъ предметъ развитія, a искусство, какъ конечный пунктъ этого развитія, то y Гегеля предметомъ и цѣлью развитія является понятіе, идея, развивающаяся по законамъ разума (діалектическій методъ развитія). Въ основу мірового процесса «обнаруженія абсолюта» Гегель положилъ идею «эволюціи». Въ его философіи эта теорія нашла болѣе полное и логическое обоснованіе, чѣмъ y Шеллинга.

    Взглядъ его на исторію.

    Исторія человѣчества, съ точки зрѣнія Гегеля, есть постепенное созданіе разумнаго государства; движущая сила этого развитія есть міровой духъ; его орудія — духъ отдѣльныхъ народовъ и великіе люди. Націи бываютъ «историческія» и «неисторическія». Первыя являются носительницами какой-нибудь исторической идеи, выражающей одну характерную сторону мірового духа; совокупныя усилія различныхъ культурныхъ «историческихъ народовъ», проясняя отдѣльныя, частныя идеи этого духа, наконецъ, исчерпываютъ все его идейное содержаніе. Тогда заканчивается великая культурная миссія одной группы народовъ — умираетъ одна цивилизація — ее смѣняетъ другая цивилизація — другой «духъ», выясненію котораго служитъ уже новая группа историческихъ народовъ. Такимъ образом, всемірная исторія есть всемірный судъ, который судитъ народы, оцѣниваетъ ихъ культурную работу и, въ зависимости отъ этого, раздаетъ народамъ почетныя права на званіе «историческихъ». Какъ вся исторія есть только матеріалъ для проясненія «мірового разума», — такъ и великіе люди — только органы чего-то высшаго, чему они служатъ безсознательно: въ нихъ скрыты ихъ собственныя дѣйствія, ихъ цѣль и объектъ. Такимъ образомъ, по ученію Гегеля, желѣзная и разумная необходимость господствуеть въ исторіи. Но, въ то-же время, безсознательно служа высшимъ цѣлямъ, личность въ исторіи эволюціонируетъ, только проясняясь въ борьбѣ съ обществомъ, становясь постепенно все свободнѣе. Поэтому исторія есть прогрессъ въ сознаніи свободы. Сперва только одна личность сознавала себя свободной, затѣмъ — нѣкоторыя, наконецъ — всѣ. Эти три періода въ исторіи освобожденія личности соотвѣтствуютъ тремъ ступенямъ развитія государственныхъ формъ: 1) восточный деспотизмъ. 2) республика (греческая демократическая и римская аристократическая) и, наконецъ, высшая форма 3) германская конституціонная монархія.

    Эстетика Гегеля.

    «Прекрасное», съ точки, зрѣнія, Гегеля, есть абсолютное въ чувствевнномъ сущертвованіи. Съ такой точки зрѣнія, онъ систематизировалъ искусство, опредѣливъ его три формы: а) символическую, b) классическуіо и с) романтическую. (или — а) восточное, b) греческое и с) христіанское). Христіанское (или романтическое) искусство есть воплощеніе идеальныхъ, возвышенныхъ чувствъ рыцарскаго и религіознаго характера; оно умѣетъ даже мелкое и, случайное облагородить своимъ вниманіемъ.

    Вліяніе обоихъ ученій на русское общество.

    Обѣ философкія системы, особенно «гегеліанство», пользовались y насъ большимъ успѣхомъ. Шеллингомъ проф. Велланскій увлекался еще въ 20-ыхъ годахъ; въ 30-ыхъ годахъ это ученіе исповѣдывали y насъ профессора Павловъ и Надеждинъ, проф. Галичъ[57], критикъ и историкъ Н. Полевой, въ своемъ журналѣ «Московскій Телеграфъ»; отчасти этой же цѣли служилъ журналъ «Московскій Вѣстникъ», въ которомъ развивались эстетическіе взгляды Шеллинга. Поэтъ Веневитиновъ проводилъ ихъ въ своемъ творчествѣ.

    Кружокъ Станкевича.

    «Гегеліанство» захватило большое число послѣдователей, и дольше сохранило силу вліянія надъ русскими умами; оно глубоко захватываетъ даже 60-ые годы. При первомъ появленіи своемъ y насъ, оно культивировалось въ кружкѣ Станкевича. Этотъ кружокъ сперва въ университетѣ, состоялъ изъ Станкевича, Константина Аксакова и Бѣлинскаго. Потомъ въ нему примкнули Бакунинъ, Катковъ, Василій Боткинъ и Грановскій. Кромѣ этихъ извѣстныхъ лицъ, въ кружокъ входило несколько человѣкъ менѣе выдающихся.

    Станкевичъ.

    Уже изъ одного перечня членов кружка видно, что онъ былъ собраніемъ лицъ различнаго душевнаго склада. Ихъ соединялъ прочно только Станкевичъ — личность свѣтлая, истинно-идеальная. Его вліяніе основывалось на красотѣ его нравственнаго существа; онъ "не обладая литературнымъ и научнымъ талантомъ, былъ, тѣмъ не менѣе очень талантливою личностью просто, какъ человѣкъ. Одаренный тонкимъ эстетическимь чутьемъ, глубокою лбовью къ искусству, большимъ и яснымъ умомъ, способнымъ разбираться въ самыхъ отвлеченныхъ вопросахъ и глубоко вникать въ сущность всякаго вопроса, Станкевичъ, давалъ окружающимъ могущественные духовные импульсы и будилъ лучшія силы ума и чувства. Его живая, умная и часто остроумная бесѣда была необыкновенно плодотворна для всякаго, кто вступалъ съ нимъ въ близкое общеніе. Онъ всякому спору умѣлъ, сообщать высокое направленіе, все мелкое и недостойное, как-то само собою отпадало въ его присутствіи, какъ и въ присутствіи Бѣлинскаго.

    Герценъ о "гелліанствѣ" русской молодежи.

    Станкевичъ и его друзья, были страстными поклонниками Гегеля. Герценъ не безъ ироніи, вспоминалъ объ этомъ обожаніи, доходившемъ до фанатизма: друзья зачитывали «до дыръ, до пятенъ, до паденія листовъ, въ нѣсколько дней всякую брошюрку о Гегелѣ, ссорились и расходились другъ съ другомъ вслѣдствіе несогласнаго толкованія идей Гегеллі требовали отъ всѣхъ поклоненія Гегелю»… Они жили въ какомъ-то особомъ отвлеченномъ мірѣ умозрительной философіи, и вся современность представлялась имъ только воплощеніемъ различныхъ философскихъ идей. Герценъ иронизировалъ по этому поводу: «всякое простое чувство было возводимо въ отвлеченныя категоріи и возвращалось оттуда безъ капли живой крови, блѣдной, алгебраической тѣнью. Во всемъ этомъ была своеобразная наивность, потому что все это было совершенно искренно. Человѣкъ, который шелъ гулять въ Сокольники, шелъ для того, чтобы отдаваться пантеистическому чувству своего единства съ космосомъ; и если ему попадался по дорогѣ какой-нибудь солдатъ подъ хмѣльком, или баба, вступавшая въ разговоръ, философъ не просто говорилъ съ ними, но опредѣлялъ субстанцію народности въ ея непосредственномъ и случайномъ явленіи».

    Значеніе этого увлеченія философіей.

    Эта философія была нужна мыслящимъ русскимъ юношамъ, такъ какъ въ ней они нашли не только много глубокихъ идей, но и возможностъ осмыслить жизнь, дѣйствительность. Эта философія учила ихъ о первоосновахъ жизни, и то безсмысленное-случайное, что рѣзало имъ глаза, казалось теперь, въ философскомъ освѣщеніи, такимъ маленькимъ, случайнымъ и, въ то же время, имѣющимъ право на существованіе. "Для нихъ философія стала въ полномъ смыслѣ слова религіей, не разъ доводившей ихъ до состоянія прямого экстаза. Неудивительно, что чисто-научный интересъ отошелъ при этомъ совершенно на второй планъ. «Мы тогда въ философіи искали всего на свѣтѣ, кромѣ чистаго мышленія-- говоритъ Тургеневъ въ своихъ воспоминаніяхъ». Такимъ образомъ, дѣло не въ томъ, правильно и глубоко, или нѣтъ понимали юноши философію Гегеля, — важно то, что ихъ увлеченіе было первымъ русскимъ чисто-умственнымъ теченіемъ.

    Герценъ и его друзья.

    Въ то время, когда Станкевичъ и его друзья увлекались умозрительной философіей, эстетикой и литературой, ихъ современникъ Герценъ со своими друзьями всѣ свои занятія сосредоточил на жгучихъ вопросахъ политической современности: его интересовала тревожная, политическая жизнь Запада; изъ крупныхъ русскихъ дѣятелей онъ первый откликнулся на соціалистическія идеи сенсимонистовъ. Всѣ эти интересы тоже довольно далеки были отъ русской дѣйствительности, и для Герцена, и для его друзей, они были на первыхъ порахъ умствованіями скорѣе отвлеченными, — но они все таки связывались съ «землей», съ ея нуждами и потребностями; ихъ интересовали не философскія «идеи», не первоначала, міровой жизни, — a человѣкъ, его печали и радости…

    Сенъ-Симонъ и его ученіе. Его послѣдователи.

    Выше было уже указано, что послѣ французской революціи началась реставрація христіанства въ видѣ возрожденія католичества. Сенъ-Симонъ, увлеченный этимъ стремленіемъ возстановить «христіанство», явился съ проповѣдью «новаго христіанства»; онъ и его единомышленники рѣзко обличали современную имъ европейскую жизнь (торжество капитала, образованіе пролетаріата, рабство людей отъ гнета устарѣлыхъ формъ жизни); доказывалъ, что ученіе Христа искажено формализмомъ церкви, что надо возстановить его чистоту, перестроивъ религію на принципахъ любви къ ближнимъ. Поэтому для него люди бѣдные, несчастные — главный предметъ вниманія. Онъ училъ, что только очищенная христіанская религія можетъ создать людямъ земное счастье. Равенство людей, уничтоженіе привилегій рожденія и широкія права «труду» — вотъ основы его ученія. Послѣдователи его — Базардъ и Энфантинъ развили его ученіе, и придали ему болѣе практическое значеніе. Они такъ же, какъ ихъ учитель, религію полагали въ основу своего ученія и не видѣли въ своихъ идеяхъ никакого подрыва политическимъ формамъ государства, полагая, что ихъ ученіе осуществиио независимо отъ образа правленія. Базардъ мечталъ о болѣе правильномъ распредѣленіи труда, объ учрежденіи банковъ, которые должны урегулировать отношенія капитала и труда. Вмѣстѣ съ Энфантиномъ, развивая взгляды Сенъ-Симона, онъ сталъ доказывать, что за женщинами надо признать равноправіе въ жизни съ мужчинами (эмансипація женщины). Энфантинъ училъ, что язычество было культомъ природы, плоти; христіанство — культомъ духа, a «новое христіанство» (сенсимонизмъ) должно дать гармонію между "божественной плотью и «божественнымъ духомъ»; это «обожествленіе плоти», въ концѣ концовъ, привело къ тому, что «община сенсимонистовъ» была закрыта правительствомъ въ 1832 году.

    Столкновеніе Герцена съ Бѣлинскимъ.

    Герценъ очень интересовался этимъ ученіемъ и за сочиненія сенсимонистовъ, y него найденныя при обыскѣ, сосланъ былъ въ 1834-омъ году въ Пермь. Когда въ 1839-омъ году онъ вернулся въ Москву, онъ засталъ здѣсь разгаръ увлеченія «гегеліанствомъ».

    Исходя изъ положенія: «все дѣйствительное — разумно»[58], друзья Станкевича, особенно Бакунинъ и Бѣлинскій, пришли къ примиренію съ существующимъ порядкомъ русской дѣйствительности, оправдывали даже существованіе крѣпостного права. Герценъ ужаснулся, видя, до какихь философскихъ предѣловъ дошли его университетскіе товарищи. И вотъ, онъ самъ изучилъ философію Гегеля, и сумѣлъ доказать Бѣлинскоиу, что тотъ — 1) слишкомъ узко понималъ Гегеля, и — 2) что не въ умозрительныхъ построеніяхъ смыслъ жизни, a въ служеніи человѣку. Со свойственною ему страстностью, Бѣлинскій отъ гегеліанства отказался ради политическихъ интересовъ и сенсимонизма. Уже въ 1841-омъ году онъ сдѣлался единомышленникомъ Герцена.

    Изъ совокупныхъ воздѣйствій идей «оффиціальной народности», философіи Гегеля и французскихъ политическихъ ученій сложились y насъ два характерныхъ философско-историческихъ міросозерцаній: славянфильство и западничество. Первые представители этихъ взаимно-противорѣчащихъ міросозерцаній вышли изъ одного гнѣзда — изъ кружка Станкевича.

    Славянофильство.

    Славянофильство было ученіемъ болѣе сложнымъ, чѣмъ теорія «оффиціальной народности», хотя, несомнѣнно, между ними было большое сходство. Главнымъ отличіемъ между ними были цѣли и средства. Цѣлью «оффиціальной народности» было, какъ мы видѣли, внушеніе русскому обществу вѣры въ неподвижные идеалы старины; это было стремленіе чисто-консервативное. Первые славянофилы проповѣдовали свободное развитіе идеаловъ старины; они были прогрессисты-народники. Главнымъ средствокъ для достиженія цѣли y «оффиціальной народности» была «опека» надъ обществомъ и борьба съ протестомъ, — славянофилы же стояли за свободу мысли и слова. Но, по существу идеаловъ, обѣ теоріи во многихъ пунктахъ соприкасались.

    Исторія славянофильства.

    Возникло наше славянофильство, какъ результатъ — 1) романтизма, пробудившаго націоналистическія стремленія y многихъ народовъ Европы, — 2) наполеоновскихъ войнъ, которыя подняли патріотизмъ во всѣхъ страахъ Европы и смѣнили идеалы французскаго космополитизма стремленіемъ кь національному самоопредѣленію[59], 3) — философіи Шеллинга и особенно Гегеля, съ ихъ широкими взглядами на величественный ходъ міровой исторіи на началахъ развитія. Особенно плодотворна была идея Гегеля относительно того, что каждая историческая нація является носительницей какой-нибудь «идеи». Гегель остановился на грекахъ, римлянахъ и германцахъ. Славянофилы обратились къ «славянамъ» — 4) Кромѣ того, къ родной старинѣ и народу славянофиловъ потянуло подъ вліяніемъ того чувства разочарованія, которое многими овладѣло при видѣ того, какое крушеніе потерпѣли западническіе идеалы Александра I въ Россіи, 5) — наконецъ, для народническихъ симпатій было основаніе и въ родной литературѣ: въ поэзіи Пушкина, Жуковскаго, позднѣе Лермонтова, уже сказались національно-патріотическія настроенія; въ ихъ твореніяхъ уже опредѣлилось исканіе родной культуры, выяснялись идеалы народа — семейные, государственные и религіозные.

    Особенности этой теоріи.

    Въ поискахъ самостоятельнаго типа русской культуры славянофильство пріобрѣло демократическія характеръ, наклонность къ идеализаціи старины и тяготѣніе къ панславизму (мечты объ соединеніи всѣхъ славянъ подъ русской державой). Изъ этого видно, что славянофилы, въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ, близко подходили къ либеральной части русскаго общества (демократизмъ), въ нѣкоторыхъ — къ консервативной (идеализація старины).

    Дѣятели этой группы.

    Школа славянофиловъ сложилась около второй половины 30-хъ годовъ: братья Кирѣевскіе, Иванъ и Петръ, Хомяковъ, Дм. Валуевъ, Аксаковы, Константинъ и Иванъ, Юр. Самаринъ, — вотъ, самые видные дѣятели славянофильства, разработавшіе это ученіе въ философскомъ, религіозномъ и политическомъ отношеніяхъ. Сперва они дружили съ «западниками», но потомъ постепенно разошлись: философскія письма Чаадаева разорвали послѣднія связи, — особевно послѣ злобнаго памфлета Языкова.

    Взглядъ ихъ на Петра и русскую исторію. Идеалы славянофильства.

    Первые славянофилы были люди прекрасно-образованные, воодушевленые горячей вѣрой въ свое ученіе, независимые и потому смѣлые. Они вѣрили въ великое будущее Россіи, преклонялись передъ «Святой Русью», говорили о томъ, что Москва — «третій Римъ», что тамъ новая цивилизація смѣнивъ всѣ устарѣвшія, культуры, Запада, и этимъ «спасетъ» «гніющій Западъ». Съ ихъ точки зрѣнія, Петръ совершилъ грѣхъ задержавъ самостоятельное развитіе русскаго народа. Они изложили теорію о существованіи «двухъ міровъ» — восточнаго, греко-славявскаго, — и западнаго. Они указывали, что западная культура основывается на римской церкви, древне-римской рбразованности, и государственная жизнь основана на завоеваніи. Совсѣмъ иной порядокъ вещей видѣли они въ восточномъ греко-славянскомъ мірѣ, главнымъ представителемъ котораго являлся въ ихъ глазахъ русскій народъ. Восточное христіанство есть православіе, отличительная черта котораго есть неизмѣнное храненіе вселенскаго преданія. Православіе есть поэтому единственное истинное христіанство. Наша образованность византійскаго происхожденія; если она уступала западной во внѣшнемъ развитіи разума, то превышала ее глубокимъ чувствомъ живой христіанской истины. Въ государственномъ устройствѣ такая же разница: начало русскаго государства отличается отъ начала государствъ западныхъ тѣмъ что y насъ не было завоеванія, a было добровольное призваніе. Этотъ основной фактъ отражается и на всемъ дальнѣйшемъ развитіи обществевныхъ отношеній: y насъ не было насилія, соединеннаго съ завоеваніемъ, а потому не было феодализма, не было той внутренней борьбы, которая постоянно дѣлила западное общество; не было сословій; земля была не личною собственностью феодальной аристократіи, но принадлежала общинѣ. Этой «общиной» славянофилы особенно гордились: они говорили, что западъ только въ самое послѣднее время дошелъ до идеи создать «общину» (сенсимонизмъ) — институтъ, вѣками уже y васъ существующій въ деревнѣ. Такимъ образомъ, до Петра Великаго, по мнѣнію славявофиловъ, y насъ развитіе шло естественно; религіозное сознаніе было основной нравственной силой и руководствомъ въ жизни; народный бытъ отличался единствомъ понятія и единствомъ нравовъ. Государство было обширной общиной; власть принадлежала царю, представлявшему общую волю; тѣсная связь членовъ этой великой обищны выражалась земскими соборами, всенароднымъ представительствомъ, смѣнившемъ древнія вѣча. Съ такой либеральной идеализаціею старины (вѣче, соборы) связывалось самое восторженное преклоненіе передъ простымъ русскимъ народомъ-«богоносцемъ»; въ его жизни славянофилы увидѣли воплощеніе всѣхъ христіанскихъ добродѣтелей (любовь къ ближнимъ, смиреніе, отсутствіе эгоизма, благочестіе, идеальныя семейныя отношенія). Поэтому формула: самодержавіе (ограниченное земскими соборами), православіе (съ духовными собраніями и полномочіями прихода) и народность (съ общиной, соборами и свободой развитія) сдѣлалась, лозунгомъ славянофильства. Стоя на такой точкѣ зрѣнія, они часто являлись строгими критиками русской современности, и потому если не всѣ, то многіе изъ нихъ, должны быть отнесены къ оппозиціоннымъ дѣятелямъ этой эпохи.

    Западничество.

    Западничество этой эпохи отличалось менѣе-опредѣленными чертами: оно захватывало слишкомъ много оттѣнковъ западнаго либерализма (отъ конституціонализма до республиканства и сенсимонизма). Самые видные западники эпохи, Бѣлинскй и Герценъ, выросли подъ впечатлѣніемъ событій 14 декабря 1825 года (Бѣлинскому было 14 л, Герцену 13—14). Оба признавали впослѣдствіи, что это событіе было одно изъ самыхъ сильныхъ юношескихъ впечатлѣній ихъ жизни; оба выросли въ суровую эпоху николаевскаго режима; оба прошли затѣмъ ту же школу гегеліанства, основная идея котораго — «идея законосообразнаго развитія», — легла въ основу ихъ историческаго міровоззрѣнія. Это міровоззрѣніе, внесло трагизмъ въ ихъ жизнь. Условія русской жизни этой эпохи мѣшали имъ проводить въ жизнь свои идеалы. Немудрено, что порою они чувствовали себя «лишними» здѣсь въ Россіи. Сознаніе своей безпомощности заставляло нашихъ западниковъ — или интересоваться европейской жизнью, гдѣ въ эта вреімя, вкривь и вкось, шла политическая борьба, — или полемизировать съ «славянофилами», — такъ какъ даже на писателей, представителей «оффиціальной народности», цензура не разрешала имъ подымать оружія. Тѣмъ злѣе и пристрастнѣе была ихъ критика «славянофильства».

    Критика славянофильства. Критика современности.

    Въ мірѣ византійскомъ западники видѣли упадокъ и застой, неограниченный деспотизмъ, поглощеніе личности государствомъ, государства — императоромъ; въ древней русской жизни они тоже не видѣли ничего привлекательнаго; въ пылу полемики они отходили отъ славянофиловъ въ другую крайность, — готовы были пренебрежительно отзываться о народной поэзіи, иронизировать надъ «славянами» и надъ ихъ «великой исторической миссіей». Они превозносили Петра и защищали западъ; мнѣніе славянофиловъ о томъ, что западъ «гніетъ», что онъ наканунѣ смерти — западники считали абсурдомъ, увѣряя, что Сенъ-Симонъ и его единомышленники, выступившіе съ рѣзкимъ осужденіемъ западноевропейской жизни, самъ же своимъ ученіемъ предлагаетъ и леченіе, которое воскреситъ, дѣйствительно «больной западъ». Они выступили рѣшительными противниками родового быта и излюбленной славянофилами «общины», такъ какъ въ ней «личность» была порабощена, не могла развиваться свободно[60]. Западники въ «смиреніи» русскаго народа видѣли не добродѣтель, а недостатокъ, — слабость «личнаго начала»; мечты о великой культурной миссіи русскаго народа они называли «мистической фантазіей», такъ какъ ни въ прошломъ, ни въ настоящемъ не видѣли основаній для такой восторженной вѣры. Русская дѣйствительность стояла передъ ними слишкомъ обнаженною, — ея идеализировать они не могли. Вотъ почему мечтою западниковъ сдѣлалось не сохраненіе и углубленіе національныхъ добродѣтелей русскаго народа, a перевоспитаніе его на началахъ общечеловѣческаго прогресса.

    Литературная дѣятельность Пушкина въ николаевскую эпоху. Его міровоззрѣніе. Отношеніе къ Николаю I.

    Литературная дѣятельность Пушкина въ николаевскую эпоху. Пушкинъ остался ѣсколько въ сторонѣ отъ этой сложной умственной жизни эпохи; она только нѣкоторыми сторонами коснулась его. Мы видѣли уже, что къ концу царствованія Александра I онъ доросъ до полной умственной самостоятельности; его міросозерцаніе, политическое и эстетическое, сложилось уже прочно и навсегда. «Примиреніе» съ жизнью, интересъ къ русскому прошлому и простому народу, любовь къ родинѣ, --вотъ, основы его новаго политическаго міровоззрѣнія; онъ отказался отъ оппозиціи, признавъ, что можетъ больше пользы принести отечеству, будя «добрыя чувства», чѣмъ воспѣвая «свободу» и высмѣивая ея враговъ. Развязка 14 декабря должна была сильно подѣйствовать на его впечатлительную душу: онъ преклонился передъ мощью власти; въ націоналистическихъ идеалахъ молодого императора онъ увидѣлъ сродство со своими вѣрованіяни; слабость оппозиціи, обнаружившаяся при подавленіи мятежа 14 дек., и легкость, съ которою русское общество отъ поверхностнаго либерализма перешло къ консерватизму, убѣдили его, какъ неосуществимы и преждевременны были либеральныя мечты его друзей. Со свойственной ему способностью увлекаться, онъ сталъ сравнивать императора Николая I съ Петромъ Великимъ; онъ сдѣлался поклонникомъ не только сильной личности Николая[61], но и его націоналистической политики, — ему стало казаться (въ 1830 г.), что императоръ исправитъ «ошибку» Петра Великаго, устроивъ «контръ-революцію» (возстановленіемъ націонализма) его «революціи». Но, при всемъ своемъ почитаніи Николая I, онъ далекъ былъ отъ того, чтобы закрывать глаза на всѣ отрицательныя стороны режима: впрочемъ, онъ готовъ былъ вину за многое сваливать на помощниковъ царя, его приближенныхъ[62]

    Любовь ко всѣмъ людямъ, какъ одно изъ основаній примиренія его сь жизнью.

    Ho онъ не отвернулся и отъ своихъ друзей-декабристовъ: въ стихахъ возславляя императора Николая, онъ, въ то же время, написалъ трогательное «Посланіе въ Сибирь» къ друзьямъ-каторжникамъ. Такое равное сочувствіе ко всѣмъ людямъ и событіямъ, повидимому, не имѣющимъ между собой ничего общаго, было y Пушкина результатомъ примиренія его съ жизнью. Характернымъ въ этомъ отношеніи является его стихотвореніе на лицейскую годовщину (19 октября 1827 г.); въ немъ онъ привѣтствуетъ своихъ друзей:

    "Богъ помочь вамъ, друзья мои,

    Въ заботахъ жизни, царской службы,

    И на пирахъ разгульной дружбы,

    И въ сладкихъ таинствахъ любви!

    Богъ помочь вамъ, друзья мои,

    И въ буряхъ, и въ житейскомъ горѣ,

    Въ краю чужомъ, въ пустынномъ морѣ

    И въ мрачныхъ пропастяхъ земли!

    Этотъ широкій привѣтъ одинаково относится и къ друзьямъ-сановникамъ, и къ друзьямъ-каторжникамъ. Но не всѣ современники понимали истинное настроеніе поэта, a за его восхваленія императора многіе открыто обвиняли его даже въ «искательствѣ». Эти обвиненія были, конечно, несправедливы: Пушкинъ всегда былъ правдивъ и поступалъ согласно убѣжденіямъ и чувствамъ своего честнаго сердца.

    Пушкинъ и "оффиціальная народность". "Клеветникамъ Россіи".

    Къ стихотвореніямъ, въ которыхъ онъ выразилъ свои политическія вѣрованія, откликнувшись на современныя событія, относятся его извѣстныя оды: «Клеветникамъ Россіи», «Бородинская годовщина». Оба произведенія написаны по поводу возстанія въ Польшѣ, и оба проникнуты такимъ патріотическимъ настроеніемъ, которое свидѣтельствуетъ и о народной гордости, владѣвшей тогда его сердцемъ, и о томъ чувствѣ обиды, которое было внушено сознаніемъ, что на Россію враждебно смотритъ западная Европа, сочувствующая полякамъ. Къ польскому вопросу Пушкинъ отнесся съ точки зрѣнія «оффиціальной народности». На историческую роль Россіи онъ взглянулъ съ точки зрѣнія славянофиловъ, — онъ увѣровалъ въ ихъ мечты, что со временемъ въ «русское море» сольются «славянскіе ручьи», т. е. что Россія объединитъ всѣ славянскія племена. Мирный поэтъ, увлекаясь духомъ милитаризма, моднымъ въ николаевскую эпоху, готовъ былъ преувеличить военное могущество Россіи, грозя войною всей Европѣ, —

    "Иль намъ съ Европой спорить ново?

    Иль русскій отъ побѣдъ отвыкъ?

    --задаетъ онъ вопросъ «клеветникамъ Россіи», т. е. иностраннымъ журналистамъ, осуждавшимъ русскуію политику… Набросавъ картину необъятности россійскихъ предѣловъ, поэтъ задаетъ вопросъ: неужели--

    Стальной щетиною сверкая,

    Не встанетъ русская земля? —

    Такъ высылайте къ намъ, витіи,

    Своихъ озлобленныхъ сыновъ:

    Есть мѣсто имъ въ поляхъ Россіи

    Среди нечуждыхъ имъ гробовъ!

    "Бородинская годовщина".

    Въ другомъ стихотвореніи онъ выражаетъ восторгъ по поводу взятія Варшавы. Онъ иронизируеть надъ мнѣніемъ западноевропейскихъ журналистовъ, будто Россія «большой, разслабленный колоссъ» --и торжествующе вопрошаетъ:

    "Вашъ бурный шумъ и хриплый крикъ

    Смутили-ль русскаго владыку?

    Скажите, кто главой поникъ?

    Кому вѣнецъ: мечу, иль крику?

    Сильна-ли Русь? --Война и моръ,

    И бунтъ, и внѣшнихъ бурь напоръ

    Ее, бѣснуясь, потрясали —

    Смотрите-жъ: все стоитъ она!

    A вкругъ нея волненья пали,

    И Польши участь рѣшена.

    И въ этомъ стихотвореніи грозитъ онъ западноевропейцамъ гибелью на необозримыхъ поляхъ русскихъ:

    "Тяжко будетъ имъ похмѣлье,

    Дологъ будетъ сонъ гостей

    На тѣсномъ, хладномъ новосельѣ

    Подъ злакомъ сѣверныхъ полей!

    Пушкинъ и Шеллингъ

    Таковы были «стихотворныя отраженія» новыхъ политическихъ убѣжденій Пушкина.

    Существуетъ мнѣніе, что и философія Шеллинга коснулась его своими эстетическими теоріями. «Московскій Вѣстникъ», органъ московскихъ шеллингіанцевъ, проводилъ взгляды нѣмецкаго философа на «поэзію», какъ на «божественный даръ», на поэта — какъ на «священнослужителя», который стоитъ выше толпы, съ ея низменными потребностями; въ его вдохновенной душѣ — «святая святыхъ», куда онъ можетъ не пускать непосвященныхъ. Поэтъ Веневитиновъ, другъ Пушкина, былъ убѣжденнымъ сторонникомъ такого взгляда на поэзію.

    Взгляды Пушкина на поэзію. "Поэтъ".

    Къ стихотвореніямъ Пушкина этого рода относятся слѣдующія: «Поэтъ» (1827), «Чернь» (1828), «Поэту» (1830).

    Въ первомъ стихотвореніи Пушкинъ изображаетъ тотъ моменть, когда поэтомъ овдадѣваетъ вдохновеніе, когда Аполлонъ призываетъ его къ «священной жертвѣ», --тогда тотъ, еще недавно «малодушно» погруженный въ «заботы суетнаго свѣта» и «межъ дѣтей ничтожныгь міра» быть можетъ, самый ничтожный, — преображается: ему душно въ мелочной людской толпѣ —

    "Тоскуетъ онъ въ забавахъ міра,

    Людской чуждается молвы;

    Къ ногамъ народнаго кумира

    Не клонитъ гордой головы.

    «Дикій и суровый» бѣжитъ онъ отъ людей къ природѣ. Въ этомъ стихотвореніи «вдохновеніе» представлено, какъ «наитіе свыше», творчество — какъ священнодѣйствіе, принесеніе жертвы Аполлону…

    "Чернь".

    Въ ствхотвореніи «Чернь» изображено отношеніе къ поэту «толпы», холодной, непонимающей..

    "Онъ пѣлъ — a хладный и надменный,

    Кругомъ народъ непосвященный

    Ему безсмысленно внималъ.

    Слушая вольныя пѣсни поэта, «чернь» судила о томъ, какая будетъ «польза» ей отъ тѣхъ волненій, которыя пробуждались въ ея серддѣ отъ слушанія этой пѣсни. На эту точку зрѣвія становятся всѣ утилитаристы, которые отъ знанія, отъ искусства, отъ всѣхъ человѣческихъ трудовъ, отъ генія и чернорабочаго — требуютъ только пользы, ненедленно обнаруживающейся въ осязательныхъ результатахъ. Эстетическое отношеніе къ жизни чуждо такой узкой точки зрѣнія: «печной горшокъ», въ которомъ варятся щи, оказывается «полезнѣе», a потому и нужнѣе статуи Аполлона Бельведерскаго. Это — точка зрѣнія крыловскаго пѣтуха, который ячменное зерно предпочитаетъ жемчужному. Отъ поэзіи утилитаристы требуютъ только "служенія обществу: поэтъ могъ быть только «учителемъ», или «обличителемъ» своихъ современниковъ. Но пушкинскій поэтъ безотрадно смотритъ на такое «служеніе» обществу — онъ убѣжденъ, что такого общества не оживитъ гласъ его лиры; не мирному поэту учить и обличать то общество, которое себя учитъ «бичами», «темницами и топорами»… Да, къ тому же, у поэта есть другое, болѣе высокое призваніе: — онъ говоритъ:

    "Во градахъ вашихъ, съ улицъ шумныхъ,

    Сметаютъ соръ — полезный трудъ;

    Но, позабывъ свое служенье,

    Алтарь и жертвоприношенье,

    Жрецы-ль y васъ метлу берутъ?..

    Не для житейскаго волненья,

    Не для корысти, не для битвъ —

    Мы рождены для вдохновенья,

    Для звуковъ сладкихъ молитвъ.

    "Поэту".

    Въ третьемъ стмотвореніи Пушкинъ утѣшаетъ поэта, оскорбленнаго непостоянствомъ и легкомысліемъ толпы:

    "Восторженныхъ похвалъ пройдетъ минутный шумъ,

    Услышишь судъ глупца и смѣхъ толпы холодной.

    По мнѣнію Пушкина, поэтъ, тѣмъ не менѣе, долженъ остаться «твердъ, спокоенъ и угрюмъ»; по его словамъ, поэтъ — царь; онъ долженъ «дорогою свободной» идти туда, куда влечетъ его «свободный умъ»; не толпѣ судить его, a потому и судъ ея не долженъ его тревожить.

    Самостоятельность Пушкина въ этихъ стихотвореніяхъ.

    Всѣ три произведенія, дѣйствительно, соприкасаются со взглядами Шеллинга на значеніе поэта, — но большой ошибкой было бы считать эти три произведенія навѣянными знакомствомъ Пушкина съ нѣмецкой философіей — 1) противопоставленіе «поэта» и «толпы» встрѣчается даже въ лицейскихъ стихотвореніяхъ Пушкина, повторяется и въ позднѣйшихъ[63]; 2) всѣ три произведенія имѣютъ автобіографическое значеніе, — они вызваны столкновеніемъ Пушкина съ русской критикой, гр. Бенкендорфомъ, дерзавшимъ подавать совѣты Пушкину, какъ надо исправлять его произведенія, — наконецъ, съ русской публикой, охладѣвшей къ поэту; 3) въ литературѣ до ознакомленія съ идеями Шеллинга Пушкинъ встрѣчалъ уже представленіе поэта, какъ существа, высоко стоящаго надъ толпой. Такъ, подражая Гете (прологъ къ Фаусту), онъ еще въ 1824-омъ году написалъ: «Разговоръ книгопродавца съ поэтомъ», — произведеніе, въ которомъ намѣчены уже всѣ идеи названныхъ произведеній[64]. Такимъ образомъ, къ тому времени, когда Пушкинъ познакомился со взглядами Шеллинга на поэта, y него самого сложилось уже сходное представленіе.

    Но не слѣдуетъ забывать того, что всѣ эти три произведенія не только не исчерпывають взглядовъ Пушкина на поэзію, но даже представляютъ недостаточно вѣрно ихъ сущность: они всѣ созданы подъ вліяніемъ чувства обиды, чувства горечи отъ столкновенія съ толпой, — оттого въ нихъ такъ много тревоги, вызванной оскорбленнымъ самолюбіемъ. Поэтому не въ нихъ только надо искать выраженіе взглядовъ Пушкина на поэзію.

    "Эхо".

    Гораздо спокойнѣе, a, слѣдовательно, и правильнѣе высказался онъ въ другихъ произведеніяхъ. Въ стихотвореніи «Эхо» поэзія представлена зеркаломъ, отражающимъ всю жизнь во всѣхъ ея проявленіяхъ, — грозныхъ и мирныхъ: поэтъ, подобно «эхо», на все откликается въ силу прирожденной ему отзывчивости, — онъ, какъ эхо, не имѣетъ власти выбирать изъ жизни то, или другое, — онъ долженъ откликаться на все. Такой широкой отзывчивостью, отличалось, какъ разъ, творчество Пушкина. Но безотрадно смотритъ онъ на результаты пѣсни поэта: какъ на эхо, такъ и на эту пѣсню, нѣтъ отзыва, — только сознаніе полной отчужденности отъ современнаго общества могло вызвать такія строки.

    "Памятникъ".

    Но есть стихотвореніе y Пушкина, въ которомъ онъ опровергаетъ идеи всѣхъ вышеразобранныхъ произведеній. Здѣсь Пушкинъ всего ближе подходитъ къ опредѣленію истинныхъ цѣлей поэта и болѣе правильной самооцѣнкѣ. Это стихотвореніе — «Памятникъ». Поэтъ отмѣтилъ въ немъ великое культурное значеніе своей гуманной поэзіи.

    "И долго буду тѣмъ любезенъ я народу,

    Что чувства добрыя я лирой пробуждалъ;

    Что въ мой жестокій вѣкъ возславилъ я свободу

    И милость къ падшимъ призывалъ!

    Это признаніе совершенно противорѣчитъ тому гнѣвному отвѣту, который поэтъ далъ «черни», обратившейся къ нему съ просьбой «исправлять сердца собратій», — явное доказательство, что въ этомъ страстномъ, тревожномъ стихотвореніи («Чернь»), отразившемъ минутныя настроенія, поэтъ говорилъ противъ совѣсти, самъ отрицалъ истинную сущность своего призванія, настоящую цѣну своихъ заслугъ…

    Не будучи поэтомъ «дидактическимъ», не обращая своихъ произведеній въ «нравоученія», Пушкинъ объективно рисовалъ «добро» въ жизни, — и въ этомъ великое значеніе его гуманной поэзіи. Въ стихотвореніи «Памятникъ» нѣтъ презрѣнія къ черни, нѣтъ самовозвеличенія поэта-жреца, нѣтъ и пониманія поэзіи, какъ «художественнаго зеркала», въ которомъ фатально отражается все, — здѣсь, въ этомъ стихотвореніи, поэзія — есть любовь къ людямъ, къ падшимъ, къ рабамъ, къ «униженнымъ и оскорбленнымъ»… Таково идейное значеніе поэта, но Пушкинъ опредѣлилъ и художественное значеніе его.

    Реализмъ, какъ художественный пріемъ.

    Въ цѣломъ рядѣ произведеній (сь лицейскаго періода) онъ шелъ опредѣленно къ реализму творчества и въ стихотвореніи «Шалость» достигъ высшей степени проясненности этого реализма. Изображать жизнь, какъ она есть, не идеализировать ея, не закрывать глазъ на безотрадную дѣствительность, въ ней умѣть найти настроенія и идею, — вотъ, завѣтъ, который оставилъ Пушкинъ русской литературѣ. Итакъ, любовь ко всѣмъ проявленіямъ дѣйствительной жизни, --вотъ, смыслъ всей поэзіи; въ этой «любви» и въ изображеніи «дѣйствительности» видѣлъ онъ свое значеніе, какъ художника.

    Лирика послѣдняго періода.

    Хотя лирическое творчество Пушкина значительно ослабѣло въ этотъ второй періодъ его творчества, смѣнившись творчествомъ эпическимъ, тѣмъ не менѣе, и теперь, время отъ времени, выражалъ онъ въ прекрасныхъ лирическихъ произведеніяхъ жизнь своей души.

    Элегіи. а) любовныя.

    Такъ, въ цѣломъ рядѣ прочувствованныхъ «элегій» онъ помянулъ свои прежнія увлеченія (напр. «Воспоминанія»): — Ризничъ («Элегія» — «Подъ небомъ голубымъ», «Заклинанье», «Для береговъ отчизны дальней»), — гр. Воронцовою («Ангелъ», «Талисманъ», «Разставаніе»), — А. П. Кернъ («Когда твои младыя лѣта»). Немало лирическихъ стихотвореній посвятилъ онъ и чувствамъ новой любви, овладѣвавшей его увлекающимся сердцемъ (напр… «Нѣтъ, нѣтъ не долженъ я»). Таковы стихотворенія, посвященныя А. А. Олениной («Примѣты», «Въ Альбомъ», «Я васъ любилъ», «Ты и вы»), — Е. И. Ушаковой («Когда бывало»! «Вы избалованы природой», «Въ отдаленіи отъ васъ», «Я васъ узналъ»), — H. H. Гончаровой («Мадонна», «Красавица», «Когда въ объятія мои»).

    Изъ этихъ стихотвореній особенной красотой отличаіотся тѣ, которыя посвящены памяти Ризничъ и стихотвореніе: «Я васъ любилъ». Въ этомъ произведеніи Пушкинъ возвысился до такои чистоты чувства, что любимой женщинѣ высказалъ пожеланіе быть любимой другимъ «такъ искренно и нѣжно», какъ любилъ ее онъ. Любовь, чувство самое эгоистическое по существу своему, y рѣдкихъ людей можетъ подниматься на такія высоты самоотреченія, когда любящій человѣкъ любимому существу желаетъ счастья путемъ самопожертвованія.

    b) взглядъ на жизнь.

    Большая группа произведеній посвящена изображенію тѣхъ настроеній поэта, которыя были слѣдствіемъ — или воспоминаній о его прошломъ, или печальныхъ столкновеній съ дѣйствительностью въ нѣсколькихъ стихотвореніяхъ, глубокихъ по идеѣ, выразилъ онъ свои взгляды на жизнь.

    "Воспоминанія въ Царскомъ Селѣ".

    Въ стихотвореніи «Воспоминанія въ Царскомъ Селѣ» Пушкинъ съ горечью поминаетъ свою прошлую жизнь, полную ошибокъ… Посѣтивъ въ 1829 году Царское Село, припомнивъ свою юность, онъ, какъ «блудный сынъ», какъ —

    «…отрокъ Библіи, безумный расточитель,

    До капли истощивъ раскаянья фіалъ,

    Увидѣвъ, наконецъ, родимую обитель,

    Главой поникъ и зарыдалъ!»

    "Въ началѣ жизни"...

    Вся жизнь пронеслась въ его воспоминаніи, припомнилъ онъ, какъ «много расточилъ сокровищъ сердечныхъ» за «недоступныя мечты», какъ долго «блуждалъ» онъ въ жизни, «раскаяньемъ горя, предчувствуя бѣды!». Въ другомъ стихотвореніи: «Въ началѣ жизни школу помню я…» — онъ вспоминалъ, что съ юныхъ лѣтъ въ его творчествѣ перебивались два противорѣчивыхъ состоянія — одно возвышенное, духовное, — другое чувственное, плотское. Поэтъ разсказываетъ, что изображенія двухъ языческихъ боговъ были ему дороги:

    «Одинъ (Дельфійскій идолъ) — ликъ младой,

    Былъ гнѣвенъ, полонъ гордости ужасной,

    И весь дышалъ онъ силой неземной.

    Другой — женообразный, сладострастный,

    Сомнительный и лживый идеалъ,

    Волшебный демонъ — лживый и прекрасный».

    Обращаясь отъ прошлаго къ настоящему, поэтъ чувствовалъ, что много было имъ прожито, юность и мечты улетѣли (19 окт. 1831 г.) —

    Мы возмужали; рокъ судилъ

    И намъ житейски испытанья

    И смерти духъ средь насъ ходилъ,

    И назначалъ свои закланья.

    "19 октабря 1836 г.".

    Въ другомъ стихотвореніи, тоже посвященномъ лицейской годовщинѣ (19 октября 1836 г.) онъ говоритъ:

    «Была пора: нашъ праздникъ молодой

    Сіялъ, шумѣлъ и розами вѣнчался…

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    Теперь не то: разгульный праздникъ нашъ

    Съ приходомъ лѣтъ, какъ мы, перебѣсился.

    Онъ присмирѣлъ, утихъ, остепенился…

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    И рѣже смѣхъ средь пѣсенъ раздается,

    И чаще мы вздыхаемъ и молчимъ».

    Но это спокойствіе души не приводитъ поэта къ холодному равнодушію; озаренное чувствомъ тихой грусти, оно полно всепрощенія къ людямъ и всей жизни, полно любви ко всему міру, къ его законамъ, смѣняющимъ день ночью, жизнь — смертью, старость — юностью. Еще устами Ленскаго высказалъ онъ такой взглядъ на жизнь:

    "Все благо! бдѣнія и сна

    Приходитъ часъ опредѣленный.

    …Благословенъ и день заботъ,

    Благословевъ и тьмы приходъ.

    "Брожу-ли я вдоль улицъ шумныхъ".

    Въ «Стансахъ»: «Брожу-ли я вдоль улицъ шумныхъ» — Пушкинъ прекрасно выразилъ это чувство примиренія съ жизнью. Безъ злобы, безъ тѣни эгоизма смотритъ поэтъ на жизнь, быстро летящую мимо него, — онъ привыкъ спокойно думать о смерти и, лаская младенца, онъ думаетъ о будущемъ человѣкѣ, который, въ лицѣ этого младенца, смѣнитъ его въ жизни. И онъ безъ зависти смотритъ на него, любовно уступаетъ ему мѣсто, убѣжденный, что всему свое время и свои права…

    «Мнѣ время тлѣть, тебѣ — цвѣсти!» --говорилъ онъ… Любовью къ жизни, къ молодости, къ природѣ звучатъ заключительныя слова его «Стансовъ», —

    «…И пусть y гробового входа

    Младая будетъ жизнь играть,

    И равнодушная природа

    Красою вѣчною сіять»…

    Онъ знаетъ, что молодость, по существу своему, эгоистична, что природа равнодушна, — и все это не мѣшаетъ его любящему сердцу даже изъ могилы тянуться къ жизни[65].

    "Безумныхъ лѣтъ угасшее веселье".

    Примиряясь со смертью, онъ не отворачивался отъ жизни: въ своей «Элегіи» («Безумныхъ лѣтъ…») онъ выразилъ свои отношенія къ жизни: прошлое ему было тяжело, какъ «смутное похмѣлье», — настоящее было безотрадно:

    «Мой путь унылъ. Сулитъ мнѣ трудъ и горе

    Грядущаго волнуемое море».

    Но всетаки жизнь была для него счастьемъ:

    «…Но не хочу, о други, умирать!

    Я жить хочу, чтобъ мыслить и страдать».

    Борьба и страданіе въ поэзіи Пушкина.

    Въ юности Пушквну смыслъ жизни представлялся въ «наслажденіи»; потомъ смыслъ жизни сосредоточился въ «борьбѣ»; теперь смыслъ жизни увидалъ онъ въ «страданіяхъ», которыя будятъ «мысль», подымаютъ энергію, очищаютъ душу, наполняя ее сочувствіемъ къ такимъ же страдальцамъ. Аскетъ любитъ «страданія» съ эгоистической точки зрѣнія: спасеніе души и гордое сознаніе своей силы, — вотъ основы этой любви; гуманный человѣкъ любитъ страданья, потому что только они учатъ его сочувствовать ближнему, — мудрый любитъ страданья потому, что, благодаря имъ, человѣкъ постигаетъ цѣну счастья.

    Свобода въ поэзіи Пушкина.

    Главнымъ условіемъ счастья въ глазахъ Пушкина была «свобода»: съ дѣтскихъ лѣтъ до могилы боролся онъ за независимость своей личности: онъ отстаивалъ ее отъ своихъ родителей, гувернеровъ, лицейскихъ педагоговъ; увлеченный своими друзьями-декабристами, онъ отстаивалъ политическую свободу родины; онъ боролся за художественную свободу вмѣстѣ съ арзамассцами, a потомъ самостоятельно и единолично почти противъ всей русской критики, не понявшей его «Бориса Годунова» и послѣдующихъ произведеній. Въ 1836-омъ году, незадолго до смерти, изнемогая отъ гнета тѣхъ зависимостей служебныхъ, общественныхъ и семейныхъ, которыя давили его свободолюбивую душу, онъ попытался выяснить, какая «независимость» теперь казалась ему самой разумной, самой необходимой.

    "Изъ VI Пиндемонте".

    Въ стихотвореніи «Изъ VI Пиндемонте» онъ говоритъ, что не въ политическихъ правахъ, не въ формѣ правленія — счастье личности человѣческой.

    «Иныя, лучшія мнѣ дороги права,

    Иная, лучшая, мнѣ дорога свобода.

    Зависѣть отъ властей, зависѣть отъ народа —

    Не все ли намъ равно? Богъ съ ними!.. Никому

    Отчета не давать; себѣ лишь самому

    Служить и угождать; для власти, для ливреи

    Не гнуть ни совѣсти, ни помысловъ, ни шеи.

    По прихоти своей скитаться здѣсь и тамъ,

    Дивясь божественнымъ природы красотамъ,

    И предъ созданьями искусствъ и вдохновенья

    Безмолвно утопать въ восторгахъ умиленья —

    Вотъ счастье! вотъ права!»

    Стихотвореніе это очень важно для пониманія тревожныхъ настроеній Пушкина въ послѣдній годъ его жизни, но оно отнюдь не характерно для его общаго міросозерцавія.

    Уже въ Михайловскій періодъ творчества Пушкинъ испробовалъ впервые свои силы надъ изображеніемъ чувствъ и міросозерцаній другихъ народовъ, восточныхъ и западныхъ.

    Вліяніе древне-русской церковной поэзіи.

    Мы видѣли уже, какъ увлекался Пушкинъ эстетической и идейной стороной церковной поэзіи: онъ въ это время зачитывался Евангеліемъ, Библіей и Псалмами царя Давида, легендами, житіями святыхъ. Благодаря этому, онъ постигъ душу русскихъ людей XVII- го вѣка, сумѣлъ сродниться съ ихъ міросозерцаніемъ и въ своемъ творчествѣ откликнулся на тѣ религіозно-поэтическія настроенія, которыми жила древняя Русь[66].

    Хотя этотъ интересъ къ церковной поэзіи не умиралъ y насъ въ теченіе ХѴIII-го вѣка (Ломоносовъ, Державинъ, Дмитріевъ и мн. др.), — но только въ лицѣ Пушкина онъ выразился особенно полно и ясно.

    И въ свѣтской письменности древней Руси онъ сумѣлъ найти для себя интересное чтеніе: «Слово о П. Игоревѣ» онъ зналъ наизусть, по лѣтописямъ сумѣлъ опредѣлить религіозно-поэтическіе мотивы родной старины, и потому на Пушкина можно смотрѣть, какъ на перваго русскаго поэта, близко подошедшаго къ основнымъ настроеніямъ древне-русской письменности.

    Античный міръ въ поэзіи Пушкина.

    Многія лирическія произведенія этого періода представляютъ собой переводы произведеній древне-греческихъ лириковъ: Анакреона, Аѳенея, Ксенофона, Іона, Горація, Катулла. Высокое значеніе Пушкина, какъ цѣнителя античнаго міра, выяснено русской критикой[67].

    Ни одинъ изъ русскихъ поэтовъ до Пушкина не проникалъ такъ глубоко въ настроенія классической поэзіи. Начавъ cъ псевдоклассицизма (poêsie lêgère), который изъ настроеній античнаго міра сумѣлъ усвоить почти только одно — эпикуреизмъ, Пушкинъ перешелъ къ «неоклассицизму» и въ своихъ «переводахъ», особенно въ «подражаніяхъ», сумѣлъ подняться до истинно-античнаго міровоззрѣнія на жизнь, природу и искусство. Въ этомъ отношеніи, на него можно смотрѣть, какъ на итогъ русскаго классицизма, прояснявшагося въ теченіе XVIII вѣка.

    Восточная и западная поэзія въ творчествѣ Пушкина.

    Встрѣчаются среди лирическихъ произведеній этого періода также произведенія, которыя вѣрно выражаютъ мотивы восточной поэзіи («Не пой, красавица, при мнѣ», «Отрывокъ», «Изъ Гафиза», «Стамбулъ гяуры нынче славятъ», «Подражаніе арабскому), — испанской („Я здѣсь, Инезилья“, „Предъ испанкой благородной…“, „Альфонсъ“, „Родрикъ“), — итальянской („Ты знаешь край“, ,,Подражаніе Данте», «Подражаніе итальянскому»), — англійской («Пью за здравіе Лери», «Шотландская пѣсня») и польской («Конрадъ Валленродъ», «Воевода», «Будрысъ»).

    Этотъ интересъ къ поэзіи другихъ народовъ, это стремленіе постигнуть ихъ «духъ», ихъ «психологію», уловить couleur locale было той данью, которую Пушкинъ заплатилъ романтиззіу. На этой жѳ почвѣ романтическихъ требованій развился его интересъ къ исторіи (couleur historique) и къ народной русской поэзіи.

    Русская природа въ творчествѣ Пушкина. Народная поэзія въ творчествѣ Пушкина.

    Большая группа лирическихъ и мелкихъ эпическихъ произведеній посвященій, изображенію русской природы («Зимняя дорога», «Зима, что дѣлать намъ въ деревнѣ», «Зимнее утро», «Бѣсы», «Осень», «Опять на родинѣ»), сценамъ изъ русской простонародной жизни («Утопленникъ», «Въ полѣ чистомъ серебрится», «Сказка о рыбакѣ и рыбкѣ»), событіямъ русской исторіи («Пиръ Петра Великаго», «Опричникъ»). По прежнему интересовался Пушкинъ и народной пѣсней. Цѣлый рядъ «подражаній», имъ сочиненныхъ, указываетъ, до какой степени сроднился онъ съ народнымъ творчествомъ, его пріемами, духомъ и міросозерцаніемъ народа. Къ этимъ «подражаніямъ» относятся слѣдующія произведенія — «Кормомъ, стойлами, надзоромъ», «Начало сказки», («Какъ весенней теплою порою», «Сватъ Иванъ, какъ пить мы станемъ», «Одинъ то былъ y отца, y матери единый сынъ», «Другъ мой милый, красно солнышко мое»)…

    Вс. Миллеръ о "народничествѣ" Пушкина.

    Извѣстный ученый этнографъ Вс. Миллеръ говоритъ: "яркимъ примѣромъ удивительнаго процесса полнаго усвоенія народнаго духа и склада являются два отрывка — подражанія народнымъ стихамъ, сохранившіяся въ рукописяхъ Пушкина — начало сказки о медвѣдицѣ и нѣсколько стиховъ о вылетѣ первой весенней пчелки.

    "Передъ нами, какъ будто, запись подлинной народной пѣсни, но, всматриваясь въ нее пристальнѣе, мы замѣчаемъ, что это попытка къ художественному воспроизведенію, руководимая замысломъ сохранить весь колоритъ народности, незлобивый юморъ, мѣткія характеристики, типическій стихъ, — попытка, дающая, какъ справедливо выразился Анненковъ, «впечатлѣніе деревенской пѣсни, пропѣтой великимъ мастеромъ». Сказка задумана изъ русскаго животнаго міра и начиваетъ разсказъ о событіи, случившемся въ лѣсномъ царствѣ — въ семьѣ медвѣдя-боярина. Нашъ бурый Мишка всегда пользовался народвой симпатіей и своими свойствами — неуклюжестью, лакомствомъ, человѣкоподобными позами — служилъ мишенью народному юмору. Въ сказкѣ Пушкина медвѣдь представленъ «бояриномъ лѣснымъ» въ моментъ горя: умерла y вего сударушка-медвѣдиха, и звѣри собираются къ нему выразить свое сочувствіе. Это предоставляетъ Пушкину возможность набросать краткія въ народномъ духѣ характеристики звѣрей: онъ зналъ, что "животный міръ, извѣстный русскому крестьянину — и звѣри, и рыбы, и даже насѣкомыя — даетъ обильную пищу его наблюдательности, вызываетъ въ его воображеніи сравненіе съ міромъ людей и возбуждаетъ тотъ благодушный юморъ, въ которомъ чувствуется симпатія ко всему живому. Онъ могъ знать извѣстную нынѣ во многихъ записяхъ «старинку о птицахъ и звѣряхъ, содержащую характеристику болѣе 30 представителей животнаго царства».

    «Въ сказкѣ о медвѣдицѣ мы видимъ скорѣе такое же художественное собраніе въ одинъ фокусъ народныхъ красокъ, запечатлѣвшихся въ богатой памяти поэта, какъ въ его знаменитомъ прологѣ къ „Руслану и Людмилѣ“ — этомъ дивномъ калейдоскопѣ русскихъ сказочныхъ мотивовъ».

    Обработка народныхъ сказокъ въ стихи.

    Къ этому же періоду относятся обработки народныхъ сказокъ въ стихи: 1) о рыбакѣ и рыбкѣ, 2) о царѣ Салтанѣ, 3) о попѣ и работнпкѣ его Балдѣ 4) о мертвой царевнѣ и — 5) о золотомъ пѣтушкѣ. Кромѣ того, изъ записанныхъ имъ нѣсколькихъ сказокъ (вѣроятно, еще въ Михайловскій періодъ) онъ далъ Жуковскому свою запись «сказки о царѣ Берендеѣ» — и Далю «о Георгіи Храбромъ и сѣромъ волкѣ». Очевидно, Пушкинъ не только самъ интересовался, но старался веиманіе и другихъ привлечь къ народному творчеству.

    Оригинальность стихотворныхъ размѣровъ въ "народныхъ" произведеніяхъ Пушкина.

    Вс. Миллеръ указываетъ на разнообразіе и оригиналъность стихотворныхъ размѣровъ, которыми пользовался Пушкинъ для своихъ «сказокъ»: напримѣръ, для сказки о Царѣ Салтанѣ онъ облюбовалъ совершенно особый размѣръ, которымъ раньше ничего не писалъ; причемъ трудно себѣ представить размѣръ, ближе соотвѣтствующій отрывистому слогу народныхъ сказокъ[68]. Въ «Сказкѣ о попѣ и его работникѣ Балдѣ» Пушкинъ удачно подражаетъ той рубленой, но снабженной риѳмами, прозѣ, которую мы читаемъ на сгаринныхъ лубочныхъ картинкахъ. Наконецъ, въ знаменитой сказкѣ: «О рыбакѣ и рыбкѣ» поэтъ отказывается отъ риѳмы и ведетъ разсказъ южно-славянскимъ стихомъ, съ которымъ познакомился онъ въ сербскихъ пѣсняхъ изъ сборника Караджича и которымъ вполнѣ соотвѣтствуетъ спокойному эпическому ходу повѣствованія.

    Происхожденіе нѣкоторыхъ "народныхъ" произведеній Пушкина.

    Не всѣ «сказки», обработанныя Пушкинымъ, чисто-русскаго происхожденія: такъ, «сказка о рыбакѣ и рыбкѣ», «сказка о мертвой царевнѣ» — сказки нѣмецкія по происхожденію. Нужно было знать и понимать русскую народную поэзію такъ, какъ Пушкинъ, чтобы изъ чужого-заимствованнаго создать чисто-русское и даже простонародное. То же онъ сдѣлалъ позднѣе и съ сюжетомъ, взятымъ изъ нѣмецкой сентиментальной оперы: «Das Donauweibchen», переработавъ его на русскій ладъ въ своей «Русалкѣ».

    Работа Пушкина надъ своимъ языкомъ.

    Сближеніе съ творчествомъ и жизнью народа заставили Пушкина обратить особое вниманіе на свой, не только литературный, но и разговорный языкъ. Въ письмахъ его это сказалось лучше всего: съ каждымъ годомъ его рѣчь дѣлается проще, народнѣе: онъ, словно, щеголяетъ простонародными выраженіями, знаніемъ пословицъ… Къ этому онъ шелъ сознательно и упорно. «Сказка сказкой, однажды сказалъ онъ, a языкъ нашъ — самъ по себѣ, и ему нигдѣ нельзя дать этого русскаго раздолья, какъ въ сказкѣ. A вакъ это сдѣлать?… Надо бы сдѣлать, чтобы выучиться говорить по русски и не въ сказкѣ.. Да нѣтъ трудно, нельзя еще! A что за роскошь, что за смыслъ, какой толкъ въ каждой поговоркѣ нашей! Что за золото! A не дается въ руки, нѣтъ!».

    Эпическія произведенія Пушкина въ этотъ періодъ.

    Къ важнѣйшимъ эпическимъ произведеніямъ этого періода относятся поэмы: «Полтава» (1828), «Галубъ» (1829), «Мѣдный всадникъ» (1833); романы и повѣсти — окончаніе «Евгенія Онѣгина» (съ Ѵ-ой главы), «Арапъ Петра Великаго» (1827), «Повѣсти Бѣлкина» (1830), «Дубровскій» (1832), «Капитанская дочка» (1833).

    "Полтава".

    Поэма «Полтава» явилась результатомъ интересовъ Пушквна къ Петру Великому и малороссійскимъ преданіямъ, съ которыми познакомился онъ во время пребыванія своего въ имѣніи Раевскихъ въ «Каменкѣ». Самъ Пушкинъ и его друзья большое художественное значеніе придавали этому произведенію, усматривая въ немъ много литературныхъ достоинствъ.

    Въ поэмѣ нѣтъ единства содержанія, — здѣсь развертываются двѣ темы: 1) любовь, связавшая Мазепу съ Маріей, и — 2) столкновеніе Петра съ Карломъ. Обѣ темы связаны только личностью Мазепы.

    Мазепа.

    Мазепа, въ отношеніяхъ къ Маріи и къ Петру, представленъ эгоистомъ, который ради своихъ личныхъ радостей и личнаго счастья, готовъ жертвовать другими. Въ этомъ отношеніи, и Марія, и Петръ оттѣняютъ собою этотъ эгоизмъ Мазепы, — Марія — своей самоотверженной любовью, Петръ — своимъ пониманіемъ общаго блага и неизмѣннымъ служеніемъ этому благу. И потомство расплатилось съ хищнымъ эгоизмомъ Мазепы, — его проклинаютъ въ церквахъ, тогда какъ трогательный образъ загубленной имъ дѣвушки сдѣлался предметомъ народныхъ пѣсенъ, a въ честь Петра воздвигся монументъ.

    Отношенія Пушкина къ своему герою.

    Въ обрисовкѣ характера Мазепы Пушкинъ не пожалѣлъ мрачныхъ красокъ. «Однакожъ, какой отвратительный предметъ! — восклицаетъ онъ, всматриваясь въ образъ своего героя: ни одного добраго, благосклоннаго чувства! ни одной утѣшительной черты! Соблазнъ, вражда, измѣна, лукавство, малодушіе, свирѣпость!» У Пушкина это единственный образъ, для котораго поэтъ не нашелъ ни одной симпатичной черты. Объясняется это, быть можетъ, тѣмъ, что онъ долго не всматривался въ дуiу Мазепы, a написалъ ее подъ вліяніенъ «думъ» Рылѣева[69], — тамъ Мазепа представленъ безпросвѣтнымъ злодѣемъ-титаномъ. И это увлекло Пушкина. «Сильные характеры и глубокая трагическая тѣнь, набросанныя на всѣ эти ужасы, — вотъ, что увлекло меня — говоритъ Пушкинъ. „Полтаву“ написалъ я въ нѣсколько дней, далѣе не могъ бы ею заниматься и бросилъ бы все!» Послѣднія слова очень характерны, — они свидѣтельствуютъ о томъ, что долго въ героевъ «Полтавы» Пушкинъ не вдумывался, не изучалъ ихъ, что написаны они «порывомъ», вѣроятно, подъ вліяніемъ Рылѣева. Если бы поэтъ самъ подошелъ къ этому образу, онъ, конечно, избѣжалъ бы слишкомъ неопредѣленныхъ и, въ то же время, сплошь темныхъ красокъ въ описаніи Мазепы. Поэтъ не обрисовалъ бы героя такими общими чертами:

    …онъ не вѣдаетъ святыни,

    …онъ не помнитъ благостыни,

    …онъ не любитъ ничего!

    …Кровь готовъ онъ лить, какъ воду,

    …презираетъ онъ свободу,

    …нѣтъ отчизны для него".

    Повторяя характеристики, сдѣланныя Рылѣевымъ, Пушкинъ называетъ Мазепу «неукротимымъ», «старикомъ надменнымъ», «дерзкимъ хищникомъ», «губителемъ», «Іудой», «злодѣемъ», «скрытнымъ», съ душой «коварной», «мятежной», «ненасытной»… Слѣдуя за Рылѣевымъ, онъ разсказываетъ о «черныхъ думахъ» Мазепы, объ его «злой волѣ», объ «угрызеньяхъ его змѣиной совѣсти», объ его терзаньяхъ какой-то страшной пустотой, о томъ «кипучемъ ядѣ», который переполвяетъ его сердце. Въ описаніи наружности Мазепы Пушкинъ не щадитъ такихъ же красокъ: y Мазепы «блестящій», «впалый взоръ»; онъ «суровъ», «блѣденъ», «угрюмъ», онъ «молча скрежеталъ», y него «коварныя сѣдивы», онъ «сверкаетъ очами». Стремительность его неукротимаго духа и y Рылѣева, и y Пушкина выражается въ томъ, что Мазепа постоянно то «мчится», то «несется» на конѣ. Однимъ словомъ, въ лицѣ Мазепы Пушкинъ изобразилъ довольно шаблоннаго романтическаго злодѣя; только прекрасная сцена разговора его съ Маріей смягчаетъ этотъ напыщенный и неестественный образъ.

    Петръ.

    Неизмѣримо выше, въ художественномъ отношеніи, обрисованъ образъ Петра, выношенный въ душѣ поэта, давно имъ любимый, имъ изученный и понятый… Чтобы обрисовать Петра, ему не пришлось обременять его образъ громкими эпитетами, — онъ нарисовалъ только два момента: въ его настроеніяхъ — 1) на полѣ полтавской битвы — и 2) пирующимъ послѣ побѣды. Въ первомъ случаѣ передъ нами замѣчательное описаніе внѣшняго облика императора. Это описаніе реально, правдиво, — и, въ то же время, оно полно божественной красоты. Десятки эпитетовъ, которыми Пушкинъ надѣлилъ Мазепу, желая представить его титаномъ зла, блѣднѣютъ передъ слѣдующими немногими строками:

    "…Его глаза

    Сіяютъ. Ликъ его ужасенъ.

    Движенья быстры.

    Онъ прекрасенъ.

    Онъ весь — какъ Божія гроза…

    "…И онъ промчался яредъ полкми

    Могущъ и радостенъ, какъ бой!

    Онъ поле пожиралъ очами…

    Въ этихъ словахъ Пушкину удалось представить Потра «полубогомъ», создать ему апоѳеозъ, не прибѣгая къ искусственвымъ романтическимъ эффектамъ.

    Другой моментъ въ настроеніяхъ Петра — ликованіе его по поводу побѣды:

    "Пируетъ Петръ.

    И гордъ, и ясенъ,

    И славы полонъ взоръ его,

    И царскій пиръ его прекрасенъ.

    Это — торжество великаго человѣка, празднующаго не свою личную удачу, a новую эру въ историческихъ судьбахъ своего народа. Оттого такимъ величіемъ и спокойствіемъ полна его радость. Здѣсь нѣтъ мѣста мелкому тщеславію, эгоизму, злорадству. Оттого въ своемъ шатрѣ онъ угощаетъ не только своихъ вождей, но и чужихъ--

    "И славныхъ плѣнниковъ ласкаетъ

    И за учителей своихъ

    Заздравный кубокъ поднимаетъ.

    Петръ, Карлъ и Мазепа.

    Передъ этимъ величіемъ государя, постигшаго духъ своего народа и прозрѣвшаго его великія задачи, жалкими кажутся эгоистическое тщеславіе и честолюбіе Карла и Мазепы… И судьба покарала ихъ за то, что они служили, прежде всего, себѣ, своимъ желаніямъ… Изъ царскаго шатра, въ которомъ царитъ чисто-олиипійское величіе и радость, поэтъ ведетъ насъ въ «глушь степей нагихъ»: тамъ —

    "Король и гетманъ мчатся оба.

    Бѣгутъ. Судьба связала ихъ.

    Они бѣгутъ, «поникнувъ головою», бѣгутъ навстрѣчу смерти и невѣдомымъ могиламъ въ чужомъ краю…

    Смыслъ поэмы.

    Весь смыслъ поэмы раскрывается въ эпилогѣ:

    "Прошло сто лѣтъ — и что жъ осталось

    Отъ сильныхъ, гордыхъ сихъ мужей,

    Столь полныхъ волею страстей?

    Ихъ поколѣнье миновалось —

    И съ нихъ исчезъ кровавый слѣдъ

    Насилій, бѣдствій и побѣдъ.

    Остатки разоренной сѣни,

    Три углубленныя въ землѣ

    И мхомъ поросшія ступени

    Гласятъ о шведскомъ королѣ.

    Такова судьба великихъ людей, которые въ исторіи преслѣдуютъ свои маленькія, личныя цѣли. Между тѣмъ--

    "Въ гражданствѣ сѣверной державы,

    Въ ея воинственной судьбѣ,

    Лишь ты воздвигъ, герой Полтавы,

    Огромный памятникъ себѣ! —

    это награда отъ благодарнаго потомства великому слугѣ своего народа.

    Развѣнчиваніе личности въ поэмѣ.

    Такимъ образомъ, «Полтава», какъ «Цыгане», какъ «Евгеній Онѣгинъ», какъ, отчасти, «Борисъ Годуновъ» — есть развѣнчиваніе «лвчности». Мы видѣли и въ жизни самого Пушкина это освобожденіе отъ эгоизма.

    Художественныя красоты поэмы.

    Поэма «Полтава», имѣющая большіе недочеты въ «построеніи», отличается обиліемъ отдѣльныхъ сценъ и картинъ, написанныхъ геніально. Таковы, напримѣръ, сцены: разговоръ Мазепы съ Маріей, Орлика и Кочубея, появленіе сумасшедшей Маріи, описаніе украинской ночи и полтавской битвы.

    Происхожденіе поэмы.

    Какъ указано было, поэма отразила на себѣ — 1) давно зрѣвшій y Пушкина интересъ къ личности Петра — и 2) вліяніе «думъ» Рылѣева: въ нихъ Рылѣевъ раньше Пушкина началъ ходить вокругъ того художественнаго замысла, который воплощенъ «въ Полтавѣ»: въ «думахъ» его выведены почти всѣ лица, которыя повторяются потомъ въ Полтавѣ; кромѣ того, нѣкоторыя отдѣльныя картины, даже стихи Рылѣева повторены въ «Полтавѣ» (черты характера Мазепы, картина привала утомленныхъ бѣглецовъ Карла и Мазепы, пророческія видѣнія Мазепы, анаѳематствованіе въ церкви, казнь Кочубея, появленіе Маріи, y Пушкина развившіяся въ цѣлыя картины, прощанье съ родной землей) — все это, заимствованное Пушкинымъ, имъ перерабатывается и достигаетъ высокой степени совершенства, — 3) многіе факты изъ жизни Мазепы взяты Пушкинымъ изъ его «жизнеописанія», приложеннаго къ «думѣ» Рылѣева — «Войнаровскій», и принадлежащаго перу Корниловича.

    "Галубъ".

    Неоконченная поэма «Галубъ» интересна тѣмъ замысломъ, который положенъ въ ея основаніе.

    Въ семью дикаго Галуба возвращается сынъ его Тазитъ, отданный отцомъ на воспитаніе отшельнику, повидимому, тайному христіанину. Тазитъ, просвѣтленный свѣтомъ христіанства, тяготится суровой жизнью родного аула: онъ оторванъ отъ интересовъ своей дикой родни, онъ не понимаетъ идеаловъ отца, — не рѣшается онъ ограбить беззащитнаго купца-армянина, рабу отца онъ даетъ возможность убѣжать изъ неволи, изъ сожалѣнія не рѣшается мстить убійцѣ брата, приводя въ свое оправданіе, что:

    "Убійца былъ

    Одинъ, израневъ, безоруженъ!

    Отецъ прогоняетъ взъ дома Тазита, проклинаетъ его, считая сына недостойнымъ носить имя чеченца.

    Изъ сохранившагося въ бумагахъ Пушкина плана поэмы видно, что Тазитъ долженъ былъ отказаться не только отъ родного дома, но и отъ любимой дѣвушки; онъ сближается съ монахомъ, дѣлается миссіонеромъ.

    Отрывокъ этой поэмы отличается необыкновенными красотами: описаніе похоронъ горца поразительно своей простой красотой; суровый образъ старика-Галуба отличается цѣльностью и полнотой.

    Идея поэмы.

    Идея поэмы — великое культурное значеніе христіанства, свидѣтельствуетъ о томъ интересѣ, съ которымъ Пушкинъ относился къ исторіи христіанской религіи. О великомъ цивилизующемъ ея значеніи въ началѣ ХІХ-го столѣтія говорилось немало и на западѣ (Шатобріанъ «Le gênie de christianisme», Ламеннэ, Шеллингъ), и y насъ (напр., Чаадаевъ)[70].

    "Мѣдный всадникъ".

    Въ поэмѣ «Мѣдный Всадникъ», какъ въ «Полтавѣ», опять ставится вопросъ о томъ, что выше — счастье личное, или благо государственное. Опять въ лицѣ Петра представленъ великій дѣятель, служившій только благу родины. Для его вѣщаго взора, провидящаго будущее, ясна была необходимость «въ Европу прорубить окно» и, «ставъ ногою твердою y моря», создать Петербургъ, колыбель новой исторической жизни. Великое дѣло Петра потребовало много жертвъ y совремевниковъ. Большинство этихъ жертвъ было неизбѣжно и необходимо, такъ какъ безъ нихъ никогда не можетъ обойтись ни одно великое событіе. Но и тогда, когда событіе еще только совершалось, и тогда, когда уже развертывались всѣ великіе положительные результаты его — могли обнаруживаться, рядомъ съ нимъ, такія отрицательныя частности этого событія, отъ которыхъ попутно страдали отдѣльныя личности. Эти страданія могли быть и безполезны для общаго блага! Но передъ необъятнымъ благомъ всего народа, въ глазахъ историка, мало цѣны имѣютъ эти случайныя несчастья, даже гибель отдѣльныхъ личностей. Это жестоко, но это неизбѣжно. Весь трагизмъ этой суровой безсмысленной необходимости прочувствованъ Пушкинымъ и выраженъ имъ въ его поэмѣ: «Мѣдный всадникъ».

    Евгеній -- жертва исторической необходимости.

    Мазепа въ «Полтавѣ» является эгоистомъ, приносящимъ все въ жертву своимъ суетнымъ желаніямъ, — онъ и погибаетъ вслѣдствіе этого. Герой поэмы «Мѣдный Всадникъ», мечтающій только о личномъ благополучіи, не насилуетъ ничьей жизни, не вторгается въ исторію, — онъ только дрожитъ надъ своимъ маленькимъ счастьемъ. Но судьбѣ было угодно погубить это счастье, — и онъ погибъ, какъ случайная жертва великаго дѣла Петра, — погибъ отъ наводненія, которымъ особенно подверженъ Петербургъ вслѣдствіе своего неудачнаго географическаго положенія. Передъ нами одна изъ «безсмысленностей» исторіи, одна изъ тѣхъ ненужныхъ, безполезныхъ капель крови, которыхъ много разбрызгано по пути ея медленнаго величаваго шествія. Неумолимая и желѣзная, она идетъ впередъ, незная состраданія, не считая своихъ жертвъ. И каждая такая жертва, особенно ненужная и безполезная, внушаетъ къ себѣ только безмѣрную жалость. Пушкинъ прочувствовалъ это и написалъ глубоко-трогательную исторію одной такой жертвы: наводненіе разбиваетъ мечты Евгенія, — его возлюбленная погибаетъ, и онъ сходитъ съ ума.

    Но Пушкинъ не ограничился этимъ: онъ къ этой грустной исторіи прибавилъ еще одну черту: жертва не сразу подчиняется судьбѣ, — она ропщетъ: во имя своихъ личныхъ, эгоистическхъ чувствъ, Евгеній дерзаетъ святотатственно порицать того Петра, который былъ, въ его глазахъ, главнымъ виновникомъ его несчастья. И этотъ жалкій вызовъ сумасшедшаго Евгенія, брошенный гиганту на бронзовомъ конѣ, лишаетъ несчастнаго значительной доли нашего сочувствія: безропотное страданіе внушаетъ къ себѣ неизмѣримо больше сочувствія. И жалкій муравей, возставшій противъ исполина, жестоко наказанъ, — всадникъ, съ разгнѣваннымъ ликомъ, на бронзовомъ конѣ, преслѣдуетъ его по пятамъ…

    Евгеній -- представитель захудалаго дворянства.

    Любопытно что Пушкинъ усложнилъ образъ Евгенія еще нѣсколькими чертами: передъ нами не только человѣкъ, потерявшій «по винѣ Петра» свое личное счастье, — онъ, кромѣ того, принципіальный врагъ Петра за то, что тотъ унизилъ своими реформами русское дворянство. Евгеній, по происхожденію, принадлежалъ къ захудалой дворянской фамиліи, считавшей въ прошломъ въ своихъ рядахъ немало славныхъ именъ. Петръ своею «табелью о рангахъ» далъ дорогу «новымъ людямъ», и привилегіи происхождевія потеряли свою цѣну. Въ любопытномъ отрывкѣ: «Родословная моего героя», относящемся къ поэмѣ, Пушкинъ прямо выражаетъ сожалѣніе по поводу постепеннаго паденія русской родовой, но обѣднѣвшей аристократіи. Самъ Пушкинъ принадлежалъ къ ней, самъ гордился своей генеалогіей, и тяготился униженнымъ состояніемъ своего рода. Отсюда, изъ этихъ настроеній, вышли нѣкоторыя произведенія его, въ которыхъ онъ высмѣиваетъ «высшій свѣтъ», въ значительной своей части состоящій изъ «новыхъ людей», выдвивувшихся только въ XVIII-омъ вѣкѣ.

    Евгеній -- славянофилъ.

    Но, кромѣ такихъ «сословныхъ» причинъ вражды Евгенія къ Петру, Пушкинъ представилъ его и еще націоналистомъ-славянофиломъ, который въ великомъ преобразователѣ усмотрѣлъ «насильника» надъ русской національностью. Собственно, въ дошедшемъ до васъ неоконченномъ текстѣ поэмы нѣтъ указанія на это «славянофильство» Евгенія, но кн. Вяземскій, въ чтеніи самого Пушкина, слышалъ монологъ Евгенія (въ 30 стиховъ), въ которомъ осуждался Петръ за его крайнее западничество и энергически звучала ненависть къ европейской цивилизаціи.

    Во всякомъ случаѣ, въ художественномъ отношеніи, поэма проиграла бы, если бы Пушкинъ подчеркнулъ сословную вражду Евгенія къ Петру и включилъ бы еще его славянофильство: ослабился бы трагизмъ судьбы Евгенія и померкла бы основная идея поэмы.

    Петръ въ поэмѣ.

    Петръ Великій, какъ въ «Полтавѣ», представлевъ «полубогомъ»: его самого въ поэмѣ нѣтъ, но онъ присутствуетъ, какъ воспоминаніе, какъ ясный историческій образъ, связанный съ Невой и Петербургомъ.

    "На берегу пустынныхъ волнъ

    Стоялъ онъ, думъ великихъ полнъ,

    И вдаль глядѣлъ…

    Черезъ сто лѣтъ онъ присутствуетъ здѣсь-же въ видѣ мѣднаго исполина:

    "Ужасенъ онъ въ окрестной мглѣ!

    Какая дума на челѣ!

    Какая сила въ немъ сокрыта!

    А въ семъ конѣ какой огонь!

    Куда ты скачешь, гордый конь,

    И гдѣ опустишь ты копыта?..

    О, мощный властелинъ судьбы!

    Не такъ ли ты надъ самой бездной,

    На высотѣ, уздой желѣзной

    Россію вздернулъ на дыбы.

    И затѣмъ, этотъ же бронзовый гигантъ, въ видѣ ужаснаго призрака, чтобы покарать дерзкаго пигмея-Евгенія за его эгоизмъ и мелкую злобу, несется за нимъ ночью по улицамъ столицы.

    "И озаренъ луною блѣдной,

    Простерши руку въ вышинѣ,

    За нимъ несется Всадникъ Мѣдный

    На звонко-скачущемъ конѣ…

    Происхожденіе поэмы.

    Поэма богата прекрасными картинами — къ такимъ надо отнести, напримѣръ, картину Невы до основанія Петербурга и Неву при Пушкинѣ, описаніе наводненія… Написана поэма подъ впечатлѣніемъ тѣхъ разсказовъ, которые услышалъ Пушкинъ отъ очевидцевъ наводненія, и вычиталъ въ тогдашнихъ журналахъ и газетахъ. Картина Невы до основанія Петербурга заимствована изъ сочиненія Батюшкова; «Прогулка въ академію художествъ». Образъ оживленной статуи Петра, говорятъ, взятъ Пушкинымъ изъ ходячаго тогда разсказа о снѣ кн. Голицына: въ 1812-омъ году ему привидѣлось, будто статуя Петра скакала по улицамъ Петербурга и имѣла бесѣду съ императоромъ Александромъ.

    Сравненіе этихъ поэмъ съ прежними.

    Всѣ эти три разобранныя поэмы неизмѣримо богаче, въ идейномъ отношеніи раннихъ юношескихъ поэмъ, — тамъ интересъ автора сосредоточенъ на характерѣ героевъ, на описаніяхъ своеобразной природы юга, — здѣсь все вниманіе устремлено на выясненіи глубокихъ историческихъ идей: поэта интересуетъ великая культурная цивилизующая роль христіанства («Галубъ»), его захватываетъ вопросъ о моральныхъ обязанностяхъ личности въ исторіи («Полтава»), объ ирраціональномъ элементѣ въ исторіи, выражающемся въ безполезности случайныхъ жертвъ. («Мѣдный Всадникъ»).

    Историческія повѣсти.

    Историческія повѣсти Пушкина: «Арапъ Петра Великаго» и «Капитанская дочка» — обѣ вышли изъ историческихъ интересовъ Пушкина къ Петру и Пугачеву. Какъ извѣстно, онъ занимался въ архивахъ сначала исторіей Петра, потомъ перешелъ къ Пугачеву. Результатомъ его увлеченія исторической работои была «Исторія Пугачевскаго бунта», двѣ названныя повѣсти и, отчасти, такія произведенія, какъ «Полтава», «Мѣдный Всадникъ», «Пиръ Петра Великаго».

    Вліяніе Вальтеръ-Скотта.

    Историческія повѣсти Пушкина отразили на себѣ вліяніе, популярныхъ тогда y насъ, романовъ Вальтеръ Скотта. Но это вліяніе сводилось только къ тому, что, слѣдуя за англійскимъ писателемъ, Пушкинъ испробовалъ свои силы надъ новымъ для него литературнымъ жанромъ --«историческимъ романомъ». Въ манерѣ письма онъ остался самостоятельнымъ и въ своихъ двухъ опытахъ явилъ образцы реалистическаго историческаго романа, что было диковинкой и для Запада, гдѣ этотъ жанръ оставался еще романтическимъ (погоня за яркими картинами, за интересными героями, приподнятость стиля) — y насъ такимъ романистомъ-романтикомъ былъ старшій современникъ Пушкина — Бестужевъ-Марлинскій.

    Е.А Котляревскій объ историческихъ повѣстяхъ Пушкина. Историческая повѣсть на западѣ.

    Н. А. Котляревскій говоритъ о повѣстяхъ Пушкина слѣдующее: «Оба памятника стоятъ совершенно одиноко въ нашей литературѣ тѣхъ годовъ. Мы не найдемъ имъ предшественниковъ ни y насъ въ Россіи, ни даже на Западѣ. Все, что до Пушкина писано въ этомъ родѣ на русскомъ языкѣ, ничтожно и не возвышается надъ уровнемъ литературной посредственности: все, что писано на Западѣ — при всѣхъ красотахъ выполненія — не достигаетъ той художественной простоты, той ясности въ замыслѣ и той жизненной правдивости въ рѣчахъ и поступкахъ дѣйствующихъ лицъ, которая такъ поражаетъ васъ въ историческихь романахъ Пушкина… Не сравнимъ мы съ ними ни сентиментальныхъ нѣмецкихъ романовъ Лафонтена, или Мейснера, въ которыхъ много чувствительности и мало правды, ни французскихъ романовъ типа Гюго, Виньи, или Дюма — геніально-колоритныхъ и патетическихъ, но всегда сбивающихся на сказку, ни, наковец, романовъ англійскихъ — даже такихъ, какъ романы Вальтеръ Скотта, или Бульвера, въ которыхъ воображенія неизмѣримо больше, чѣмъ въ Пушкинскихъ разсказахъ, но въ которыхъ, опять-таки, нѣтъ и психологической правды въ душевныхъ движеніяхъ, настолько сильной, чтобъ обратить историческую личность въ нашего собесѣдника и насъ — въ его современниковъ. A именно всѣми этими качествами и блещутъ историческія повѣсти Пушкина… Прошедшее становится для насъ дѣйствительностью, и, почти безъ усилія фантазіи, мы начинаемъ себя чувствовать людьми иного вѣка, потому что видимъ предъ собой живыхъ людей и живую обстановку, въ которыхъ соблюдены всѣ условія реальной дѣйствительности. Пушкинъ обладалъ этимъ даромъ заставлять читателя жить прошлою жизнью, и только одинъ изъ всѣхъ нашихъ писателеи имѣлъ эту власть надъ временемъ, пока „Война и Миръ“ не указала намъ въ лицѣ графа Л. Толстого его законнаго наслѣдника».

    Историческая повѣсть въ Россіи до Пушкина.

    Итакъ, русская историческая повѣсть до Пушкина была сентиментальная, или романтическая. Къ этимъ двумъ основнымъ настроеніямъ въ началѣ XIX в. стали примѣшивать элементъ мнимо-народный. Онъ проявляется во всѣхъ этихъ произведеніяхъ, всегда въ одинаковыхъ видахъ: «прославленіе православія и самодержавія, перечень разныхъ добродѣтелей, свойственныхъ русскимъ, исчисленіе и, вмѣстѣ съ тѣмъ, извиненіе кое-какихъ пороковъ, археологическая реставрація обстановки, костюма и, по мѣрѣ силъ, самой рѣчи, иногда экскурсіи въ область миѳологіи и народныхъ преданій — вотъ, самые распространенные мотивы и пріемы, при помощи которыхъ авторъ стремился придать своему разсказу историческій и народный характеръ». Романы Загоскина, Лажечникова, Марлинскаго, Мосальскаго, Вельтмана, Зотова, Кукольника, — вотъ, представители такого вида творчѳства. Одиноко среди нихъ стоять повѣсти Пушкина, какъ «Борисъ Годуновъ» — среди тогдашнихъ русскихъ трагедій, крикливыхъ, въ патріотическомъ духѣ…

    "Арапъ Петра Великаго".

    Въ повѣсти «Арапъ Петра Великаго» Пушкинъ обрисовалъ просто и правдиво русское общество петровскаго времени.

    Русское общество въ повѣсти. Петръ Великій. Арапъ-Ибрагимъ.

    На фонѣ широко-нарисованной картины тогдашнихъ нравовъ и обычаевъ высшаго свѣта, онъ нарисовалъ типы людей стариннаго склада, враждебно настроенныхъ къ нововведеніямъ Петра (бояринъ Ржевскій) — и типы людей, въ той или другой мѣрѣ, усвоившихъ новые взгляды (Ибрагимъ, Корсаковъ). Не безъ юмора, но безъ всякой карикатурности, нарисовалъ Пушкинъ въ своей повѣсти рядъ характерныхъ сценокъ изъ тогдашней жизни (семейный бытъ русской знати, придворная ассамблея и т. д.). Центральное мѣсто въ повѣсти занимаетъ Петръ Великій, представленный въ обстановкѣ частной, интимной жизни. Пушкинъ представилъ его благожелательнымъ по отношенію къ своему крестнику арапу-Ибрагиму, изобразилъ благодушнымъ хозяиномъ на придворномъ балу, сердечнымъ, простымъ и грубоватымъ въ обращеніи. Такимъ образомъ, идеализаціи въ обрисовкѣ его Пушкинъ себѣ не позволилъ, — нарисовалъ его просто и правдиво. Гораздо блѣднѣе вышелъ y Пушкина арапъ-Ибрагимъ, который, судя по заглавію повѣсти, долженъ былъ занимать здѣсь первое мѣсто. Онъ представленъ сначала въ кругу парижской аристократіи, любовникомъ свѣтской дамы; затѣмъ онъ возвращается въ Россію и, по желанію Петра, дѣлается женихомъ Ржевской. Повѣсть осталась неоконченной, и потому характеръ главнаго героя остался непрояснившимся: намѣчевы лишь вскользь простота и благородство его души, способность къ сильной страсти, но, въ то же время, ничѣмъ не доказана сила его воли, — слишкомъ легко подчиняется онъ Петру. Повидимому, въ Ибрагимѣ Пушкинъ хотѣлъ представить человѣка, преданнаго Петру «безъ лести», рядового сотрудвика и исполнителя его воли, который, «не мудрствуя лукаво», повинуясь долгу и личной привязанности, идетъ вслѣдъ за нимъ. За эту простоту, трудолюбіе и исполнительность Петръ, повидимому, и любилъ своего арапа.

    "Капитанская дочка".

    Если разобранная повѣсть вышла изъ интересовъ Пушкина къ Петру и къ его эпохѣ, то «Капитанская Дочка» есть результатъ его увлеченія «пугачевщиной». Созданію повѣсти предшествовали архивныя занятія поэта, выпускъ въ свѣтъ капитальнаго историческаго изслѣдованія «Исторія пугачевскаго бунта» и поѣздка въ Оренбургскій край — въ тѣ мѣста, гдѣ развернулась одна изъ самыхъ кровавыхъ страницъ русской исторіи.

    Русская жизнь и люди въ повѣсти.

    Исходя изъ центральнаго пункта своей работы — «пугачевщины», Пушкинъ въ своей повѣсти до такой степени расширилъ предѣлы своей картины, что бунтъ Пугачева явился только эпизодомъ на фонѣ свободно и широко-нарисованной русской жизни ХѴIII-го вѣка — той провинціальной, которая мирно текла въ тогдашнихъ «дворянскихъ гнѣздахъ», и на окрайнахъ русской земли, въ захолустныхъ «фортеціяхъ» Оренбургскаго края. Мимоходомъ рисуетъ поэтъ уголокъ придворной жизни и военной среды. Онъ выводитъ много лицъ, самыхъ разнообразныхъ, но всегда характерныхъ и исторически-вѣрныхъ: передъ нами, кромѣ главныхъ героевъ, выведены и русскіе помѣщики-дворяне, и гарнизонные офицеры, и бунтующіе крестьяне, и мятежные казаки, и Пугачевъ, и императрица Екатерина, и незабвенный Савельичъ, мелькаютъ и мастерски-очерченные типы француза Бопре, оренбургскаго коменданта Рейндорна, армейскаго кавалериста Зурина и многихъ другихъ. Вся эта масса лицъ и событій, крупныхъ и мелкихъ, трагическихъ и комическихъ, включена въ рамки «семейной хроники». Петръ Андреевичъ Гриневъ, герой романа, словно въ назиданіе своимъ дѣтямъ, просто и безхитростно повѣствуетъ имъ исторію своей жизни, воспитанія, службы, женитьбы… Тонъ этого повѣствованія выдержанъ Пушкинымъ отъ начала до конца, — онъ умѣло скрываетъ себя за своимъ героемъ, и, благодаря этому, въ результатѣ, создаетъ произведеніе, объективное въ высшей степени.

    Первая глава -- "дворянское гнѣздо" XVIII в.

    Въ первой главѣ романа представлена жизнь въ «дворянскомъ гнѣздѣ» конца XVIII-го вѣка, характеризуется та обстановка, та среда, которая тогда воспитывала рядовыхъ служилыхъ дворянъ, на своихъ плечахъ вынесшихъ всю русскую исторію ХѴІII-го столѣтія. Вся эта глава разсказана съ легкою примѣсью юмора, — Гриневъ вспоминаетъ свое дѣтство, нѣсколько подсмѣиваясь надъ собой и надъ своимъ воспитаніемъ, но, въ то же время, эта первая глава проникнута сочувствіемъ и любовью къ изображаемому въ ней быту.

    Вторая глава -- Оренбургскій край.

    Вторая глава изображаетъ первыя впечатлѣнія того края, съ которымъ судьба связала молодого Гринева. Картина бурана въ степи, встрѣча съ таинственнымъ вожатымъ и пророческій сонъ Гринева являются прелюдіей съ тѣмъ впечатлѣніямъ, которыя здѣсь его ожидали. «Сонъ Гринева имѣлъ значеніе эпизода, прекрасно дополняющаго картину бурана и сцену перваго появленія Пугачева, который сливался въ представленіи молодого Гринева, вмѣстѣ съ вьюгой и ея мглой, въ одно своеобразное и стихійно-грозное цѣлое» (Черняевъ). Сцена въ корчмѣ, споръ Савельича изъ-за тулупа и денегъ, встрѣча героя съ недалекимъ оренбургскимъ губернаторомъ Рейнсдорпомъ — сцены, проникнутыя истиннымъ комизмомъ.

    Третья глава -- Бѣлогорская крѣпость.

    Обликъ Пугачева, хотя и мелькомъ начерченный въ этой главѣ, врѣзывается въ память читателя.

    Третья глава знакомитъ насъ съ жизнью Бѣлогорской крѣпости, съ семьей коменданта крѣпости — съ его женой и дочерью. Жизнь здѣсь отличается комичною патріархальностью. Всѣми несложныни дѣлами крѣпости правитъ жена коменданта, — она налагаетъ дисциплинарныя наказанія. Самъ капитанъ Мироновъ, предоставивъ административныя и хозяйственныя хлопоты энергичной супругѣ, занимается спеціально-военнымъ дѣломъ — обученіемъ строю старыхъ инвалидовъ, составляющихъ весь гарнизонъ «фортеціи».

    Четвертая--шестая главы -- любовь Гринева.

    Четвертая и шестая главы представляютъ собою узелъ романа: молодой Гриневъ сближается съ Машей Мироновой; ихъ взаимная любовь вызываетъ ревность и зависть Швабрина. Между нимъ, и Гриневымъ, на этой почвѣ, разыгрывается ссора, кончающаяся дуэлью. Поправившись отъ ранъ, молодой Гриневъ сватается къ Машѣ, получаетъ согласіе, но отецъ его, согласія на его бракъ не даетъ. Въ этой главѣ вполнѣ опредѣляются всѣ главные герои повѣсти, раскрывается горячій и благородный нравъ Гринева, обрисовывается простая, возвышенная и любящая натура Маріи Ивановны; тѣмъ отвратительнѣе, представляется эгоизмъ Швабрина. Здѣсь же, въ этой главѣ, дорисовываются другія второстепенныя лица романа: жена Миронова, Савельичъ, Иванъ Игнатьевичъ.

    Шестая--тринадцатая главы -- Пугачевщина.

    Слѣдующія, съ шестой по тринадцатую, главы посвящены «пугачевщинѣ», и во всѣхъ этихъ главахъ фигурируетъ Пугачевъ: онъ представленъ въ роли «императора», обрекающаго на казнь «государевыхъ ослушниковъ», и въ пьяномъ обществѣ «енараловъ» -сообщниковъ, и въ качествѣ защитника несчастной Маши, и въ роли великодушнаго, признательнаго покровителя Гринева… Въ этихъ главахъ развертывается все содержаніе повѣсти; здѣсь сосредоточены всѣ главныя событія жизни Гринева и Маши Мироновой.

    Четырнадцатая глава -- развязка романа.

    Послѣдняя четырвадцатая глава содержитъ въ себѣ развязку романа: судъ надъ Гриневымъ, жизнь Маши въ имѣніи Гриневыхъ, поѣздка ея въ Петербургъ; перенесеніе дѣйствіе изъ захолустной деревенской жизни въ обстановку дворцоваго величія съ императрицей Екатериной въ центрѣ, является величественнымъ аккордомъ, заключающимъ исторію героическихъ страданій героевъ романа.

    Скромные, малозамѣтные герои повѣсти получаютъ отъ судьбы все заслуженное ими счастье, и высокимъ духомъ примиренія съ жизнью вѣетъ отъ ихъ простой, правдивой исторіи.

    Старикъ Гриневъ.

    Старикъ Гриневъ обрисованъ удивительно мастерски: "Это — яркій представитель лучшей части нашего помѣстнаго дворянства, организованнаго и воспитаннаго Петромъ Великимъ въ суровой школѣ военныхъ походовъ и иныхъ «несносныхъ трудовъ и жертвъ, которыми строилась и крѣпла имперія». (Черняевъ). Онъ — слуга отечеству и государю, — эту службу онъ понимаетъ, какъ свой дворянскій долгъ, и въ такомъ духѣ воспитываетъ онъ сына. Человѣкъ самостоятельный, даже упрямый, честный и негибкій въ жизни, онъ не ужился на военной службѣ, вышелъ рано въ отставку и повелъ замкнутую жизнь въ своей деревушкѣ. Дѣйствіе романа застаетъ его уже пожилымъ человѣкомъ, лѣтъ за шестьдесятъ, но сохранившимъ всю бодрость духа, всю ясность ума. Человѣкъ, нѣсколько суровый, даже деспотическій, онъ, въ то же время, былъ справедливымъ и сдержаннымъ. Къ женѣ, сыну и къ крѣпостнымъ относится онъ съ той патріархальной и «разумной» строгостью, которую рекомендовалъ русскимъ людямъ «Домострой», — но его и любили, и уважали. Пушкинъ подчеркиваетъ наличность въ его душѣ значительной доли «аристократизма»: къ крестьянамъ относится онъ, какъ «баринъ», — родословною своей гордится. Эта гордость дворянина, традиціей котораго, изъ вѣка въ вѣкъ, была «служба» родной землѣ, воспитала въ немъ сознаніе долга передъ родиной и государемъ. Отправляя сына на службу, даетъ онъ ему характерный совѣтъ: «служи вѣрно, кому присягаешь; на службу не напрашивайся, отъ службы не отказывайся; не гоняйся за лаской начальника; береги платье съ нова, a честь съ молоду!»[71]. Вотъ почему слухъ объ измѣнѣ сына поражаетъ его больнѣе, чѣмъ поразила бы вѣсть объ его смерти. "Честь — главный двигатель всѣхъ чувствъ и поступковъ Гринева. Руководствуясь всегда и во всемъ честью, онъ умѣлъ цѣнить ее и въ другихъ. Исповѣдуя культъ чести, какъ вѣрности служебному и сословномy долгу, старый Гриневъ невольно и безсознательно привилъ этотъ культъ своему сыну и тѣмъ самымъ спасъ его отъ паденія и ошибокъ въ Бѣлогорской крѣпости и при столкновеніи съ Пугачевымъ. Старикъ, несмотря на свою суровость, отличался и своеобразной добротой. Это видно изъ отношеній его къ Машѣ, которую онъ, несмотря на предубѣжденіе, пріютилъ y себя.

    Молодой Гриневъ.

    Молодой Гриневъ — «плоть отъ плоти и кость отъ кости своего отца». (Черняевъ). Онъ представляетъ собой типъ, во многихъ отношеніяхъ напоминающій своего отца: только суровость старика смѣняется y него мягкостью сердца, даже чувствительностью… На нашихъ глазахъ, въ два года выростаетъ онъ изъ ребенка, пускающаго змѣя и поѣдающаго пѣнки съ варенья — въ самостоятельнаго человѣка, съ достоинствомъ выходящаго изъ затрудненій очень опасныхъ. «Гриневъ былъ однимъ изъ благороднѣйшихъ представителей дворянства второй половины XVIII вѣка. Какъ и всѣ люди его поколѣнія, онъ началъ жить очень рано и достигъ умственной и нравственной зрѣлости въ такіе годы, когда люди нашего времени смотрятъ на себя, какъ на школьниковъ» (Черняевъ).

    Ключевскій о Героѣ повѣсти.

    Любопытна характеристика Гринева, сдѣланная проф. Ключевскимъ: «Среди образовъ XVIII в. не могъ Пушкинъ не отмѣтить „недоросля“, и отмѣтилъ его безпристрастнѣе и правдивѣе Фонвизина. У послѣдняго Митрофанъ сбивается на каррикатуру, обращается въ комическій анекдотъ. Въ исторической дѣйствительности недоросль — не каррикатура и не акекдотъ, a самое простое и вседневное явленіе, къ тому же нелишенное довольно почтенныхъ качествъ. Это — самый обыкновенный, нормальный русскій дворянинъ средней руки. Высшее дворянство находило себѣ пріютъ въ гвардіи, y которой была своя политическая исторія въ XVIII в., впрочемъ, болѣе шумная, чѣмъ плодотворная. Скромнѣе была судьба нашихъ Митрофановъ. Они всегда учились понемногу, — сквозь слезы при Петрѣ I, — со скукой при Екатеринѣ II, не дѣлали правительствъ, но рѣшительно сдѣлали нашу военную исторію ХѴIII в. Это — армейскіе офицеры, которые протоптали славный путь отъ Кунерсдорфа до Рымника и до Нови. Они, съ русскими солдатами, вынесли на своихъ плечахъ дорогіе лавры Миниховъ, Румянцевыхъ и Суворовыхъ. Пушкинъ отмѣтилъ два вида недоросля, или, точнѣе, два момента его исторіи: одинъ является въ Петрѣ Андреевичѣ Гриневѣ, невольномъ пріятелѣ Пугачева, другой — въ наивномъ беллетристѣ и лѣтописцѣ села Горохина — Иванѣ Петровичѣ Бѣлкинѣ».

    Отъ отца унаслѣдовалъ Грвневъ взглядъ на смыслъ своей жизни, на свои обязанности, — отъ матери — мягкость ея сердца. Жизнь помогла развиться этимъ добрымъ задаткамъ, полученнымъ еще изъ вліяній родной семьи. Благодаря стараньямъ отца, онъ пріобрѣлъ дома кое-какія свѣдѣнія, и скудный запасъ ихъ онъ пополнялъ охотно, — это была одна изъ причинъ его скораго сближенія съ Швабринымъ, который покорилъ его своею образованностью и начитанностью.

    Рано обнаруживаетъ онъ умѣніе жить своимъ умомъ; онъ дѣлалъ промахи, но не совершилъ ничего постыднаго. Обыгранный не совсѣмъ чисто Зуринымъ, онъ съ негодованіемъ отвергаетъ предложеніе Савельича «не платить проигрыша», — и это негодованіе обнаруживаетъ въ юношѣ, только что вырвавшемся изъ-подъ родительской опеки, тонкость чувства чести. Онъ довѣрчивъ и наивенъ, но мужества y него — не заниматьстать, — исторія со Швабринымъ это доказала. Чистота его юношескаго сердца, его отзывчивость на все хорошее, простота и благородство души, завоевали ему любовь Маши Мироновой, золотое сердце которой было скрыто ея скромностью, смиреніемъ, ея провинціальною застѣнчивостью, даже дикостью. Его юное благородство, храбрость и искренность покоряютъ ему даже жесткое сердце Пугачева, — Гриневъ становится въ человѣческія отношенія къ нему, и, только благодаря этому, притаившіеся въ душѣ Пугачева добрые инстинкты открываются.

    Поэтъ сумѣлъ своего «простого» героя и нарисовать «просто» — онъ не идеализировалъ его, не придавалъ ему красивыхъ позъ и не вложилъ ему въ уста патетическихъ рѣчей. Гриневъ ничего «романтическаго» въ себѣ не имѣетъ, — это образъ, написаный кистью художника-реалиста. Эпиграфомъ ко всей повѣсти Пушкинъ выбралъ изреченіе: «береги честь смолоду», желая этимъ подчеркнуть ту основную черту въ характерѣ Гринева, которую онъ вынесъ изъ воспитанія, полученнаго доиа.

    Старики Мироновы.

    Во главѣ, посвященной характеристикѣ Мироновыхъ, Пушкинъ эпиграфомъ беретъ фразу изъ «Недоросля»: «старинные люди, мой батюшка», — опредѣляя этимъ, что Мироновы живутъ въ кругу старозавѣтныхъ традицій, что даже Гриневы стоятъ гораздо ближе ихъ къ новшествамъ культурной жизни. Гриневы — представители захудалаго, но родовитаго дворянства, Мироновы — бѣдные, служилые люди, попавшіе въ дворяне, благодаря петровской табели о рангахъ.

    Мироновъ.

    Старикъ Мироновъ сорокъ лѣтъ тянетъ солдатскую лямку; онъ участвовалъ во многихъ походахъ — и противъ пруссаковъ (семилѣтняя война), и противъ турокъ. Онъ плохо знаетъ военные артикулы и, несмотря на всю любовь свою къ военному дѣлу, не можетъ своихъ инвалидовъ научить различать правую ногу отъ лѣвой; онъ не знаетъ и законовъ военныхъ, — всѣмъ въ «крѣпости» распоряжается его властолюбивая супруга, которая даже въ засѣданіи «военнаго совѣта» принимаетъ горячее участіе. Но изъ своей многотрудной жизни онъ вынесъ спокойное мужество, вѣрность солдатскому долгу и равнодушіе къ смерти. Въ послѣднія минуты своей жизни онъ явилъ примѣръ истиннаго героизма и выказалъ всю красоту своей безхитростной и кроткой, а, вмѣстѣ съ тѣмъ, и мужественной, благородной души". (Черняевъ). Рѣшившись на борьбу съ Пугачевымъ, онъ зналъ, что идетъ на смерть, — и участь семьи не останавливаетъ его: онъ просто прощается съ подругой жизни, просто благословляетъ дочь. "Въ его послѣднихъ словахъ къ дочери сказывается вся сила его вѣры и вся искренность его безхитростной, простой, чисторусской морали: «Ну, Маша, молись Богу, будь счастлива. Онъ тебя не оставитъ. Коли найдется добрый человѣкъ — дай вамъ Богъ, любовь да совѣтъ. Живите такъ, какъ жили мы съ Василисой Егоровной». Къ солдатамъ своимъ онъ обращается съ рѣчью простой, чуждой аффектаціи: «что же вы, дѣтушки, стоите? умирать, такъ умирать — дѣло служнвое!». Въ немъ много комизма, но въ тѣхъ случаяхъ, въ которыхъ обнаруживается его величавое, чуждое всякой театральности чисто-русское мужество, онъ вселяетъ къ себѣ глубокое уваженіе, и вы преклоняетесь передъ нимъ, какъ передъ истиннымъ героемъ, ни мало не уступающимъ тѣмъ героямъ древней Греціи и древняго Рима, которымъ мы привыкли удивляться со школьной скамьи. (Тамъ же). Иванъ Кузьмичъ — изъ разряда тѣхъ смирныхъ, незамѣтныхъ героевъ, которыми такъ интересовался Л. Толстой въ своихъ «Севастопольскихъ разсказахъ» и въ «Войнѣ и Мирѣ».[72]

    Иванъ Игнатьевичъ.

    Рядомъ съ Мироновымъ стоитъ близкій ему по духу Иванъ Игнатьевичъ. Въ этомъ кривомъ поручикѣ-старикѣ еще больше комизиа, чѣмъ въ его начальникѣ, — онъ еще простодушнѣе, еще безхитростнѣе капитана Миронова, но y него такое-же мужественное сердце и довольно здраваго смысла. И Швабринъ, и даже Гриневъ не прочь посмѣяться надъ этимъ смѣшнымъ старикомъ, который безропотно исполняетъ всѣ приказанія капитанши — помогаетъ ей мотать нитки, по ея приказанію, нанизываетъ грибы для сушенія. Ho y него оказывается свои взгляды на жизнь и смерть… Онъ, напримѣръ, чуждъ предразсудковъ «культурнаго общества» и на дуэль смотритъ съ чисто-народной точки зрѣнія. Когда Гриневъ его пригласилъ быть секундантомъ онъ сказалъ: «помилуйте, Петръ Андревчъ. Что это вы затѣяли! Вы съ Алексѣемъ Иванычемъ побранились! Велика бѣда! Брань на вороту не виснетъ! Онъ васъ побранилъ, a вы его выругайте; онъ васъ — въ рыло, a вы его въ ухо, въ другое, въ третье — и разойдитесь; a мы ужъ васъ помиримъ. A то, доброе-ли дѣло заколоть своего ближняго, смѣю спросвть? И добро бы ужъ закололи вы его: Богъ съ нимъ, съ Алексѣемъ Иванычемъ, я и самъ до него не охотникъ. Ну, a если онъ васъ просверлитъ? На что это будетъ похоже? Кто будетъ въ дуракахъ, смѣю спростть?» Онъ осуждаетъ дуэль и съ точки зрѣнія христіанской, и съ точки зрѣнія здраваго смысла. Для него это только грѣхъ и нелѣпость, — «рыцарства» въ поединкѣ онъ не понимаетъ и даже, вопреки начальнымъ требованіямъ «приличія», не считаетъ нужнымъ скрывать ввѣренную ему тайну. Умираетъ онъ такъ же просто, повторяя передъ Пугачевымъ слова своего единственнаго авторитета въ жизни — капитана Миронова. Въ эти слова онъ вноситъ только свое добродушіе, сказавъ самозванцу: «ты, дядюшка, воръ и самозванецъ!»

    Вамилиса Егоровна.

    Характервой парой къ Ивану Кузмичу была его жена Василиса Егоровна. Эта словоохотлвиая, прямодушная женщина отличалась властнымъ характеромъ; передъ ней пассовалъ ея, обстрѣлянный въ бояхъ, супругъ, — но, относясь къ нему немного свысока, она умѣла уважать въ немъ честнаго друга и честнаго воина. Она до такой степени сжилась съ нимъ, что жизнь y нихъ была общая. «Мы ужъ сорокъ лѣтъ на службѣ», — говоритъ она о мужѣ. Всѣ дѣла мужа поэтому считаетъ она въ одинаковой степени своими. Она обладаетъ мужественнымъ характеромъ и на военномъ совѣтѣ является рѣшительной сторонницей сопротивленія Пугачеву. Она была настоящимъ другомъ своему мужу и въ могилу не хочетъ отпускать его одного. Поэтому она отказывается спасаться бѣгствомъ изъ крѣпости: «нечего мнѣ подъ старость лѣтъ разставаться съ тобой да искать одинокой могилы на чужой сторонѣ, — вмѣстѣ жить, вмѣстѣ и умирать!» — говоритъ она. "Она была необразована и, по внѣшности, нѣсколько грубовата, но въ ея душѣ таился неисчерпаемый родникъ любви, соединенный съ отвагой и выносливостью человѣка, закаленнаго въ опасностяхъ и трудахъ боевой и походной жизни. Василиса Егоровна — такой же свѣтлый и привлекательный типъ стараго вѣка, какъ Иванъ Кузмичъ, Иванъ Игнатьевичъ, Савельичъ и старикъ Гриневъ съ женою (Черняевъ).

    Марія Ивановна Миронова.

    Марія Ивановна подстать Грнневу, — не сразу увидишь черты великой души и великаго сердца въ этой простой и незамѣтной дѣвушкѣ. И постигаютъ ее сразу или люди-сердцевѣдцы, какой представлена въ романѣ императрица Екатерина, или инстиктивно чуютъ величіе ея души людн безхитростные: Савельичъ называлъ ее «ангеломъ Божьимъ». Образованія она не получила никакого, — бѣдность не позволила родителямъ ея дать ей ни свѣтскаго лоска, ни блестящаго воспитанія: «они окружили ее атмосферой честной бѣдности и несложныхъ, но возвышенныхъ и твердыхъ взглядовъ на жизнь и людей»… Подобно многимъ русскимъ дѣвушкамъ древней Руси, она все воспитаніе получила въ религіи, да въ семьѣ. «Церковь сдѣлала ее христіанкой въ истинномъ смыслѣ этого слова; отчій домъ поддерживалъ и укрѣпилъ въ ней то настроеніе, которое она вынесла оттуда и прочно привилъ къ ней несложные, но добрые навыки и убѣжденія, на которыхъ держалась старинная Русь». Впечатлительная и женственная, она отличается чуткостью сердца и тонкимъ, какимъ-то, смиреннымъ самолюбіемъ. Но, роняя тихія слезы самолюбія во время беззастѣнчиваго разговора матери объ ея бѣдности, падая въ обморокъ отъ шума битвы и при видѣ Пугачева она могла быть рѣшительна и смѣла въ своихъ поступкахъ: никакія мученія не заставляютъ ее подчиниться волѣ Швабрина: безъ колебанія идетъ она въ трудный путь, — ходатайствовать передъ императрицей за своего ни въ чемъ неповиннаго жениха. Замкнутая въ себѣ и скрытная, она жила внутренней жизнью и, мало говоря, не выдѣляясь изъ массы людей, сумѣла выработать въ себѣ знаніе людей и научилась въ нихъ разбираться (отношеніе ея къ Швабрину). Рисоваться она не умѣла, всякая аффектація ей чужда. Искренняя и простая, она не любитъ выставлять на показъ своихъ чувствъ. Даже прощалась она съ могилами родителей одна, чтобы дорогой ей человѣкъ не былъ свидѣтелемъ ея горя. Насколько сильны надъ ней древне-русскія воззрѣнія на жизнь, видно, хотя-бы, изъ того, что, узнавъ о нежеланіи родителей Гринева прислать ему благословеніе на свадьбу, она готова подчиниться волѣ Божьей и отказывается отъ мечты соединить свою сиротскую долю съ судьбой дорогого ей человѣка. «Нѣтъ, Петръ Андреичъ, говоритъ она, я не выйду за тебя безъ благословенія твоихъ родителей. Безъ ихъ благословенія не будетъ тебѣ счастья. Покоримся волѣ Божьей. Коли найдешь себѣ суженую, коли полюбишь другую — Богъ съ тобою, Петръ Андреичъ, a я за васъ обоихъ буду Богу молиться!». Великодушная безъ мѣры, дѣвушка готова молиться зa будущую супругу дорогого ей человѣка; она думаетъ только объ его счастье; «безъ ихъ благословенія не будетъ тебѣ счастья» — говоритъ она. Подобно своимъ родителямъ, подобно кривому поручику, подобно этимъ «стариннымъ людямъ», она не живетъ модными идеалами, вычитанными изъ книгъ. Она осуждаетъ дуэль, видя въ ней проявленіе злого легкомыслія и эгоизма, — для нея не «правила чести», не приличія свѣтскихъ людей, — a внутренняя, «божеская правда» выше всего на свѣтѣ. «Марья Ивановна прекрасно себѣ усвоила значеніе Евангельскихъ словъ: „будьте кротки, какъ голуби, и мудры, какъ змѣи“; она всецѣло была проникнута величавою народною мудростью, сложившеюся подъ вліяніемъ церкви и ея ученія». Она не кончила своей жизни, какъ Лиза Калитина монастыремъ, — она сдѣлалась счастливой матерью и преданной женой.

    Сравненіе этой героини съ Татьяной.

    Образъ Маши Мироновой гораздо полнѣе и чище образа Татьяны Лариной. Кроткое лицо Марьи Ивановны окружено ореоломъ чистоты и поэзіи и, даже можно сказать, святости. Марья Ивановна, съ гораздо большимъ основаніемъ, чѣмъ Татьяна, можетъ быть названа идеаломъ русской женщины, ибо въ ея натурѣ, въ ея стремленіяхъ, и во всемъ складѣ ея ума и характера не было ничего нерусскаго, вычитаннаго изъ иностранныхъ книгъ и, вообще, навѣяннаго иноземными вліяніями. Всѣми своими помыслами и влеченіями Марья Ивановна связана съ русскимъ бытомъ Только талантъ такого реалиста-художника, какъ Пушкинъ, спасъ образъ героини, этого «ангела во плоти» — отъ фальши. Онъ такъ прикрѣпилъ ее къ землѣ, къ средѣ, къ эпохѣ, что эта идеальная героиня спасена была отъ той идеализаціи, которая многихъ героевъ стараго, до-пушкинскаго романа, обратила въ какихъ-то манекеновъ, живущихъ по правиламъ прописной морали.

    Пугачевъ.

    Удивительное мастерство обнаружилъ Пушкинъ и въ обрисовкѣ Пугачева. Въ пору романтизма, когда писатели особенно дорожили риторикой и эффектами, Пушкинъ сумѣлъ въ Пугачевѣ понять и нарисовать не мелодраматическаго героя — а, просто, человѣка, съ человѣческими слабостями и достоинствами. Пугачевъ, въ его толкованьи, тѣмъ интереснѣе для насъ, что къ обрисовкѣ его души Пушкинъ приготовился долголѣтнимъ изученіемъ историческихъ матеріаловъ, записокъ и устныхъ преданій. Такимъ образомъ, въ характеристикѣ самозванца сказался не только поэтъ-художникъ, инстинктомъ прозрѣвающій человѣческую душу, но и добросовѣстный ученый-историкъ. Благодаря такому соединенію точекъ зрѣнія, образъ Пугачева получился полный: Пушкинъ не умолчалъ о преступныхъ чертахъ его души (напр., о кровожадности), но сумѣлъ въ немъ найти широкія черты отваги, удальства и способность отдаваться благороднымъ порывамъ; въ немъ онъ уловилъ и добродушіе, и плутоватый простонародный юморъ. «Пушкинскій Пугачевъ представляетъ соединеніе богатырскаго размаха съ плутоватостью яицкаго казака, прошедшаго огонь и воду, съ повадками разбойника… Не уменьшая крупныхъ размѣровъ Пугачева, Пушкинъ не дѣлалъ изъ него мелидраматическаго злодѣя, или байрововскаго героя; онъ ни на ммнуту не забывалъ о тѣхъ историческихъ условіяхъ, которыя породили Пугачева и пугачевщину». Не широкіе политическіе замыслы, a «прыткость, бодрость молодецкая и хмѣлинушка кабацкая» — какъ поется въ пѣсне, выдвинули Пугачева. Смѣлый, отважный, всегда полагающійся на авось, этотъ «герой безвременья», умѣющій напустить, когда нужно, ужасъ, можетъ хохотать отъ души заразительнымъ, добродушнымъ смѣхомъ. Г. Черняевъ совершенно справедливо указываетъ, что казнь Мироновыхъ была необходимостью для Пугачева послѣ того, какъ они всенародно называли его «воромъ» и «самозванцемъ». Помиловать ихъ послѣ этого было бы опасною для Пугачева слабостью — онъ уронилъ бы себя въ глазахъ своей кровожадной свиты безвозвратно. Казнь эта была нужна, кромѣ того, и для того, чтобы терроризовать власти.

    Простой человѣческій разговоръ Гринева подкупаетъ его и помогаетъ ему установить откровенныя, почти пріятельскія отношенія. Онъ даже раскрываетъ свои честолюбивые замыслы юношѣ-Гриневу: «Какъ знать! говоритъ онъ. Авось и удастся! Гришка Отрепьевъ вѣдь поцарствовалъ же надъ Москвой!» Такимъ образомъ, ему хочется только поцарствовать, — онъ знаетъ, что судьба Гришекъ Отрепьевыхъ непрочна, но путь къ ней интересенъ, — a Пугачевъ, въ изображеніи Пушкина — именно незаурядная личность: онъ поэтъ-мечтатель, — «съ какимъ то дикимъ вдохновеніемъ» разсказываетъ онъ Гриневу сказку о томъ, что воронъ живетъ триста лѣтъ, потому что питается падалью, a орелъ — недолго, но за то пьетъ живую кровь… И Пугачевъ готовъ жить недолго, да бурно, мятежно, — эту жнзнь онъ предпочитаетъ спокойной, трудовой… Пушкинъ сумѣлъ подслушать поэтическія настроенія не только въ душѣ Пугачева, но и y его дикихъ сообщниковъ: они — такіе же «орлы» -авантюристы, знаютъ, что часъ расплаты не за горами. На Гринева производитъ сильное впечатлѣніе разбойничья пѣсня: «не шуми, мати, зеленая дубравушка», которую пѣли товарищи Пугачева: невозможно разсказать, говоритъ онъ устами Гринева, какое дѣйствіе произвела на меня эта простонародная пѣсня про висѣлицу, распѣваемая людьми, обреченными висѣлицѣ. Ихъ грозныя лица, стройные голоса, унылое выраженіе, которое придавали они словамъ, и безъ того выразительнымъ, — все потрясало меня какимъ-то піитическимъ ужасомъ! Поэтъ сумѣлъ въ этой сценѣ раскрыть всю психологію разбойничества, проникнуть въ духъ той поэзіи, которая создана была этимъ широкимъ размахомъ личности, вырвавшейся на свободу![73]

    Хлопуша.

    Удался Пушкину и другой типъ «разбойника» — Хлопуши, сообщника Пугачева. Это — образецъ «древнерусскаго разбойника-богатыря, имѣвшаго, своего рода, рыцарскіе взгляды на свою профессію». Съ презрѣніемъ онъ относится къ мелкому преступнику Бѣлобородову: «Конечно, говоритъ онъ, и я грѣшенъ, и эта рука повинна въ пролитой христіанской крови. Но я губилъ супротивника, a не гостя; на вольномъ перепутьи, да въ темномъ лѣсу, — не дома, сидя за печкою; кистенемъ и обухомъ, a не бабьимъ наговоромъ». «Въ этомъ отвѣтѣ открывается весь Хлопуша, съ его суровою и дикою храбростью, съ его отвращеніемъ къ коварству, наушничеству и къ изворотамъ, и съ его своеобразными понятіями о разбойничьемъ благородствѣ».

    Швабринъ.

    Если въ обоихъ разбойникахъ сумѣлъ Пушкинъ найти что-то подкупающее, то въ лицѣ Швабрина не нашелъ онъ ни одной привлекательной черты. Злой, хитрый, даже коварный интриганъ, для котораго нѣтъ ничего святого въ жизни, онъ не отличается и храбростью и, оттого не видя смысла въ жизни, онъ трусливо цѣпляется за эту жизнь. Его умъ, и образованіе не спасаютъ въ немъ «человѣка» — и образъ его въ повѣсти заклеймленъ позоромъ. Онъ презираетъ вѣру дѣдовъ и отцовъ; ему чужды понятія о чести и долгѣ, — понятія, которыми жили Гриневы, — но этого хорошаго-стараго онъ не замѣняетъ хорошимъ-новымъ. Это какая-то «пустота» — отрицательная величина, первый русскій «нигилистъ», выросшій на русской почвѣ благодаря плохо-понятому французскому скептицизму.

    Писатель не разсказалъ намъ его прошлаго, — въ дѣйствіе вводитъ онъ Швабрина, словно для контраста съ Гриневымъ, — въ его сердцѣ, какъ разъ, нѣтъ ничего свѣтлаго, — нѣтъ понятія обязанностей по отношенію къ отечеству и ближнимъ; y него нѣтъ чести, не только дворянской, но и человѣческой. Онъ трусливъ, мелоченъ, мстителенъ и даже, единственно-смягчающее этотъ образъ, чувство — любовь къ Машѣ рисуетъ его сердце съ самой отрицательной стороны.

    Императрица Екатерина.

    Небольшую роль играетъ въ повѣсти императрица Екатерина, — но въ этомъ эскизѣ геніально намѣчены ея характерныя черты. Во время перваго свиданья съ Машей «незнакомая дама» поражаетъ насъ какимъ-то «царственнымъ» благодушіемъ; затѣмъ оно смѣняется вниманіемъ, въ которомъ сквозитъ сердечность. Это милостивое отношеніе къ Машѣ смѣняется вспышкой сдержаннаго гнѣва и, наконецъ, въ послѣднемъ свиданьи Екатерина предстаетъ передъ Машей въ ореолѣ холоднаго блеска, — монархиней, награждающей добродѣтель. Каждый взъ этихъ душевныхъ моментовъ удивительно вѣрно передаетъ историческія черты императрицы — и это умѣніе говоритъ просто, хотя и безъ той сердечвой теплоты, которая носитъ характеръ фамильярности, и эта способность отдаться гнѣву, но не безобразному, незнающему предѣловъ, — и это умѣніе очаровать величіемъ своей царственной улыбки, награждающей и прощающей, — все это, дѣйствительно, нѣсколько художественныхъ портретовъ Екатерины.

    Савельичъ.

    Въ лицѣ Савельича Пушкинъ изобразилъ типъ крѣпостного слуги, который легко носитъ ярмо своего рабства, такъ какъ онъ прожилъ всю свою жизнь въ патріархальной семьѣ Гриневыхъ, гдѣ, очевидно, омерзительгыя сторогы крѣпостнтчества не проявляли себя рѣзко, гдѣ возможны были добрыя, задушевныя отношенія между господами и крестьянами. Мы видѣли уже, что старикъ Гриневъ управлялъ домомъ, семьей и имѣньемъ почти по рецепту Домостроя; онъ былъ «домовладыкой», но не былъ «палачемъ» — въ его глазахъ рабы были «домочадцами» (чадо, дитя), т. е. почти родными… Къ нимъ онъ отвосился строго, но справедливо. Только такія патріархальныя отношенія скрашивали въ нѣкоторыхъ «дворянскихъ гнѣздахъ» жизнь крѣпостныхъ, и русская литература оставила намъ немало указаній на существованіе, даже въ крѣпостное право, такихъ своеобразныхъ, хотя и грубоватыхъ, но всетаки человѣческихъ отношеній. Особенно посчастливилось въ нашей литературѣ типу стараго слуги, душой и тѣломъ преданному своему барину. Отрицательно относясь къ крѣпоствому праву, Пушкинъ не могъ вычеркивать изъ жизни такихъ явленій, какъ его нянюшка Арина Родіоновна; — онъ облюбовалъ этотъ типъ и изобразилъ его въ нянѣ Татьяны, въ Савельичѣ…

    «Внутренній міръ Савельича простъ и несложенъ, но онъ озаренъ свѣтомъ безпристрастной и чистой души. Бѣдная деревенская церковь, родное село, да барская усадьба — вотъ, что воспитало Савельича, вотъ, чѣмъ онъ жилъ весь „свой“ вѣкъ. Не мудрствуя лукаво, не разсуждая о томъ, имѣютъ-ли помѣщики нравственное право владѣть крѣпостными, онъ по-христіански несъ выпавшій на его долю жребій. Онъ родился и умеръ рабомъ, но не былъ рабомъ лѣнивымъ и лукавымъ; онъ служилъ своимъ господамъ „не за страхъ, a за совѣсть“, и не тяготился своимъ подневольнымъ положеніемъ. Въ немъ нѣтъ и тѣни холопства, — онъ независимо держится и по отношенію къ своему воспитаннику, и даже къ старому барину (письмо его изъ крѣпости). Очевидво, онъ не чувствуетъ гнета крѣпостничества, и считаетъ себя членомъ семьи, съ которою сроднился до того, что и радости, и горести этой семьи — наполняютъ всю его одинокую, самоотверженную жизнь». (Черняевъ) Онъ — вѣрный рабъ, который свято исполняетъ свой долгъ дядьки дворявскаго недоросля. Недалекій и безтолковый, онъ не понимаетъ, что обязанности дядьки мѣняются съ годами питомца, и это ставитъ не разъ его, и его питомца въ комическія положенія. Но этотъ комизмъ забывается, когда мы видимъ Савельича, готоваго жертвовать своей жизнью за барчука (Пугачеву предлагаетъ свою голову взамѣнъ барской). Мораль y Савельича своеобразная: понятія о «чести» y него свои. Узнавъ о проигрышѣ питомца, онъ совѣтуетъ ему не платить долга. «Скажи, говоритъ онъ, что родители тебѣ и тратить-то, окромя какъ на орѣхи, запретили». Онъ уговариваетъ своего барина поцѣловать руку Пугачева: «не упрямься! шепчетъ онъ. Плюнь! да поцѣлуй y злод… тьфу! y него руку!» Упрямый и ворчливый, онъ добродушенъ и уступчивъ, и, если своей суетливостью и излишнимъ вниманіемъ ставилъ Гринева не разъ въ смѣшныя положенія, тѣмъ не менѣе, ему его баринъ за многое былъ обязанъ во время тѣхъ передрягъ, которыя выпали на его долю.

    Литературная исторія повѣсти.

    Наброски «Капитанской дочки», сохранившіеся въ бумагахъ Пушкина, свдѣтельствуютъ о томъ, какъ много думалъ онъ о своемъ произведеніи. Сначала онъ предполагалъ героемъ повѣсти сдѣлать историческое лицо — Шванчича, — офицера, передавшагося Пугачеву и потомъ прощенному императрицей. Этотъ Шванчичъ — прототипъ Швабрина. Въ этомъ первоначальномъ наброскѣ еще нѣтъ ни Гриневыхъ, ни Мироновыхъ, ни Савельича. Затѣмъ во второй редакціи повѣсти Пушкинъ героемъ дѣлаетъ Башарина, молодого дворянина, отразившаго на себѣ нѣкоторыя черты Гринева, — онъ, впрочемъ, тоже является измѣнникомъ. Въ этомъ наброскѣ есть уже намеки на любовь героя; бытовая сторона тогдашней русской жизни тоже намѣчается яснѣе. Башаринъ — тоже историческое лицо, о которомъ упоминается въ «Исторіи пугачевскаго бунта». Впослѣдствіи Пушкинъ замѣнилъ его Буланинымъ и, наконецъ, Гриневымъ, — фамиліей тоже исторической.

    Вліяніе на повѣсть "Исторіи".

    Связь съ «Исторіей Пугачевскаго бунта» въ повѣсти вообще очень замѣтна: описаніе бѣлогорской крѣпости, ея гарнизона съ исторической точки зрѣнія вѣрно; жалкое, но героическое сопротивленіе, оказанное Пугачеву офицерами, вѣрными императрицѣ, тоже срисовано съ дѣйствительности; детали расправы съ ними Пугачева, пониманіе Пугачева, — все основывается на фактическомъ матеріалѣ «Исторіи».

    Литературныя вліянія на повѣсть.

    Кромѣ такихъ историческихъ вліяній, на «Капитанскую дочку» были вліянія и литературныя. Съ карамзинскихъ повѣстей: «Бѣдная Лиза» и «Флоръ Силинъ» въ русскую литературу вошло обыкновеніе рисовать малозамѣтныхъ героевъ; въ ихъ сердцахъ русскіе литераторы любили отмѣчать неожиданныя, на первый взглядъ, черты тонкихъ и высокихъ чувствъ. Во многихъ тогдашнихъ журналахъ вплоть до Пушкина помѣщались не только сентиментальныя повѣстушки на такія темы, но даже въ отдѣлѣ «сообщеній» изъ разныхъ городовъ разсказывались различные подобные случаи героизма и добродѣтели мужиковъ, солдатъ, мелкихъ чиновниковъ и пр., --словомъ, людей такихъ, съ которыми псевдоклассицизмъ никогда не связывалъ героизма. Дѣйствительный случай съ дѣвушкой, которая пришла изъ Сибири въ Петербургъ подавать императору Александру I прошеніе о помилованіи ея ссыльнаго отца поддержалъ эту литературную «моду». Этотъ подвигъ скромной провинціальной дѣвушки разсказывался съ подробностями во многихъ тогдашнихъ журналахъ — онъ же вдохновилъ извѣстнаго французскаго писателя Ксавье-де-Местра на сочиненіе повѣсти: «La jeune Sibirienne» и H. Полевого: «Параша-Сибирячка». И дѣйствительный подвигъ Параши, и разсказъ Ксавье-де-Местра, и модеыя тогда повѣсти о смиренныхъ людяхъ, оказавшихся героями, несомнѣнно, отразились на «Капитанской дочкѣ». Только сентиментальность, и даже «мелодраматичность» всѣхъ этихъ произведеній, Пушкинъ сумѣлъ замѣнить спокойнымъ реализмомъ.

    Бытовые романы Пушкина.

    Къ «бытовымъ» романамъ Пушкина надо отнести повѣсть «Дубровскій», написанную еще до «Капитанской дочки» въ 1832 году и «Повѣсти Бѣлкина».

    "Дубровскій".

    Въ повѣсти «Дубровскій» Пушкинъ изобразилъ современную ему Россію: жизнь дворянъ въ ихъ помѣстьяхъ, недостатки тогдашней администраціи, нѣкоторыя черты крѣпостничества.

    Троекуровъ.

    Яркими красками обрисовалъ писатель старика-Троекурова, богача-помѣщика, въ душѣ котораго благородное странно перемѣшалось съ отвратительнымъ: крѣпостное право, богатство, и произволъ администраціи сдѣлали его деспотомъ-самодуромъ, который, ради прихоти, или изъ оскорбленнаго самолюбія, можетъ принести въ жертву и дружбу, и любовь къ дочери. Привольная жизнь Троекурова въ его имѣніи, его развлеченія, отношенія къ мелкимъ дворянамъ и уѣздной администраціи, — все это представлено въ повѣсти мастерски.

    Старикъ-Дубровскій. Молодой-Дубровскій.

    Не менѣе удачно изобразилъ Пушкинъ и старика-Дубровскаго: это — излюбленный писателемъ типъ — представитель захудалаго дворянства, y котораго отъ блестящаго прошлаго ихъ рода осталась только родословная, маленькое помѣстье и тонкое чувство чести, даже тщеславія… Пушкинъ самъ былъ не чуждъ этихъ чувствъ и не разъ ихъ изображалъ («Родословная моего героя», Гриневъ-старикъ.). Менѣе удачными оказались молодые герои. Дубровскій-сынъ, благородный юноша, подобно отцу, воодушевленный высокимъ уваженіемъ къ дворянской чести, дѣлается «романтическимъ разбойникомъ» въ духѣ моднаго тогда романическаго героя Ринальдо-Ринальдини, грабитъ только богатыхъ, не прочь иногда наградить добродѣтель и наказать порокъ, — лицо, съ современной точки зрѣнія — нестественное. Его чистая и высокая привязанность къ Машѣ Троекуровой заставляетъ его отказаться отъ мести ея отцу; эта привязанность заставляетъ его отказаться и отъ личнаго счастья. Подобный типъ благороднаго разбойника-рыцаря, — очень популяренъ въ тогдашнихъ романахъ, переводныхъ и русскихъ. Впрочемъ, намъ людямъ ХХ-го вѣка, опасно говорить о неестественности такихъ типовъ; воспитанные на романической литературѣ, люди пушкинскаго времени были и въ жизни «романтиками», какъ бывали и байронистами-Онѣгиными… Тѣмъ болѣе это возможно, что предлогомъ къ написанію повѣсти былъ дѣйствительный случай: другь Пушкина разсказывалъ ему объ одномъ дворянинѣ, который сдѣлался разбйникомъ послѣ того, какъ его сосѣдъ не по праву завладѣлъ его имѣніемъ.

    Маша Троекурова.

    Маша Троекурова — образъ, блѣдно очерченный. Это — мечтательница, любительница романовъ, тихое и кроткое существо, которое безсильно и противъ самодурства отца, и противъ любви Дубровскаго; она придерживается искони-русскаго почитанія святости брака, хотя бы противъ воли заключеннаго.

    Гораздо живѣе обрисованы второстепенные типы: гости Троекурова, чины уѣздной полиціи, мужики… Всѣ эти типы представляютъ собой яркій и сложный фонъ, разработавный искусно. Въ «Евгеніи Онѣгинѣ», напримѣръ, дѣйствуютъ только герои, — здѣсь же дѣйствуетъ масса, при томъ простонародвая, — это было новинкой для русской литературы того времени.

    "Повѣсти Бѣлкина".

    «Повѣсти Бѣлкина» представляютъ собою соединеніе различныхъ разсказовъ, различныхъ по настроенію и даже по стилю, очевидно, написанныхъ въ разное время. Пушкинъ соединилъ ихъ подъ общимъ названіемъ «Повѣсти Бѣлкнна», не желая, какъ извѣстно, подписывать своей фамиліи. Слишкомъ обострены были его отношенія къ тогдашей русской критикѣ.

    "Выстрѣлъ".

    Повѣсть «Выстрѣлъ», начинающая собою «Повѣсти Бѣлкина» — самая слабая по идеѣ и по выполненію. Дѣйствіе повѣсти развертывается въ военной средѣ. Герой ея — Сильвіо, какой «таинственный незнакомецъ», разочарованный, съ чертами байронизма, питающій долголѣтнюю месть въ сердцѣ, оказывается, на дѣлѣ очень чувствительнымъ, благороднымъ человѣкомъ, прощающимъ врага изъ сожалѣнія къ его женѣ.

    "Метель".

    Въ повѣсти «Метель» разсказанъ курьезный случай о томъ, какъ дворянская дѣвица по ошибкѣ обвѣнчалась съ чужимъ, ей незнакомымъ юношей, и какъ она, только на четвертый годъ, встрѣтила своего мужа. Въ повѣсти выведенъ сентиментально-романтическій герой Владимиръ и такая же героиня Марья Гавриловна. Чисто-русскимъ въ романѣ является выраженное въ немъ уваженіе къ святости обряда бракосочетанія: и героиня, и ея мужъ, незнакомые другъ съ другомъ, въ теченіе четырехъ лѣтъ считаютъ себя связанными той клятвой, которую они произнесли y алтаря.

    "Гробовщикъ".

    Повѣсть «Гробовщикъ» — веселая шутка, съ примѣсью фантастики, во вкусѣ модныхъ тогда повѣстей. Съ тонкимъ, почти гоголевскимъ юморомъ, охарактеризованъ герой повѣсти и его сосѣдъ, нѣмецъ Шульцъ. Единственный разъ, въ этой повѣсти, Пушкинъ заглянулъ въ жизнь русскаго ремесленника.

    "Станціонный Смотритель".

    Повѣсть «Станціонный Смотритель» представляетъ собою трогательную исторію изъ жизни «маленькихъ людей». Съ теплымъ сочувствіемъ разсказываетъ Пушкинъ о тяжелой жизни станціонныхъ смотрителей, о горѣ, постигшемъ его героя, когда его любимая дочь Дуня покинула его скромный домикъ, увлекшись проѣзжимъ. Старикъ спился съ горя и умеръ. Сочувствіе къ «униженнымъ и оскорбленнымъ», которое впослѣдствіи нашло y насъ выразителя въ лицѣ Достоевскаго, впервые художественно выражено было Пушкинымъ. И до него сентиментальные писатели, вродѣ Карамзина, изображали страдающихъ героевъ, стараясь вызывать къ нимъ состраданіе, — но эта «надуманность» ихъ произведеній, этотъ сентиментализмъ, выражающійся въ навязываніи читателю своихъ чувствъ, слащавый тонъ, — все это дѣлаетъ ихъ произведенія нехудожественными въ глазахъ современнаго читателя. Пушкинъ, великій писатель-реалистъ, тѣ же чувства состраданія къ униженнымъ и оскорбленнымъ, возбуждаетъ y читателя объективнымъ и правдивымъ изображеніемъ жизни. Ta же идея, но другая манера письма.

    "Барышня-крестьянка".

    Повѣсть «Барышня-крестьянка» вводитъ насъ въ жизнь современныхъ Пушкину «дворянскихъ гнѣздъ». Передъ нами нехитрая любовь молодого барина Алексѣя Берестова и сосѣдней барышни — Лизы Муромской. Оба героя настроены на романическій ладъ, но это не мѣшаетъ имъ быть очень жизнерадостными. Русская деревня, помѣщичья жизнь обрисованы здѣсь добродушно и любовно, — въ повѣсти нѣтъ такихъ выпуклыхъ и мрачныхъ картинъ этой жизни, какъ въ «Дубровскомъ».

    "Исторія села Горохина".

    «Исторія села Горохина» представляетъ собою остроумную шалость Пушкина: онъ высмѣялъ въ своемъ разсказѣ манеру письма нѣкоторыхъ историковъ. Вѣроятнѣе всего, онъ мѣтилъ на сочиненіе Полевого: «Исторія русскаго народа». Разсказъ ведется отъ имени Бѣлкина. Это добродушный, недалекій человѣкъ, съ самыми поверхностными знаніями, но обуреваемый зудомъ писательства. Онъ не можетъ отличить существеннаго отъ несущественнаго и о самыхъ пустыхъ и мелкихъ событіяхъ и лицахъ деревенской жизни повѣствуетъ съ паѳосомъ. Жизнь деревни, съ комической стороны, представленa Пушкинымъ очень удачно. Живыя лица крестьянъ, въ своеобразномъ освѣщеніи Бѣлкина, проходятъ передъ нами.

    Драмы Пушкина.

    Къ послѣднему періоду творчества Пушкина относится сочиненіе имъ небольшихъ драмъ, или, вѣрнѣе, драматическихъ сценъ. Большинство ихъ написаны въ 1830-омъ году въ селѣ Болдинѣ, гдѣ Пушкинъ жилъ во время холеры и откуда выбраться долго не могъ вслѣдствіе карантиновъ. «Скупой Рыцарь», «Моцартъ и Сальери», «Каменный Гость», «Пиръ во время чумы» — всѣ относятся къ 1830-му году. Ранѣе въ 1826-омъ году была написана имъ "сцена изъ «Фауста», и позднѣе — въ 1832-омъ года «Русалка». Всѣ эти драмы, въ сущности, очень похожи, по композиціи, на «Бориса Годунова», представляютъ собою отдѣльные психологическіе моменты, но не даютъ картины развитія страсти.

    Передъ нами выведены характеры, воплощающіе общечеловѣческія страсти. На нѣсколькихъ страницахъ, въ двухъ-трехъ монологахъ, Пушкинъ рисуетъ удивительно сложные характеры. Въ этомъ — ихъ психологическій интересъ, — но эта способность великаго поэта въ немногихъ словахъ сказать многое лишаетъ его драмы всякаго сценическаго интереса.

    "Скупой Рыцарь".

    «Скупой Рыцарь» представляетъ собою, по глубинѣ психологическаго анализа, по яркости образа, по ширинѣ художественнаго замысла, всесторонне исчерпывающаго во всѣхъ подробностяхъ общечеловѣческій типъ скупца, истинно-шекспировское произведеніе.

    Герой-психопатъ.

    Въ изумительномъ, по силѣ и содержательности, монологѣ «Скупого Рыцаря» Пушкинъ сумѣлъ изобразить, пожалуй, даже не типъ скупца, a типъ психопата, покореннаго «маніей величія», «маніей преслѣдованія», подчиненнаго «навязчивой идеѣ» (idêe fixe) и переступившаго уже за предѣлы нормальнаго взгляда на жизнь. Это — мономанъ, который наслаждается «поэзіей зла». Онъ понииаетъ прелесть убійства: "есть люди, говоритъ онъ, —

    "Въ убійствѣ находящіе пріятность, —

    Когда я ключъ въ замокъ влагаю, то же

    Я чувствую, что чувствовать должны

    Они, вонзая въ жертву ножъ: пріятно…

    И страшно вмѣстѣ…

    Манія величія. Idêe fixe.

    Его «манія величія» выражается въ томъ, что онъ, владѣлецъ несмѣтныхъ богатствъ, воображаетъ себя владыкой міра; онъ «царствуетъ», полагая, что ему покорны и любовь, и добродѣтель, и поэзія, и злодѣйство… Но это — бредъ сумасшедшаго человѣка, который началъ съ собиранія денегъ, быть можетъ, съ мечтами устроить свое бытіе блестящимъ, и кончилъ тѣмъ, что деньги, средство для такого бытія, сдѣлалъ цѣлью. Онъ — не владыка, деньги — «не слуги и не друзья» его, a господа, и онъ служитъ имъ, по словамъ его сына, «какъ алжирскій рабъ, какъ песъ цѣпной». Его «idêe fixe» — наполнять свои сундуки: теперь передъ нимъ вся забота, вся цѣль жизни — наполнить «седьмой сундукъ, еще неполный». Онъ обожаетъ свое золото психопатическою страстью («Какъ молодой повѣса…»). Онъ знаетъ исторію своихъ монетъ и съ наслажденіемъ преступника-психопата вслушивается въ ужасныя ихъ повѣствованія.

    Манія преслѣдованія.

    Онъ страдаетъ «маніей преслѣдованія», такъ какъ ему кажется, что его сынъ, жизнерадостный и беззаботный Альберъ, y котораго атласные карманы не держатъ золота — хочетъ завладѣть его деньгами. Онъ готовъ клеветать на него герцогу; онъ готовъ думать, что Альберъ мечтаетъ объ его смерти, что онъ готовъ его обокрасть… Страдая маніей преслѣдованія, онъ вѣритъ истинѣ своихъ подозрѣній — исчадію бреда. Трогательной чертой, смягчающей искаженный, нечеловѣческій обликъ старика, является проблескъ и въ его черствой душѣ прежняго рыцарскаго благородства, и потому на слова Альбера: «баронъ, вы лжете!» — отвѣчаетъ вызовомъ.

    "Поэзія золота".

    Пушкину въ монологѣ помѣшаннаго скупца удалось изобразить мрачную «поэзію золота». Оно — могущественное зло; оно ведетъ за собой сумасшествіе, преступленія, оно пропитано слезами и кровью, оно несетъ униженіе и рабство тѣмъ, y кого оно отсутствуетъ, — но оно не щадитъ и того, къ кому оно льется рѣкой. Скупой рыцарь говоритъ о тѣхъ лишеніяхъ, о тѣхъ страданіяхъ, которыхъ оно ему стоило: благороднаго рыцаря, слугу отечества и ближайшаго друга герцога оно превратило въ мрачнаго преступника, помѣшаннаго, клеветника и палача. Золото отнимаетъ y него жизнь. Передъ лицомъ герцога оно отомстило ему за его ужасную страсть, и онъ умираетъ рабомъ, съ крикомъ: «ключи мои! Ключи!».

    Альберъ.

    Совершенною противоположностью старику-рыцарю представленъ его сынъ — Альберъ. Это — жизнерадостный, добродушный юноша, полный любви къ развлеченьямъ и утѣхамъ земной жизни. Онъ честенъ и благороденъ, — ни одна черная мысль не грызетъ его сердца. Онъ говоритъ свое amen, на пожеланія Соломона скорѣе получить наслѣдство, съ беззаботной шуткой, не вдумываясь въ смыслъ того, что онъ сказалъ. Альберъ полонъ рыцарскихъ понятій о чести, — слушая клевету отца, онъ не протестуетъ, когда тотъ говоритъ объ намѣреніяхъ сына убить его, но онъ не выдерживаетъ позорящихъ обвиненій въ попыткѣ обокрасть отца.

    Происхожденіе драмы.

    Литературное происхожденіе драмы неясно. Во многихъ литературахъ удалось найти твпы «скупцовъ», но никому изъ изслѣдователей не удалось доказать, что Пушкинъ зналъ именно эти произведенія. Если допускать литературныя вліянія на образъ скупого рыцаря, то, всего вѣроятнѣе, можно эти вліянія отыскать въ сочиненіяхъ Байрона, — ихъ, по крайней мѣрѣ, Пушкинъ читалъ навѣрно. Въ «Донъ-Жуанѣ» Байрона есть нѣсколько строфъ, посвященныхъ психологическому анализу скупости и отчасти «поэзіи золота».

    "Моцартъ и Сальери". Типъ героя.

    Въ другой драмѣ: «Моцартъ и Сальери» Пушкинъ въ лицѣ героя — Сальери вывелъ образъ, нѣсколько напоминающій стараго барона. Сальери — тоже мономанъ, для котораго музыка — все въ жизни; ей служитъ онъ съ дѣтства, надъ ней онъ дрожитъ, какъ баронъ надъ своимъ золотомъ; онъ наслаждается ею такъ же, какъ баронъ своимъ золотомъ — тайкомъ, «про себя» — онъ творитъ и сжигаетъ свои произведенія. Какъ для скупого барона каждый дублонъ полонъ смысла, полонъ краснорѣчивыхъ разсказовъ, --такъ для Сальери каждый музыкальный звукъ есть предметъ изученія, каждый звукъ полонъ значенія: «музыку» онъ «разъялъ, какъ трупъ, повѣрилъ алгеброй гармонію»…

    Сравненіе Сальери съ скупымъ рыцаремь.

    Наконецъ, онъ достигъ счастья: достигъ совершенства, и слава ему улыбнулась — по его словамъ, онъ былъ счастливъ и «наслаждался мирно своимъ трудомъ, успѣхомъ, славой»… И на пути ему вдругъ всталъ Моцартъ. Такъ мирно наслаждается своимъ накопленнымъ золотокъ скупецъ-баронъ, и такой же разладъ въ его радость вноситъ мысль о наслѣдникѣ, — жизнерадостномъ, легкомысленномъ юношѣ, къ которому перейдутъ его богатства… Скупой баронъ не пощадитъ никого, кто посягнулъ бы на его золото, — онъ даже сына готовъ погубить, только спасая свои сокровища, — такъ и Сальери убиваетъ своего друга, генія Моцарта, за то, что тотъ овладѣваетъ тайной музыкальнаго творчества, — овладѣваетъ безъ труда, безъ заботъ, благодаря геніальности своей натуры.

    Онъ легко овладѣваетъ тѣмъ, къ чему всю жизнь стремился Сальери и чѣмъ онъ еще не овладѣлъ. Сальери упорно шелъ къ своей цѣли: онъ, какъ старый баронъ, выстрадалъ свое богатство безсонными ночами, дневными заботами, обузданными страстями: вотъ почему Сальери смущается видомъ беззаботнаго, жизнерадостнаго Моцарта, «гуляки празднаго», который безъ всякаго «благоговѣнія» относится къ музыкѣ, — его видъ доставляетъ Сальери тѣ же муки, которыя терзаютъ сердце стараго барона, возмущеннаго мыслью о томъ, какъ въ его святилище ворвется его наслѣдникъ:

    "Безумецъ, расточитель молодой,

    Развратниковъ разгульныхъ собесѣдникъ!

    Оттого Сальери видитъ въ Моцартѣ такого-же «богохульника», какъ баронъ — въ Альберѣ.

    Съ ужасомъ баронъ думаетъ о томъ, какъ, послѣ его смерти, Альберъ —

    «Сундуки со смѣхомъ отопретъ, —

    И потекутъ сокровища мои

    Въ атласные дырявые карманы.

    Онъ разобьетъ священные сосуды,

    Онъ грязь елеемъ царскимъ напоитъ…»

    За такое-же легкое отношеніе къ «святости» музыкв Сальери возненавидѣлъ Моцарта. Онъ убиваетъ его потому, что видитъ въ этомъ свой долгъ; онъ поступаетъ, какъ фанатикъ, который убвиаетъ святотатца, осквернившаго святыню. Этотъ фанатикъ — есть уже мономанія, сумасшествіе. Таковъ Сальери въ изображеніи Пушкина.

    Но онъ, кромѣ того, и завистникъ, — онъ «глубоко, мучительно завидуетъ» этому генію, который доказалъ ему его бездарность. Такъ завидуетъ скупой баронъ тому игроку, которому улыбнулось счастье, и онъ грудами загребаетъ золото — въ то время, когда ему, скупцу-страдальцу, приходится только «по горсти бѣдной» приносить свою дань «богу золота». Положеніе Сальери тѣмъ трагичнѣе, что онъ — другъ Моцарта, что онъ преклоняется передъ нимъ, какъ передъ геніемъ, — въ немъ, слѣдовательно, не умерли еще человѣческія чувства, какъ въ душѣ скупого барона, въ душѣ котораго даже родственныя чувства погасли. И вотъ, чтобы заглушить эти человѣческія чувства, Сальери старается увѣрить себя, что онъ «долженъ» убить Моцарта потому, что этотъ необъятный геній тѣмъ больше горя принесетъ людямъ, чѣмъ больше будетъ развертываться.

    «Нѣтъ! не могу противиться я долѣ

    Судьбѣ моей: я избранъ, чтобъ его

    Остановить — не то, мы всѣ погибли,

    Мы всѣ, жрецы, служители музыки!

    Что пользы, если Моцартъ будетъ живъ

    И новой высоты еще достигнетъ?

    Подыметъ-ли онъ тѣмъ искусство? Нѣтъ! —

    Оно падетъ опять, какъ онъ исчезнетъ;

    Наслѣдника намъ не оставитъ онъ!

    Что пользы въ немъ? Какъ нѣкій херувимъ,

    Онъ нѣсколько занесъ намъ пѣсенъ райскихъ

    Чтобъ, возмутивъ безкрылое желанье

    Въ насъ, чадахъ праха, послѣ умереть!»

    Сложность душевной борьбы Сальери.

    Такимъ образомъ, образъ Сальери гораздо сложнѣе, чѣмъ образъ стараго барона: въ его душѣ — мономанія (преклоненіе передъ музыкой), манія величія (онъ готовъ былъ считать сѳбя «геніемъ») усложняются борьбой оскорбленнаго самолюбія (сознаніе своего ничтожества), чувствомъ обиды на несправедливость въ нему небесъ (онъ, труженикъ, ниже «празднаго гуляки»), чувствами зависти и дружбы къ Моцарту и восхищеніемъ передъ его геніемъ («Ты Моцартъ — богъ!»). Изъ этой путаницы психологической онъ выходитъ путемъ софизмовъ, прикрывающихъ его преступленіе.

    Моцартъ.

    Какъ въ «Скупомъ Рыцарѣ», рядомъ съ барономъ, выведенъ его сынъ Альберъ, человѣкъ здоровый, нормальный, — такъ и въ драмѣ «Моцартъ и Сальери» Моцартъ — образъ человѣка, въ которомъ все уравновѣшено — и плоть, и духъ, у котораго ясный и простой взглядъ на міръ. Какъ «поэтъ» Пушкина, онъ можетъ затеряться въ толпѣ, можетъ оказаться ничтожнѣе всѣхъ «ничтожныхъ земли», и можетъ, въ моментъ вдохновенія, уйти въ міръ идеаловъ, міръ грезъ и звуковъ…

    Литературная исторія драмы.

    Литературная исторія этой драмы не выяснена. Вѣроятно, опера Моцарта «Донъ-Жуанъ», поставленная около 30 года на петербургской сценѣ, возбудила интересъ Пушкина къ біографіи Моцарта; объ этомъ интересѣ свидѣтельствуют записки Смирновой. Знакомство съ жизнью Моцарта привело Пушкина къ образу Сальери, — и онъ драматизировалъ попавшій въ біографію Моцарта любопытный слухъ объ его насильственной сиерти.

    "Каменный Гость". Донъ-Жуанъ.

    Драма «Каменный Гость» отличается отъ обѣихъ разобранныхъ піесъ. Героемъ ея является жизнерадостный Донъ-Жуанъ, — это олицетвореніе беззаботной юности. Юноша, полный любви къ жизни, онъ подкупаетъ читателя своею молодостью, своимъ безстрашіемъ, искренностью и способностью увлекаться. Черты Альбера и Моцарта въ этомъ образѣ нашли развитіе и углубленіе. Донъ-Жуанъ никого не боится («Я никого въ Мадритѣ не боюсь!» — восклицаетъ онъ безъ всякаго хвастовства). Онъ, весь яркое воплощеніе жизни, не боится смерти, — ей онъ глядитъ прямо въ глаза…

    «Что значитъ смерть? За сладкій мигъ свиданья

    Безропотно отдамъ и жизнь!»

    И онъ доказываетъ справедливость этихъ словъ: онъ знаетъ, что придетъ на его свиданье статуя коиандора, и онъ, всетаки, идетъ на это свиданье, идетъ на встрѣчу статуѣ, безстрашно протягиваетъ ей руку и погибаетъ, призывая имя той женщнны, которая въ тотъ моментъ владѣла его сердцемъ!

    Самъ легко относясь къ своей жизни, онъ не церемонится и съ жизнью другихъ и свой путь со смѣхомъ усыпаетъ тѣлами убитыхъ.

    Отношеніе къ женщинамъ. "Поэзія любви".

    Въ отношеніяхъ къ женщинамъ Донъ-Жуанъ всегда искрененъ; онъ увлекается постоянно, и всякое новое увлеченіе кажется ему настоящей любовью. Въ своей небольшой піесѣ Пушкинъ обрисовалъ два только увлеченія, — и въ обоихъ его герой рисуется во весь ростъ: его пламенныя рѣчи, полныя искренней страсти, его безумная отвага, полное отсутствіе думъ о прошломъ («Недолго насъ покойницы тревожатъ»), и о будущемъ — таковъ этотъ обаятельный юноша, служащій «поэзіи любви» съ такимъ же самозабвеніемъ, съ какимъ скупой рыцарь служитъ «поэзіи золота», Сальери — «поэзіи музыки». Въ противоположность обоимъ этимъ мрачнымъ героямъ, Донъ-Жуанъ всегда счастливъ: когда ему обѣщано свиданье, онъ счастливъ, какъ ребенокъ: «Я счастливъ! Я пѣть готовъ, я радъ весь міръ обнять! — восклицаетъ это обаятельное дитя, опасное своимъ дѣтскимъ эгоизмомъ, своей беззаботностью…

    Отношеніе къ Донъ-Жуану.

    Ему подъ-пару Лаура, которая хочетъ жить только настоящимъ, которая о будущемъ думать не хочетъ, — для нея Донъ-Жуанъ — „вѣрный другъ, вѣтреный любовникъ“; она ни въ чемъ не упрекаетъ его, такъ какъ сама наслаждается только настоящимъ. Но не такъ относятся въ этому „ребенку“ люди, серьезно смотрящіе на жизнь, люди, знающіе муки прошлаго и страхъ предъ будущимъ: устами Донъ-Карлоса они называютъ его „безбожникомъ“ и „мерзавцемъ“. Въ этихъ словахъ осуждается Донъ-Жуанъ за отсутствіе „принциповъ“, за непризнаваніе „законовъ“ божескихъ и человѣческихъ, за незнаніе тѣхъ самоограниченій, которыми люди, живущіе въ обществѣ, связали себя, ограждаясь другъ отъ друга.

    Еще другой взглядъ высказывается въ піесѣ о Донъ-Жуанѣ устами Донны Анны, — она повторяетъ „ходячее мнѣніе“ о немъ: онъ „хитеръ“, онъ — „демонъ“, онъ — „безбожный развратитель“. Это мнѣніе — сужденіе толпы, которая не всмотрѣлась въ сердце Донъ-Жуана.

    Couleur locale.

    Пушкинъ дѣйствіе своей пьесы пріурочилъ къ Испаніи, странѣ, которая создала вѣчный типъ Донъ-Жуана. Онъ сумѣлъ въ монологѣ Лауры:

    „Приди… Открой балконъ. Какъ небо тихо!

    Недвижимъ теплый воздухъ…

    Ночь лимономъ

    И лавромъ пахнетъ!..“

    "Любовь" въ этой драмѣ.

    — нарисовать дивный пейзажъ южной ночи. Пушкинъ сумѣлъ и „любовь“ изобразить въ этой піесѣ своеобразную, непохожую на увлеченія дикарки Земфиры, на страсть Заремы, на мечтательную любовь Татьяны, на чистую преданность Маши Мироновой… Пушкинъ сознательно изобразилъ этотъ „couleur locale“ во вкусѣ романтиковъ, — его не удовлетворялъ „Донъ-Жуанъ“ Мольера, въ которомъ „любовь“ героя потеряла, по его мнѣнію, всѣ испанскія черты. Образъ Донъ-Жуана ему нарисовать было нетрудно, потому что и въ немъ, какъ въ Альберѣ и въ Моцартѣ, онъ могъ чувствовать кое-какія свои собственныя черты.

    Литературная исторія драмы.

    Происхожденіе драмы необходимо связать съ интересомъ Пушкина къ оперѣ Моцарта „Донъ-Жуанъ“, съ большимъ успѣхомъ шедшей въ 30-хъ годахъ въ Петербургѣ. Существуетъ мнѣніе, что даже содержаніе драмы во многихъ деталяхъ соприкасается съ либретто оперы (соч. абб. де-Понте).

    "Пиръ во время чумы".

    „Пиръ во время чумы“ представляетъ собою вольный переводъ трагедіи Вильсона: „The city of the plague“. Общество молодежи собирается пировать на улицахъ зачумленнаго города; молодежь потеряла надежду на спасенье и хочетъ послѣднія минуты земной жизни провести радостно, среди гробовъ и стоновъ умирающихъ, съ бокаломъ вина въ рукахъ, глядя въ глаза безобразной смерти. Пушкинъ въ свой переводъ ввелъ удивительно-сильный „гимнъ“ въ честь чумы, котораго нѣтъ въ оригиналѣ.

    "Русалка".

    Драма „Русалка“, написанная въ 1832-омъ году, стоитъ особнякомъ отъ всѣхъ разобранныхъ. Это — любопытная попытка создать русскую драму, опирающуюся на народныя пѣсни, на народные обряды и чисто-народный бытъ.

    Особенно типичнымъ нарисованъ въ драмѣ старикъ-мельникъ. Это — мужикъ „себѣ на умѣ“, грубоватый и падкій на золото; онъ на жизнь смотритъ практически до цинизма. Но горе дочери и его сломило, — онъ сходитъ съ ума послѣ ея самоубійства. Образъ князя и дочери мельника обрисованы не такъ ярко, не такъ выпукло… Прекрасна картина свадебнаго пиршества: здѣсь много движенія, много жизни. Чисто-русскими чертами обрисованы всѣ здѣсь дѣйствующія лица.

    Литературная исторія драмы.

    Литературная исторія драмы „Русалка“ выяснена акад. Ждановымъ. Это — руссификація нѣмецкой оперы „Das Donauweibchen“ Генслера, которая въ русскомъ переводѣ, подъ названіемъ „Русалка“, шла съ успѣхомъ на петербургской сценѣ. Интересъ Пушкина къ литературно-народной поэзіи выразился въ созданіи этой піесы.

    Пушкинъ, какъ личность. Его откровенность. Впечатлительность. "Многогранность" его души. Исторія его міросозерцанія.

    Пушкинъ замѣчателенъ не только какъ писатель, но и какъ человѣкъ, какъ „личность“… Въ своихъ произведеніяхъ онъ выразилъ всѣ свои нравственныя черты, всѣ настроенія, всю исторію своего міровоззрѣнія. Среди русскихъ писателей нѣтъ другого писателя, болѣе откровеннаго и искренняго, чѣмъ Пушкинъ. Быть можетъ, только Левъ Толстой, и то отчасти, походитъ на него. Эта откровенность и искренность сдѣлали то, что въ распоряженіи біографа оказывается масса наблюденій относительно Пушкина, — наблюденій, въ которыхъ много противорѣчивыхъ показаній. Отличаясь необыкновенной впечатлительностью, всегда „преданный минутѣ“ (слова самого Пушкина), онъ слишкомъ подчинялся всевозможнымъ воздѣйствіямъ извнѣ; обладая широкой, всеобъемлющей душой, онъ въ ней находилъ отзвукъ на всѣ эти впечатлѣнія. Его лирика и письма лучше всего рисуютъ намъ съ этой стороны нашего великаго писателя: онъ заразъ могъ жить самыми разнообразными интересами, хорошо себя чувствовать въ обществѣ различныхъ друзей. Такая широкая отзывчивость и „многогранность“ его души спасли его отъ односторонности: оттого въ жизни, и въ творчествѣ онъ такъ существенно отличается отъ такихъ, напримѣръ, одностороннихъ писателей, какъ Жуковскій, Лермонтовъ, Байронъ и под. Но эти-же особенности его долго мѣшали ему выработать опредѣленность идеаловъ, — нравственныхъ, политическихъ, религіозныхъ и эстетическихъ. Лишь ко второй половинѣ его жизни (въ селѣ Михайловскомъ) опредѣляются его взгляды на жизнь и творчество. Во всякомъ случаѣ, исторія „скитаній его мысли“ очень поучительна: путем ошибокъ, исправленій, страданій онъ достигъ высокаго просвѣтлѣнія своей души. Этому „просвѣтлѣнію“ помогла основная черта пушкинской души — „любовь къ людямъ“ — черта, которая красной нитью проходитъ въ его поэзіи съ лицейскихъ стихотвореній до послѣдняго періода.

    Любовь къ людямъ.

    Пушкинъ могъ быть несправедливъ, могъ придирчиво относиться къ людямъ, могъ сердиться на обидчиковъ, но это все были вспышки его страстной натуры, — къ людямъ вообще, къ человѣчеству онъ относился всегда только съ глубокимъ чувствомъ гуманности. Онъ могъ ѣдко и обидно ругаться въ своихъ эпиграммахъ, но онъ никогда съ такимъ враждебнымъ равнодушіемъ не относился къ людямъ, какъ Лермонтовъ, — онъ не брался учить ихъ, какъ Гоголь; — онъ просто любилъ людей, любилъ жизнь, — и эта любовь была великою воспитывающею силою, которая привела самого Пушкина къ примиренію съ жизнью, къ признанію, что надо прощать въ ней зло за наличность добра.

    Ширина этого чувства.

    Его любовь чужда эгоизма. Оттѣнки ея не поддаются учету: и къ друзьямъ, и къ женщинамъ, и къ молодежи, и къ природѣ, и къ Богу, и къ императору Николаю, и къ декабристамъ онъ сумѣлъ отнестись любовно. Пѣвецъ земли, — онъ полюбилъ и тотъ міровой порядокъ, который управляетъ земной жизнью.

    „Все благо. Правъ судьбы законъ“.

    Любовь къ жизни.

    Эта жизнь развернулась передъ нимъ полная страданій, но онъ все-таки хочетъ жить, „чтобъ мыслить и страдать“. И въ то же время онъ смерти смотритъ прямо въ глаза: лаская младенца, онъ спокойно думаетъ, что долженъ уступить мѣсто на землѣ подростающему поколѣнію.

    „Мнѣ время тлѣть, тебѣ цвѣсти!..“ — говоритъ онъ младенцу. Равнодушіе природы къ жизни и смерти — и молодежи къ старости не наполняетъ его ненавистью, — онъ чуждъ даже зависти. Въ этомъ — великая философія Пушкина, выросшая изъ его чувства „любви“. Оттого Пушкинъ успокаиваетъ такъ, какъ ни одинъ другой поэтъ.

    Любовь къ свободѣ. Любовь къ правдѣ.

    Другой чертой его души было неумирающее въ ней стремленіе къ „свободѣ“. Онъ съ дѣтства отстаивалъ свою „личность“ отъ посягательства воспитателей, друзей, свѣта и правительства. Въ этомъ отношеніи онъ былъ неуступчивъ, и до могилы оставался „неуимчивымъ“. За эту „свободу“ онъ положилъ свою жизнь, такъ какъ жилъ въ обществѣ, которое давило его личность предразсудками, злобой, политическимъ гнетомъ… Это стремленіе къ свободѣ, освященное любовью, вызвало съ его лиры немало вдохновенныхъ звуковъ: въ „жестокій вѣкъ“ онъ „славилъ свободу“ и будилъ „чувства добрыя“ въ своихъ слушателяхъ. Онъ былъ пѣвецъ „правды“, — художественной (реализмъ) и жизнееной: онъ самъ былъ всегда правдивъ передъ собой и передъ слушателями. Во имя этой правды онъ казнилъ Алеко, Онѣгина, Годувова, Мазепу, Швабрина, — и превознесъ Татьяну, Машу Миронову.

    Если онъ сказалъ, что въ жизни —

    „Тьмы низкихъ истинъ намъ дороже

    Насъ возвышающій обманъ“. („Герой“).

    То онъ говорилъ только о „возвышающемъ“ обманѣ, т. е. томъ, который подымаетъ человѣка въ область „идеаловъ“, ведетъ въ область красоты и истины — область, которой на землѣ, пожалуй, и не отыщешь.

    Пѣвецъ „правды“, онъ потому рѣшительно возсталъ противъ всякой „ложной мудрости“, сказавъ:

    „Да здравствуютъ музы, да здравствуетъ разумъ!

    Ты, солнце святое, гори!

    Какъ эта лампада блѣднѣетъ

    Предъ яснымъ восходонъ зари,

    Такъ ложная мудрость мерцаетъ и тлѣетъ

    Предъ солнцемъ, безсмертнымъ ума.

    Да здравствуетъ солнце, да скроется тьма!“

    („Вакхич. пѣсня“)

    Свободомысліе Пушкина.

    Пушкинъ не могъ сдѣлаться „фанатикомъ“: его стремленіе къ свободѣ личности, мѣшало ему поработиться какой-нибудь одной идеѣ; исканіе „правды“ заставляло избѣгать всякой односторонности. Оттого онъ не сдѣлался ни декабристомъ, ни крайнимъ монархистомъ; оттого онъ въ религіозномъ отношеніи не былъ церковникомъ, и, всегда любя Бога, могъ въ юности вольно отзываться о лицахъ св. Писанія; въ художественномъ отношеніи онъ былъ также „свободомыслящимъ“, сдѣлавшись эклектикомъ, который отозвался на всѣ литературныя направленія, всѣ ихъ перебралъ, и многимъ отъ всѣхъ воспользовался. Это „свободомысліе“ (въ широкомъ значеніи этого слова) сдѣлало его жизнь особенно тяжелой въ эпоху николаевской Россіи, съ ея формализмомъ.

    Значеніе Пушкина.

    Значеніе Пушкина заключается въ томъ, что онъ —

    1) подвелъ итоги всей предшествовавшей ему русской литературѣ, — всѣ литературныя направленія ХѴІІІ-го вѣка нашли откликъ въ его творчествѣ.

    2) Онъ первый изъ русскихъ писателей сумѣлъ опредѣлить поэтическую цѣнность древнерусской письменности и народнаго творчества. Въ этомъ отношеніи, глубоко справедливо изреченіе Герцена, что „Петръ Великій бросилъ вызовъ Россіи, и она отвѣтила ему Пушкинымъ“.

    3) Россія въ Пушкинѣ раскрыла всѣ свои душевныя силы, въ немъ нашла равновѣсіе въ борьбѣ двухъ противорѣчивыхъ настроеній. Древняя Русь отвернулась отъ плоти (аскетизмъ) и христіанство поняла, какъ умерщвленіе плоти; восемнадцатый вѣкъ, жившій послѣдними отзвуками Возрожденія, отвернулся отъ христіанства въ сторону плоти, въ сторону „свѣтскаго житія“, увлекся преклоненіемъ предъ земной жизнью. Пушкинъ помирилъ плоть и духь въ великомъ чувствѣ любви въ жизни, къ землѣ, къ ближнимъ… Онъ — поэтъ земли, поэтъ любви, сумѣвшій опредѣлить духъ въ плоти. Такимъ образомъ, въ исторіи русскаго самосознанія онъ воплощаетъ собою моментъ истинно-христіанскаго пониманія жизни — христіанства, очищеннаго отъ византійскихъ средневѣковыхъ искаженій. Реформа Петра заставила русскій народъ жить въ теченіе ХѴIII-го вѣка интенсивной жизнью и придти къ самоопредѣленію. Пушкинъ и былъ результатомъ этого самоопредѣленія.

    4) Но Пушкинъ не только подвелъ итоги прошлой литературной жизни, — онъ намѣтилъ и все содержаніе послѣдующей. Поэтому изреченіе Герцена можно измѣнить такъ: „Пушкинъ бросилъ Россіи вызовъ, и она отвѣтила ему Гоголемъ, Тургеневымъ, Гончаровымъ, Л. Толстымъ, Достоевскимъ и другими великими и малыми писателями ХІХ-го вѣка“.

    5) Онъ сумѣлъ поэзію сдѣлать вѣрнымъ зеркаломъ своей личной и русской общественной жизни.

    6) Онъ нашелъ поэзію въ прозѣ, прочувствовалъ „поэзію дѣйствительности“. Этимъ онъ необъятно расширилъ предѣлы русской литературы.

    7) Проникнувъ въ духъ русской народвости, не только въ народной поэзіи, но и въ разныхъ слояхъ (дворяне, крестьяне) прошлой и современной ему жизни, — онъ создалъ національную, оригинальную русскую литературу; до него въ ХѴIII-мъ вѣкѣ она почти сплошь была заимствованной, или подражательной, — она только пробивалась къ націовальности.

    8) Съ нимъ связана реформа русскаго поэтическаго языка и художественныхъ пріемовъ. Будучи художникомъ-эклектикомъ, — онъ никогда надолго не подчинялся одной опредѣленной литературной школѣ: отъ классиковъ онъ взялъ изящество и чувство мѣры, отъ романтиковъ — интересъ къ духу различныхъ народовъ и эпохъ, умѣніе соблюдать couleur locale, historique и ethnographique, любовь къ старинѣ, къ народной поэзіи, свободу творчества, художественный реализмъ. Въ исторіи европейскаго романтизма онъ занимаетъ почетное мѣсто (его „Борисъ Годуновъ“ предшествуетъ „Кромвелю“ Гюго).

    9) У насъ онъ былъ первымъ пѣвцомъ „свободной личности“, не уединенной въ „прекраснодушіе“ Жуковскаго, a стоящей лицомъ къ лицу съ жизнью своего времени.

    10) Онъ внесъ „идейность“ въ русскую литературу. Онъ увидѣлъ ясно въ жизни добро и зло. Реалистъ, по манерѣ письма, онъ былъ идеалистомъ въ выборѣ сюжетовъ и обрисовкѣ героевъ: изъ дѣйствительности настоящей и прошедшей онъ выбиралъ всегда наиболѣе красивое, или хорошее, — даже въ „злѣ“ онъ умѣлъ находить искры добра. Въ его безмѣрной благожелательности къ „землѣ“ тонутъ его немногочисленныя обличееія „зла“, выраженныя въ сатирахъ и эпиграммахъ.

    11) „Идейность“ его произведеній была не только моральнаго характера; онъ, человѣкъ 20-ыхъ годовъ, сумѣлъ заглянуть въ тѣ интересы, которыми русское общество стало интересоваться позднѣе. Тавъ, онъ первый изъ нашихъ писателей отвѣтилъ на нѣкоторые вопросы соціальвой жизни (отношеніе человѣка къ обществу, свобода личности, „идейное преступленіе“); онъ первый изъ русскихъ литераторовъ далъ образы героевъ-психопатовъ. Въ этомъ отношеніи онъ берется разрѣшать труднѣйшія задачи новѣйшей русской литературы (Достоевскій). Не зная философіи Гегеля, онъ самъ пришелъ въ своемъ творчествѣ къ проповѣди „примиренія“, оправданія „дѣйствительности“. Независимо отъ Шеллинга, онъ подошелъ къ пониманію его эстетики (взглядъ на поэзію). Все это указываетъ на геніальную прозорливость Пушкина. Онъ былъ „великимъ сыномъ“ не только своей родины, но и своего вѣка.

    Николай Васильевичъ Гоголь.Править

    (1809—1852 г.).
    Біографія Гоголя. Мать.

    Николай Васильевичъ Готоль родился 19-го марта 1809 г. въ достаточной малороссійской помѣщичьей семьѣ. Раннее дѣтство его протекло въ небольшомъ имѣніи отца Полтавской губерніи — Васильевкѣ, или Яновщинѣ. Отецъ будущаго писателя былъ человѣкъ добрый и сердечный, надѣленный живымъ умомъ. Онъ былъ талантливый разсказчикъ, самъ былъ не чуждъ литературныхъ занятій, — хорошій знатокъ малороссійской жизни и народной поэзіи, онъ сочинилъ нѣсколько веселыхъ бытовыхъ комедій-шутокъ[74]. Онъ вообще интересовался театральнымъ дѣломъ: былъ самъ хорошимъ актеромъ и режиссеромъ въ домашнемъ театрѣ своего сосѣда и далекаго родственника (по женѣ) — богача-магната Трощинскаго, екатерининскаго вельможи, который доживалъ свои пышные дни въ деревнѣ. Благодаря широкому гостепріимству, Трощинскій былъ постоянно окруженъ толпой сосѣдей, родственниковъ, друзей и прихлебателей. Сюда, въ деревню, угасающій вельможа занесъ привычки блестящаго двора Екатерины: постоянныя увеселенія, музыка, театръ, гулянья создали изъ его дворца мѣсто утонченныхъ развлеченій. Для захолустныхъ помѣщиковъ-сосѣдей его имѣніе было „Аѳинами“ — мѣстомъ, гдѣ развивались ихъ умственные интересы и эстетическіе вкусы. Подъ живымъ впечатлѣніемъ театральныхъ развлеченій въ этихъ „Аѳинахъ“, и отецъ Гоголя взялся за сочиненіе своихъ пьесъ изъ народной малороссійской жизни. Мать Н. В. Гоголя была женщина очень добрая — „золотого сердца“, впечатлительная до болѣзненности и очень религіозная; она сумѣла эту черту своей души рано привить и своему сыну. Такимъ образомъ, отъ отца унаслѣдовалъ онъ наклонность къ сочинительству, отъ матери — тотъ религіозный складъ міровоззрѣнія, который, съ годаии, все замѣтнѣе развивался въ немъ, покоряя всѣ другія черты его многосторонней, сложной души[75]. Весело и беззаботно текли дѣтскіе годы Гоголя въ мирной, счастливой семейной обстановкѣ. Впечатлительный и живой мальчикъ всматривался жадно въ жизнь окружавшихъ его людей — дворянъ-помѣщиковъ и крестьянъ, a также въ картины своеобразной малороссійской природы. Онъ рано полюбилъ родные малороссійскіе обычаи, пѣсни, даже пляски… Въ домѣ Трощинскаго онъ съ дѣтства полюбилъ театръ. Вѣроятно, и самый обликъ Трощинскаго заинтересовалъ его.

    Вліяніе малороссійской природы и народности. Гоголь въ дѣтствѣ. Интересъ къ старинѣ.

    И природа, и народъ, воспитавшіе Гоголя, отличаются своеобразными чертами. „Есть какая-то затаенная грусть въ малороссійской природѣ, говоритъ Н. А. Котляревскій; въ ней нѣтъ ни строгости, ни энергическаго величія природы сѣверной, ни жгучей, страстной красоты настоящаго юга; ея красота, по преимуществу, томная, мечтательная, какъ греза, безъ ясныхъ очертаній и сильнаго движенія. Народъ, живущій издавна среди этой природы, одаренъ и соотвѣтствующими чертами характера — идиллическимъ настроеніемъ души, переходящимъ иногда въ волевую слабость, грустною мечтательностью, которая всегда споритъ съ весельемъ, и живой, но не грандіозной фантазіей. Природа надѣлила малорусскій народъ, кромѣ того, особымъ даромъ — юморомъ, столь типичнымъ для всѣхъ, даже скромныхъ, представителей этой національности. Трудно опредѣлить точно, въ чемъ этотъ даръ заключается; иногда это просто комическая жилка, способность оттѣнить въ предметѣ, или въ вопросѣ его смѣшную сторону, чтобы позабавиться — такъ, для невинной потѣхи; иногда — это своеобразный взглядъ на вещи, ищущій въ насмѣшкѣ противовѣса грусти и ограждающій себя смѣхомъ отъ слишкомъ печальныхъ выводовъ и размышленій“. Ужъ въ ребенкѣ-Гоголѣ ясно казались типичныя племенныя черты малоросса: съ наклонностью отдаться иногда чувствамъ сентиментальной мечтательности, онъ соединялъ способность порою смотрѣть на жизнь съ точки зрѣнія юмориста. И сентиментальность, и юморъ свидѣтельствуютъ о томъ, что человѣкъ, надѣленный этими качествами, живетъ, обыкновенно, своей собственной жизнью, можеть среди людей жить уединенно въ „своемъ мірѣ“. Таковъ былъ Гоголь уже въ дѣтствѣ: скрытность, умѣніе маскировать свои настроенія — черты, ему тоже присущія, вытекали изъ основныхъ особенностей его души. Съ дѣтства привыкъ Гоголь интересоваться не только настоящимъ, но и прошлымъ Малороссіи; оно было полно поэзіии жизни: Малороссія имѣла свою бурную исторію, и разсказы о томъ, что было пережито родиной — съ дѣтства занимали и увлекали его. „Эхъ, старина, старина! --восклицаетъ Гоголь, что за радость, что за разгулье падетъ на сердце, когда услышишь про то, что давно-давно, и года ему и мѣсяца нѣтъ, дѣялось на свѣтѣ!“ Интересъ Гоголя къ исторіи Малороссіи отчасти объясняется тѣмъ, что предки его играли нѣкоторую роль въ ея прошломъ.

    Такимъ образомъ, воспитаніе Гоголя очень отличалось отъ того, которое получилъ Пушкинъ, — тотъ воспитывался на французскій ладъ, въ кругу интернаціональныхъ интересовъ и идей и лишь позднѣе самъ подошелъ къ народу русскому — Гоголю пришлось въ жизни поступить наоборотъ: выросши на впечатлѣніяхъ чисто-національныхъ онъ лишь потомъ пытался, отчасти подъ вліяніемъ Пушкина, войти въ кругъ общечеловѣческих идей.

    Десяти лѣтъ отъ роду Гоголь былъ отданъ въ полтавскую гимназію, a затѣмъ, черезъ два года, его отдали въ Нѣжинскій институтъ.

    Гоголь въ лицеѣ.

    Школа эта (съ 1821—1828) для талантливаго мальчика не была въ тягость; здѣсь натуры его не ломали, — онъ росъ здѣсь свободно, и долго, не выдаваясь ничѣмъ, незамѣченный никѣмъ, свободно развивалъ свои дарованія въ кругу товарищей. Науками занимался Гоголь немного, зато въ послѣдніе годы пребыванія въ лицеѣ весь свой досугъ отдавалъ литературнымъ занятіямъ, рисованью и развлеченіямъ театральнымъ[76]. Кромѣ того, интересы дома онъ перенесъ въ школу и сумѣлъ здѣсь вокругъ себя создать цѣлый кружокъ молодыхъ любителей литературы и театра. Особенно сошелся онъ съ A. C. Данилевскимъ, сосѣдомъ по имѣнію, съ Высоцкимъ и братьями Прокоповичами. Друзья Гоголя слѣдили за всѣми новинками русской литературы, завели даже свою особую библіотеку, издавали журналъ, подъ названіемъ „Звѣзда“, и устроили въ лицеѣ театръ, который привлекалъ даже жителей г. Нѣжина. Такимъ образомъ, совершенно справедливо указаніе на то, что если жизнь въ Нѣжинѣ мало дала положительныхъ знаній Гоголю, то все же содѣйствовала его общемy развитію. Какъ общество товарищей въ Царскосельскомъ лицеѣ и могло Пушкину развить его душевныя силы, создавъ среду, для этого благопріятную, такъ и для Гоголя жизнь въ кругу сочувствующей ему молод помогла расширить его кругозоръ, развить и углубить его поэтическіе и вообще художественные интересы. Если онъ мало учился, зато онъ много читалъ. Кромѣ того, найдя въ товарищахъ „публику“, которая съ удовольствіемъ поощряла его остроумные выходки, онъ далъ теперь полную свободу своей наблюдательности и своему прирожденному юмору. Въ его уцѣлѣвшихъ школьныхъ опытахъ-сатирахъ и памфлетахъ — сохранились слѣды его критическаго, лукаво-смѣшливаго отношенія и къ лицейскому начальству, и къ жителямъ города Нѣжина, и къ хохламъ-мужикамъ, чѣмъ-нибудь привлекавшимъ его глазъ.

    Меланхолія Гоголя и ея причины. "Исканія правды". Гоголь -- "загадочная натура".

    Но уже на школьной скамьѣ зналъ Гоголь и томительвыя, тоскливыя настроенія той грусти, которая навсегда сдѣлалась спутникомъ этого, самаго веселаго, русскаго писателя. Источникъ этой юношеской грусти скрывался въ томъ серьезномъ отношеніи къ труднымъ вопросамъ жизни, которые уже съ юношескихъ лѣтъ стали волновать его душу. Живой, веселый и насмѣшливый въ кругу друзей, — Гоголь наединѣ съ собою дѣлался инымъ. Въ раннихъ его письмахъ, писанныхъ изъ лицея, обрисовывается онъ, какъ „искатель правды“, какъ моралистъ, съ строгимъ взглядомъ на жизнь. Эти полудѣтскія, полуюношескія „исканія правды“ выражены въ его письмахъ такимъ дѣланнымъ, неестественнымъ стилемъ, что можно усумниться, дѣйствительно ли эти вопросы серьезно мучили сердце юноши, не были ли однимъ только кокетничаньемъ съ самимъ собой и съ высокими чувствами… Но такое „исканіе правды“ не угасало y Гоголя съ годами, — напротивъ, все глубже вростало въ его душу. Это обстоятельство заставляетъ серьезно относиться къ его дѣтскимъ „тревогамъ“, признать ихъ искренность и серьезность. Незадолго до окончанія курса въ лицеѣ писалъ онъ своей матери письмо въ которомъ представляетъ себя „загадочной натурой“, говоритъ о томъ, сколько горя онъ вынесъ въ жизни, какъ хорошо знаетъ онъ оборотную сторону жизни. Все это было преувеличеніемъ, такъ какъ дѣйствительнаго горя Гоголь въ тѣ годы еще не зналъ, но онъ въ своемъ сердцѣ, очевидно, выстрадалъ много воображаемаго горя, — и это свидѣтельствуетъ о необыкновенной сложности и, дѣйствительно, загадочности его сердца. Онъ сумѣлъ отъ людей скрыть трагедію своей души и лишь передъ самимъ собою, да передъ матерью старался представить эту трагедію мучительнѣе и выразительнѣе. „Преувеличивать Гоголь любилъ и позднѣе: ему всегда казалось, что жизнь на него смотритъ гораздо болѣе страшными глазами, чѣмъ это было на самомъ дѣлѣ; но эти раннія жалобы на одиночество, на неловкое, трудное, страдательное положеніе среди людей — показатели, хотя и неопредѣленнаго, но всетаки весьма вдумчиваго отношенія юноши къ тому, мимо чего мы, обыкновенно, въ юности проходимъ, то есть къ общему смыслу жизни, который для большинства теряется за раздробленными впечатлѣніями отдѣльныхъ минутъ и частныхъ будничныхъ столкновеній“ (Котляревскій).

    "Честолюбіе" Гоголя. Мечты о "служеніи родинѣ".

    Уже на школьной скамьѣ Гоголь развилъ въ себѣ чувство честолюбія. Онъ понялъ очень скоро, что головой стоить выше своихъ товарищей; привычка высмѣивать чужія слабости могла только содѣйствовать развитію въ немъ этого самомнѣнія. Все это сказалось очень курьезно въ тѣхъ поученіяхъ, которыя онъ въ своихъ письмахъ расточалъ своей матери; это выразилось и въ тѣхъ тщеславныхъ мысляхъ, что онъ, особенное существо, имѣетъ какую-то особую миссію — служить великую службу отечеству[77]. Это самомнѣніе Гоголя, съ другой стороны, унижало, въ его глазахъ, всѣхъ окружавшихъ его. „Какъ тяжело быть зарыту вмѣстѣ съ созданіями низкой неизвѣстности въ безмолвіе мертвое!“ — писалъ онъ другу. Ты знаешь всѣхъ нашихъ существователей, — всѣхъ, населившихъ Нѣжинъ! — восклицаетъ онъ далѣе. — Они задавили корою своей земности, ничтожнаго самодовольствія, высокое назначеніе человѣка. И между этими сyществователями я долженъ пресмыкаться! Изъ нихъ не исключаются и дорогіе наставники наши!» Если въ этихъ словахъ и высказывается недовольство пошлостью жизни, то это недовольство слишкомъ замѣтно переходитъ въ самомнѣніе… Не подозрѣвая, въ чемъ будетъ заключаться его настоящее дѣло служенія родинѣ, онъ съ увѣренностью говоритъ о томъ, что совершитъ «трудъ важный, благородный, на пользу отечества, для счастья гражданъ, для блага жизни подобныхъ»… «И дотолѣ нерѣшительный, неувѣренный въ себѣ, продолжаетъ онъ, я вспыхиваю огнемъ гордаго самосознанія — чрезъ годъ вступаю я въ службу государственную!» Онъ не мечталъ совсѣмь о карьерѣ писателя, — ему казалось, что чиновничество тамъ, въ Петербургѣ, — поприще, на которомъ легко сразу облагодѣтельствовать отечество. Если мы припомнимъ, что это время было эпохой крайней централизаціи власти, — мы поймемъ, почему Петербургъ провинціаламъ той поры казался мѣстомъ, откуда можно управлять всей Россіей[78]. Быть можетъ, эти мечты выдвинуться на служебномъ поприщѣ нашли для своего развитія благопріятную почву въ дѣтскихъ впечатлѣніяхъ отъ величественнаго образа Трошинскаго.

    «Уже ставлю мысленно себя въ Петербургѣ, — мечталъ въ одномъ письмѣ Гоголь, — въ той веселой комнаткѣ, окнами на Неву, такъ какъ я всегда думалъ найти себѣ такое мѣсто. Не знаю, сбудутся ли мои предположенія, буду ли я точно жить въ этакомъ райскомъ мѣстѣ, или неумолимое веретено судьбы зашвырнетъ меня съ толпою самодовольной черни (мысль ужасная!) въ самую глушь ничтожности, отведетъ мнѣ черную квартиру неизвѣстности въ мірѣ!»

    Лицейскія сочиненія Гоголя. "Ганцъ Кюхельгартенъ". Автобіографическое значеніе.

    Изъ произведеній Гоголя, написанныхъ имъ во время пребыванія въ лицеѣ, сохранились немногія — большинство извѣстно лишь по названію. Кромѣ мелкихъ сатирическихъ произведеній, осмѣивающихъ товарищей, учителей, или жителей Нѣжина («Нѣчто о Нѣжинѣ, или дуракамъ законъ не писанъ»), къ этому юношескому періоду его творчества относятся произведееія болѣе крупныя, отразившія характерныя черты его юношескихъ настроевій. Изъ этихъ произведеній мы узнаемъ, что, въ бытность свою въ лицеѣ, Гоголь находился подъ вліяніемъ Жуковскаго и Марлинскаго, — т. е. отдалъ дань всѣмъ видамъ русскаго романтизма. Къ произведеніямъ въ духѣ Жуковскаго относится его большая идиллія «Ганцъ Кюхельгартенъ», — которую онъ самъ цѣнилъ такъ высоко, что счелъ возможнымъ отдать въ печать. Этому произведенію біографы Гоголя съ полнымъ правомъ придаютъ автобіографическое значеніе, въ героѣ ея, «прекраснодушномъ юношѣ», усматривая отраженіе настроеній юноши-Гоголя, тоскующаго въ тѣсныхъ рамкахъ семьи и жизни уѣзднаго города. Къ романтической группѣ произведеній относится несохравившаяся трагедія «Разбойники», вѣроятно, подражаніе драмѣ Шиллера, историческая повѣсть, въ духѣ произведеній Марлинскаго — «Братья Твердиславичи», романъ «Гетманъ» — произведеніе, отличающееся фантастичностью, патетическимъ стилемъ и романтическими эффектами. Сюда же должны быть отнесены и отрывки повѣсти изъ народной жизни: «Страшный кабанъ». Это произведеніе, развивающее фантастическое народное преданіе, напомиваетъ собою, по типу своему, многія повѣсти, вошедшія впослѣдствіи въ составъ «Вечеровъ на хуторѣ близъ Диканьки».

    Гоголь-романтикъ.

    Всѣ перечисленныя произведенія и нѣкоторые мелкіе безымянные отрывки доказываютъ, насколько сильно былъ Гоголь захваченъ романтизмомъ: всѣ виды этого направленія[79] его захватили, — зналъ онъ и идеалистическія настроенія «прекрасгой души», увлекался онъ, подобно многимъ романтикамъ (напр. Марлинскому), и образами крупныхъ героевъ, превышающихъ своей душой размѣры обыкновеннаго человѣка («Разбойники», «Гетманъ»). Наконецъ, слѣдуя романтикамъ, съ наслажденіемъ почерпалъ онъ сюжеты для своихъ произведеній изъ исторіи и области народныхъ преданій, особенно суевѣрныхъ разсказовъ, извлекая оттуда фантастическое, сверхъестественное…

    Гоголь въ Петербургѣ. Первыя разочарованія. Поѣздка Гоголя за границу.

    Въ 1828 году Гоголь пріѣхалъ въ «завѣтный» Петербургь, куда его такъ тянуло съ дѣтства. "Здѣсь дѣйствительность сразу рядомъ тяжкихъ ударовъ умѣряетъ горячій пылъ его юношескихъ мечтаній: «вмѣсто квартиры съ окнами на Неву, какъ мечталъ Гоголь, приходится довольствоваться скромнымъ помѣщеніенъ въ верхнемъ этажѣ густонаселеннаго дома въ одной изъ весьма прозаическихъ улицъ» (Шенрокъ). Дороговизна столичной жизни его ошеломила; рекомендательныя письма Трощинскаго не принесли ему той пользы, на которую разсчитывали онъ и его мать. Ювошѣ, избалованному довольствомъ домашней жизни и лаской нѣжно-любящей матери, пришлось узнать лишенія: всю зиму принужденъ онъ былъ «отхватать» въ лѣтней шинели и отказать себѣ въ удовольствіи посѣщать театръ. Его, наивнаго провинціала, поразилъ холодъ и эгоизмъ столичныхъ обывателей[80]. «Скажу вамъ, — пишетъ онъ матери, — что Петербургъ мнѣ показался вовсе не такимъ, какъ я думалъ. Я его воображалъ гораздо красивѣе, великолѣпнѣе, и слухи, которые распускали другіе о немъ, также лживы. Жить здѣсь несравненно дороже, нежели думали. Это заставляетъ меня жить, какъ въ пустынѣ: я принужденъ отказаться отъ лучшаго своего удовольствія — видѣть театръ». Не понравились ему и люди петербургскіе: они не имѣли ничего типическаго[81]; иностранцы, живущіе здѣсь, слишкомъ обрусѣли, — русскіе «объиностранились». «Тишина (въ Петербургѣ), — разсказываетъ онъ, — необыкновенная, никакой духъ не блеститъ въ народѣ, — все служащіе, да должностные; всѣ толкуютъ о своихъ департаментахъ, да коллегіяхъ, — все погрязло въ трудахъ, въ которыхъ безплодно издерживается жизнь ихъ». Очевидно, и чиновничья карьера, въ глазахъ Гоголя, потеряла теперь весь ореолъ «великаго служенія родинѣ» и обратилась въ «безплодное», сѣрое существованіе. Это было новое разочарованіе для молодого энтузіаста. Съ лихорадочной поспѣшностью ищетъ онъ себѣ новаго поприща дѣятельности, и ненадолго останавливается на мысли поступить въ актеры. Онъ даже рискнулъ подвергнуться испытанію, «но его чтеніе, выразительное, совершенно естественное и чуждое всякой ложной аффектаціи, произвело неблагопріятное впечатлѣніе на тогдашнихъ театральныхъ аристарховъ. Гоголь зaмѣтилъ это самъ, и послѣ испытанія не явился за отвѣтомъ (Шенрокъ). Затѣмъ онъ рѣшился испробовать счастья на поприщѣ литературномъ и выпустилъ на свой счетъ въ свѣтъ свою идиллію „Ганцъ Кюхельгартенъ“, скрывъ свою фамилію подъ псевдонимомъ „В. Алова“[82]. Произведеніе было встрѣчено критикой очень враждебно, и юный авторъ уничтожилъ свое первое „дѣтище“, отобравъ изъ магазиновъ нераспроданные экземпляры. И напечатаніе этой слабой поэмы, и сожженіе ея, — все очень характерно для пониманія Гоголя: съ этой стороны, видно и самомнѣніе его, выразившееся въ переоцѣнкѣ своего таланта, — съ другой стороны, болѣзненное самолюбіе, не терпящее осужденія. Онъ надѣялся, что „Ганцъ Кюхельгартенъ“ сразу выдвинетъ его въ ряды замѣтныхъ писателей, — этому произведенію онъ, очевидно, придавалъ очень большое значеніе. Понятно поэтому, что неудача „Ганса“ сильно потрясла его; онъ даже внезапно рѣшился покинуть Россію и уѣхать за границу. Это рѣшеніе было такъ неожиданно для него самого и его родственниковъ, что впослѣдствіи, затрудняясь самъ дать себѣ ясный отчетъ въ своемъ поступкѣ, онъ рѣшился даже оправдать его вымышленными фактами. Впрочемъ, въ томъ характерномъ письмѣ къ матери, въ которомъ онъ объяснилъ ей свое бѣгство изъ Россіи необходимостью спасти себя отъ какой-то безнадежной любви, слышатся искреннія страданія юнаго безпокойнаго сердца, все еще не примиряющагося съ мелочной, прозаическою жизнью обыкновевныхъ „существователей“. Неудачи своихъ первыхъ шаговъ на житейскомъ поприщѣ религіозный юноша объясняетъ даже проявленіемъ мудрой воли Божьей. „Я чувствую налегшую на меня справедливымъ наказаніемъ тяжкую десницу Всемогущаго!“ — писалъ онъ матери. Волей Бога объяснялъ онъ и свою неожиданную поѣздку на чужбину: „Онъ указалъ мнѣ путь въ зеемлю чуждую, чтобы я тамъ воспиталъ свои страсти въ тишинѣ, въ уединеніи, въ шумѣ вѣчнаго труда и дѣятельности, чтобы я самъ по нѣсколькимъ ступенямъ поднялся на высшую, откуда бы былъ въ состояніи разсѣевать благо и работать на пользу міра“. Онъ опять повторяетъ, что не хочетъ „пресмыкаться“ въ жизни. Онъ утѣшаетъ свою мать, говоритъ, что ему нужно „передѣлать себя“, переродиться, оживиться новою жизнью, „расцвѣсть силою души въ вѣчномъ трудѣ и дѣятельности“, чтобы найти не личное счастье, a возможность посвятить свою жизнь для счастья и блага себѣ подобныхъ». Мы видѣли уже, что съ этими же «мечтами» носился Гоголь еще въ бытность свою въ Нѣжинѣ.

    Гоголь заграницей. Идеалы древней Руси и міросозерцаніе Гоголя.

    Гоголь заграницей выжилъ только мѣсяцъ, — онъ соскучился по родинѣ, изъ которой бѣжалъ, да и тоска попрежнему его мучила здѣсь: его юную душу попрежнему мучилъ разладъ. Въ письмѣ изъ-заграницы онъ пространно исповѣдуется передъ матерью. Онъ сѣтуетъ, что Богъ, "создавъ такое единственное, или, по крайней мѣрѣ, рѣдкое въ мірѣ сердце, какъ его, создавъ такую душу, пламенѣющую жаркою любовью ко всему высокому и прекрасному, облекъ ее въ такую грубую оболочку. Это бореніе тѣла и духа, такъ мучительно выразившееся въ юной душѣ Гоголя, — было главнымъ содержаніемъ духовной жизни древней Руси; многихъ оно вело тогда къ аскетизму, подвижничеству, отреченію отъ земли. Это роковое наслѣдство досталось въ удѣлъ Гоголю. Юношей, еще мало вѣдающимъ жизнь, онъ узналъ уже тѣ духовныя страданія, которыми жили и питали свою душу подвижники древией Руси. Подобно имъ, Гоголь-юноша больше всего интересуется своей душой, копается въ ней, бичуетъ себя за ея недостатки. Онъ спрашиваетъ Бога, зачѣмъ Онъ допустилъ въ его душѣ такую страшную смѣсь противорѣчій, упрямства, дерзкой самонадѣянности и самаго униженнаго смиренія…

    Гоголь на службѣ. "Вечера на хуторѣ близъ Диканьки".

    Душевная борьба помѣшала ему заинтересоваться заграничной жизнью, и потому никакихъ особыхъ впечатлѣній его поѣздка ему не принесла. Вернувшись въ Петербургъ въ первыхъ мѣсяцахъ 1830 года, онъ поступилъ на службу въ департаментъ удѣловъ. Эта казенная служба слишкомъ отличалась отъ того «служенія» родинѣ, о которомъ мечталъ Гоголь, — естественно, что онъ не чувствовалъ себя удовлетвореннымъ. Даже жалованья чиновничьяго ему не хватало на существованіе. Приходилось давать частные уроки, заниматься гувернерствомъ и заказной литературной работой. Въ поискахъ средствъ къ существованію, Гоголь остановился на счастливой мысли пустить въ литературный оборотъ свои знанія малороссійской жизни. Онъ замѣтилъ, что петербургская читающая публика, подъ вліяніемъ господствующихъ въ тогдашней литературѣ романтическихъ вкусовъ, обнаружила интересъ къ знакомству съ жизнью различныхъ народовъ («couleur locale»), — она узнала кавказскихъ горцевъ по Марлинскому, Пушкину и Лермонтову, крымскихъ татаръ и бессарабскихъ цыганъ — по Пушкину. Немного познакомилась она съ Малороссіей по произведенію Пушкина: «Полтава». Гоголю суждено было полнѣе и глубже ознакомить ее съ поэтической стороной жизни Украйны. Въ поискахъ «хлѣба», принялся онъ за сочиненіе своихъ «Вечеровъ на хуторѣ близъ Диканьки» — и, неожиданно для себя, завоевалъ этими веселыми поэтическими разсказами не только «хлѣбъ», но и «славу»… Этимъ разсказамъ онъ никогда не придавалъ большого значенія, такъ какъ его мучительная душевная борьба въ нихъ не отразилась, — ему дороже былъ его неудачный «Гансъ Кюхельгартенъ» — произведеніе, въ которое онъ вложилъ всю свою душу.

    Работа Гоголя надъ повѣстями.

    Впрочемъ, если онъ самъ мало интересовался своими бытовыми разсказами, онъ писалъ ихъ очень добросовѣстно: онъ не довольствовался своими знаніями Малороссіи, своей богатой фантазіей, — для своихъ разсказовъ онъ старательно собиралъ факты и матеріалы; мать его, друзья и знакомые, оставшіеся на родинѣ, доставляли ему въ столицу свѣдѣнія, пополняющія его знанія малороссійской жизни[83]. Эти матеріалы, дѣйствительно, сослужили Гоголю большую службу, — они придали его веселымъ разсказамъ ту этнографическую полноту и содержательность, которыя отмѣчены были сразу русской крвтикой.

    Гоголь въ апогеѣ славы. Вліяніе Пушкина на а) литературное развитіе Гоголя;

    Высокую художественность гоголевскихъ разсказовъ оцѣнили выдающіеся русскіе писатели того времени: Жуковскій, Пушкинъ, Плетневъ, Дельвигь. Они сблизились съ нимъ и ввели его въ кругъ тогдашнихъ русскихъ литераторовъ. Попалъ Гоголь и въ салонъ фрейлины Смирновой, гдѣ собирались лучшіе русскіе умы того времени и выдающіеся иностранные дипломаты. Пушкинъ былъ душой этого салона. Подружился онъ съ Віельгорскими. Въ 1832 году Гоголь ѣздилъ на родину и по дорогѣ остановился въ Москвѣ; здѣсь онъ сошелся съ Погодинымъ, Шевыревымъ, семьей Аксаковыхъ. «Послѣ долгихъ неудачъ Гоголь вдругъ испыталъ какое-то фантастическое, волшебное счастье: онъ сразу почувствовалъ себя перенесеннымъ въ высшія сферы литературнаго міра (Шенрокъ). Несомнѣнно, подъ впечатлѣніемъ удачи, Гоголь забылъ надолго свои душевныя страданія, къ тому же онъ всецѣло подпалъ подъ вліяніе Пушкина[84], который съ любовью занялся литературнымъ и умственнымъ развитіемъ талантливаго „самородка“. Онъ указывалъ Гоголю, что надо прочесть, объяснялъ Гоголю характерныя черты его таланта и рѣшительно повелъ его на путь художественнаго реализма. „Изображеніе отрицательныхъ сторонъ русской дѣйствительности“ — вотъ дорога, которую указалъ Гоголю Пушкинъ.

    b) философское; с) политическое. Блестящій періодъ творчества Гоголя.

    Въ уравновѣшенной душѣ нашего великаго поэта не было мѣста для той борьбы, которая мучила Гоголя: мы видѣли, что Пушкинъ сумѣлъ и въ жвзни, и въ творчествѣ примирить плоть и духъ. Неизвѣстно, открывалъ ли Гоголь передъ Пушкинымъ тайники своей души но, несомнѣнно, если бы онъ это и сдѣлалъ, онъ не встрѣтилъ бы сочувствія себѣ со стороны „пѣвца земли“. Вѣроятно, оказалъ вліяніе Пушкинъ и на политическое міровоззрѣніе Гоголя. „Націоналистъ“ по убѣжденіяяъ, вѣрящій въ Россію и примирившійся съ русской дѣйствительносгью, Пушкинъ такіе же взгляды привилъ Гоголю. Сдѣлать это тѣмъ болѣе было легко, что Гоголь самъ шелъ къ такому міросозерцанію. И вотъ, взгляды „оффиціальной народности“, отчасти „славянофильство“ были прочно усвоены Гоголемъ. Вѣра въ незыблемость „православія, самодержавія и народности“ вошла въ его міросозерцаніе. Впрочемъ, подобно Пушкину, онъ не примкнулъ цѣликомъ ни къ правительству, ни къ славянофиламъ, не сдѣлался пропагандистомъ ихъ взглядовъ, по крайней мѣрѣ, въ первый періодъ своей жизни. Нѣсколько въ сторонѣ остался Гоголь отъ философскихъ и политическихъ настроеній эпохи. Подъ вліяніемъ своихъ новыхъ петербургскихъ друзей-писателей, онъ съ головой окунулся въ литературную жвзнь; онъ сталъ теперь серьезнѣе смотрѣть на занятія литературой; издавъ свои „Вечера“ въ свѣтъ въ 1831 году, подъ псевдонимомъ „Рудаго Панька“, онъ въ 1832 году, по совѣту Пушкина, берется за сочиненіе большой бытовой комедіи изъ русской жизни. Кромѣ того, старательно изучаетъ русскую литературу, старается выяснить себѣ сущность и цѣли искусства, занимается исторіей[85]… Вообще семь лѣтъ (1829—1836), проведенные имъ въ Петербургѣ въ обществѣ Пушкина, были блестящей порой его жизни и творчества: въ этотъ періодъ времени развернулся его таланть, — онъ написалъ „Вечера на хуторѣ“, въ 1835 году „Арабески“, „Миргородъ“ (въ этотъ сборникъ вошла и повѣсть „Тарасъ Бульба“), „Повѣсть о томъ, какъ поссорился Иванъ Ивановичъ съ Иваномъ Никифоровичемъ“, „Старосвѣтскіе помѣщики“, „Записки сумасшедшаго“, „Женитьбу“, „Ревизора“ (написанъ въ 1835 г., поставленъ на сцену 19 апрѣля 1836 г.), задумалъ и началъ „Мертвыя души“, критическія и теоретическія статьи о русской литературѣ и искусствѣ, — словомъ, сказалъ почти все, что онъ имѣлъ сказать, и затѣмъ только передѣлывалъ передумывалъ и дополнялъ сказанное или задуманное раньше» (Котляревскій). Его творческій геній роковымъ образомъ померкъ со смертью Пушкина.

    Гоголъ-профессоръ. "Ревзоръ". Отношеніе Гоголя къ своему произведенію.

    Въ эти семь лѣтъ многое перемѣнилось въ жизни Гоголя, — онъ изъ чиновника сдѣлался педагогомъ — преподавателемъ исторіи въ Патріотическомъ институтѣ, потомъ даже профессоромъ всеобщей исторіи въ С.-Петербургскомъ уннверситетѣ. Этотъ выборъ карьеры оказался очень неудачнымъ, — къ отвѣтственнымъ обязанностямъ профессора Гоголь былъ не подготовленъ, одного таланта и блестящаго воображенія было мало тамъ, гдѣ не было знанія, — немудрено поэтому, что годъ его профессорства былъ очень ему тяжелъ. Эта новая неудача была большимъ ударомъ для впечатлительнаго самолюбія писателя. Но она имѣла и хорошіе результаты, — она приковала Гоголя къ литературѣ. Онъ испробовалъ нѣсколько путей, вездѣ терпѣлъ неудачи: оставался одинъ — писательство. Но любопытно, что не своими литературными успѣхами недоволенъ былъ онъ: друзья-писатели, петербургскіе и московскіе, носили его на рукахъ; публика читала нарасхватъ его произведенія; критика русская, вообще недоброжелательная, тоже заинтересовалась новымъ свѣтиломъ, — но Гоголю всего этого было мало. Судя по его письмамъ, онъ все еще мечталъ о какомъ-то «большомъ дѣлѣ»[86]. Пушкинъ указывалъ ему, что это «большое дѣло» можно было сдѣлать литературой, что обличеніе недостатковъ родной русской жизни — тоже дѣло немаловажное, но, должно быть, ему не удалось разубѣдить Гоголя. Вотъ почему и «Ревизоръ»[87], имѣвшій большой успѣхъ и въ то же время вызвавшій озлобленіе въ широкихъ кругахъ русской публики, принесъ Гоголю больше горя, чѣмъ радости. Произошло это потому, что «на сцену Гоголь смотрѣлъ не какъ авторъ заурядной театральной пьесы, котораго полное торжество заключается въ радушномъ пріемѣ и рукоплесканіяхъ публики, но съ затаеннымъ страхомъ и глубокою скорбью за судьбу своего созданія, въ которое онъ положилъ свою душу, свои лучшія, благороднѣйшія стремленія» (Шенрокъ). Театръ ломился, когда давали «Ревизора», но многіе осуждали пьесу за дерзкую критику русской жизни. Гоголь былъ пораженъ тѣмъ, какое впечатлѣніе произвела на русское общество его пьеса: «Господи Боже! — жаловался онъ. — Ну, если бы одинъ, два ругали, ну, и Богъ съ ними, a то всѣ, всѣ!» Измученный и потрясенный своей «неудачей», Гоголь уѣзжаетъ за границу, чтобы тамъ отдохнуть и успокоиться. Онъ убѣдился теперь, что та публика, которой онъ съ юности рвался «служить», не понимала его, относилась къ нему враждебно… Къ тому же, и самъ Гоголь разочаровался въ той пьесѣ, которая недостаточно ясно выразила его основную мечту, — онъ хотѣлъ «проповѣдывать», «морализировать», когда писалъ своего «Ревизора», a оказался «обличителемъ». Произошло это потому, что "великій художникъ, — воспитанникъ Пушкина, побѣдилъ въ Гоголѣ «моралиста». Увлеченный сюжетомъ «Ревизора», сюжетомъ, который былъ ему подаренъ Пушкинымъ, Гоголь предоставилъ свободу своему юмору, — и, въ результатѣ, получилась сатира, поражавшая въ сердце всю тогдашнюю русскую дѣйствительность, съ ея централизаціей, съ ея чиновничествомъ и произволомъ[88]. Гоголь не мѣтилъ такъ глубоко, — онъ ничего не имѣлъ противъ строя тогдашней русской жизни, — онъ хотѣлъ лишь изобличить пороки отдѣльныхъ лицъ, которыя своими личными недостатками вносили дисгармонію въ систему, вообще превосходную, не нуждающуюся въ реформахъ. Говоря словами Капниста онъ стоялъ на той точкѣ зрѣнія, которая утверждала, что «законы святы, да исполнители — лихіе супостаты», что вся бѣда не въ порядкахъ, a въ душевныхъ качествахъ отдѣльныхъ людей. Эта точка зрѣнія на русскую жизнь проводилась и Карамзипымъ, и Жуковскимъ, и отчасти Пушкинымъ… Жандармъ, появляющійся въ концѣ комедіи съ извѣстіемъ, что настоящій ревизоръ пріѣхалъ и зоветъ къ отвѣту порочныхъ чиновниковъ, игралъ въ глазахъ Гоголя слишкомъ большую роль, — онъ оправдывалъ строй русской жизни, указывалъ, что порокъ наказывается и въ Россіи. Но эта мораль пьесы оказалась слишкомъ блѣдна, — ея никто не замѣтилъ, ея не поняли, — и это было больно Гоголю.

    Объясненіе Гоголемъ смысла пьесы. Значеніе смѣха.

    Въ развязкѣ «Ревизора» онъ самъ объяснилъ истинный смыслъ своей комедіи. Въ уста «перваго комическаго актера» вложилъ онъ свои мысли, свои взгляды. "Нѣтъ такого города на Руси, говорилъ Гоголь его устами, гдѣ бы всѣ чиновники были порочны. Слѣдовательно, не надо буквально понимать всего изображеннаго, не надо угадывать живыхъ людей въ изображенныхъ герояхъ. Авторъ изобразилъ «душевный городъ» — т. е. человѣческую душу вообще, и всѣ «чиновники», и жители этого города — это олицетворенія пороковъ, съ которыми долженъ бороться человѣкъ, — иначе ждетъ человѣка страшная кара. «Будто не знаете, кто это ревизоръ? Что прикидываться? Ревизоръ этотъ — наша проснувшаяся совѣсть, которая заставитъ насъ вдругъ и разомъ взглянуть во всѣ глаза на самихъ себя. Передъ этимъ ревизоромъ ничто не укроется, потому что по Именному Высшему повелѣнію онъ посланъ». Совѣсть — «настоящій ревизоръ» — "Хлестаковъ — вѣтреная свѣтская совѣсть, продажная, обманчивая совѣсть; Хлестакова подкупятъ какъ разъ наши же, обитающія въ душѣ нашея, страсти… Не съ Хлестаковымъ, но съ настоящимъ ревизоромъ оглянемъ себя! Клянусь, душевный городъ нашъ стòитъ того, чтобы подумать о немъ, какъ думаетъ добрый государь о своемъ государствѣ. Благородно и строго, какъ онъ изгоняетъ изъ земли своей лихоимцевъ, изгонимъ нашихъ душевныхъ лихоимцевъ! Есть средство, есть бичъ, которымъ можно выгнать ихъ. Смѣхомъ, мои благородные соотечественники! Смѣхомъ, котораго такъ боятся всѣ низкія наши страсти! Смѣхомъ, который созданъ на то, чтобы смѣяться надъ всѣмъ, что позоритъ истинную красоту человѣка. Возвратимъ смѣху его настоящее значеніе! Отнимемъ его y тѣхъ, которые обратили его въ легкомысленное свѣтское кощунство надъ всѣмъ, не разбирая ни хорошаго, ни дурного!.. Не возмутимся духомъ, если бы какой-нибудь разсердившійся городничій, или, справедливѣе, самъ нечистый духъ, шепнулъ его устами: «что смѣетесь? надъ собой смѣетесь!»[89] Гордо скажемъ ему: «Да, надъ собой смѣемся, потому что слышимъ приказанье Высшее быть лучшими другихъ!.. Не пустой я какой-нибудь скоморохъ, созданный для потѣхи пустыхъ людей, но честный чиновникъ великаго Божьяго государства, и возбудилъ въ васъ смѣхъ, — не тотъ безпутный, которымъ пересмѣхаютъ въ свѣтѣ человѣкъ человѣка, который рождается отъ бездѣльной пустоты празднаго времени, но смѣхъ, родившійся отъ любви къ человѣку. Дружно докажемъ всему свѣту, что въ Русской землѣ все, что ни есть, отъ мала до велика, стремится служить Тому же, Кому всѣ должны служить на землѣ, — несется туда, кверху, къ Верховной вѣчной красотѣ».

    Понятно, какъ оскорбительно было Гоголю сознать, что никто въ авторѣ «Ревизора» не увидѣлъ «честнаго чиновника великаго Божьяго государства» — проповѣдника добра, — a усмотрѣли или скомороха-шута, потѣшника толпы, или либерала-обличителя, или просто суроваго и несправедливаго судью-самозванца. Онъ убѣдился, что его опять не поняли читатели, и онъ сталъ защищать себя отъ многочисленныхъ и разнообразныхъ обвиненій, — особенно, отъ обвиненій въ томъ, что хотѣлъ унизить Россію[90]. «Если бы это была правда, — писалъ онъ Прокоповичу, — то хуже („Ревизора“) на Руси мнѣ никто не могъ нагадить. Но, слава Богу, это — ложь… Мнѣ страшно вспомнить обо всѣхъ моихъ мараньяхъ. Они въ родѣ грозныхъ обвинителей являются глазамъ моимъ. Забвенья, долгаго забвенья проситъ душа. И если бы появилась такая моль, которая съѣла бы всѣ экземпляры „Ревизора“, a съ ними „Арабески“, „Вечера“ и всю прочую чепуху, и обо мнѣ въ теченіе долгаго времени ни печаталъ, ни изустно не произносилъ никто ни слова, я бы благодарилъ судьбу». Онъ охладѣлъ къ «Ревизору», какъ прежде къ «Гансу Кюхельгартену», и успокоенія искалъ, какъ и раньше, въ заграничномъ путешествіи.

    «Пророку нѣтъ славы въ отчизнѣ» — писалъ онъ Погодину незадолго до отъѣзда, выражая въ этихъ словахъ все свое самомнѣніе и презрѣніе къ русской «черни». Но его все не оставляла мысль, что онъ совершитъ нѣчто великое: называя всѣ свои сочиненія (въ томъ числѣ и «Ревизора») «ученическими», онъ восклицалъ: «пора, пора, наконецъ, заняться дѣломъ!».

    Гоголь заграницей.

    Гоголь заграницей, въ періодъ 1836—1841 гг. — "большая загадка, которую, вѣроятно, не разъяснятъ никакіе біографическіе матеріалы и даже личвыя признанія поэта. Въ этой сложной душѣ, полно противорѣчій, совершалось за этотъ періодъ времени то таинственное бореніе, которое художника, въ концѣ концовъ, обратило въ моралиста и богослова, и въ юмористѣ-бытописателѣ заставило вновь проснуться съ подновленной силой старое романтическое міросозерцаніе. Это было бореніе сначала очень радостное, полное вдохновеннаго восторга, a въ концѣ совсѣмъ болѣзненное, истомившее художника и физически, и нравственно (Котляревскій).

    Заграницей онъ искалъ только впечатлѣній эстетическихъ, — онъ холодно относился къ западно-европейской культурѣ, къ современной жизни Европы, даже къ исторической старинѣ, — чаще всего оставался онъ одинъ съ глазу на глазъ, со своей душой, мятежной и жаждущей. Къ Германіи, Швейцаріи и Парижу отнесся онъ равнодушно; только Италія нравилась ему. Она успокаивала его больные нервы; свѣтомъ, тепломъ и красотой ласкала его больгое сердце. «Кто былъ въ Италіи, тотъ скажи „прощай“ другимъ землямъ», — писалъ Гоголь друзьямъ, — кто былъ на небѣ, тотъ не захочетъ на землю. Европа, въ сравненіи съ Италіей, все равно, что день пасмурный въ сравненіи съ днемъ солнечнымъ". «Душенька моя! моя красавица Италія! — восклицалъ онъ, — никто въ мірѣ ея не отниметъ y меня! Я родился здѣсь… Россія, Петербургъ, снѣга, подлецы, департаментъ, каѳедра, театръ, — все это мнѣ снилось… О, если бы вы взглянули только на это ослѣпляющее небо, все тонущее въ сіяніи! Все прекрасно подъ этимъ небомъ». Особенно увлекался Гоголь Римомъ: «Здѣсь только тревоги не властны и не касаются души, — писалъ онъ…-- Кромѣ Рима, нѣтъ Рима на свѣтѣ, — хотѣлъ было сказать — счастья и радости, да Римъ больше, чѣмъ счастье и радость!».

    Жизнь въ Римѣ.

    Въ Римѣ Гоголь жилъ въ обществѣ молодыхъ русскихъ художниковъ — слѣдовательно, въ кругу утонченныхъ эстетическихъ удовольствій. Особенно сблизился онъ съ извѣстнымъ энтузіастомъ-художникомъ Ивановымъ, который всю свою жизнь отдалъ созданію одной картины: «Явленіе Христа народу» (находится въ Москвѣ въ Третьяковской галереѣ). Религіозное мстическое настроеніе Иванова было сродни Гоголю, высокое пониманіе миссіи художника тоже связывало обоихъ. Понятна изъ этого ихъ дружба, взаимное вліяніе ихъ и углубленіе въ душѣ обоихъ религіознаго мистицизма.

    Къ этой порѣ пребыванія Гоголя въ Италіи относится увлеченіе Гоголя католицизмомъ. Гоголь, какъ художникъ, былъ побѣжденъ красотою католической службы, великолѣпіемъ храмовъ, набожностью вѣрующихъ и ликовъ. «Только въ одномъ Римѣ молятся, — говорилъ онъ, — a въ другихъ мѣстахъ показываютъ только видъ, что молятся». Русскіе аристократы, друзья Гоголя, измѣнившіе православію ради католичества, прилагали усилія, чтобы и Гоголя заставить сдѣлать то же; для этого было организовано постепенное систематическое склоненіе великаго писателя въ католицизмъ. Онъ это замѣчалъ, но этому не противился, — говорилъ даже, что «позволяетъ втирать въ себя нѣсколько хорошихъ мыслей». Впрочемъ, если Гоголь отъ православія и не уклонился, то, несомнѣнно, охотно слушалъ разговоры о «божественномъ», — вѣдь это было такъ близко основнымъ интересамъ его жизни!..

    Отношеніе къ родинѣ.

    Любопытно, что въ эту пору полной эстетической и религіозной жизни, когда писателю, удаленному отъ родины, она казалась далекимъ «сномъ», — творчество его работало интенсивно и все въ томъ же направленіи, которое далъ ему Пушкинъ. Гоголь «жилъ» Италіей, и, въ то же время, «грезилъ» Россіей, — и грезы эти были такъ ясны, такъ мучительно-живы, были облечены въ такую осязательную «плоть», — что перо Гоголя быстро рисовало одинъ русскій типъ за типомъ: Чичиковъ, Ноздревъ, Собакевичъ, — все это было такъ далеко отъ Италіи, отъ духовныхъ интересовъ Гоголя, — но все это росло передъ нимъ, окрашивалось ярко и жизненно[91].

    "Мертвыя души".

    Въ «Мертвыхъ Душахъ» Гоголь задумалъ опять «великое» произведеніе. Сперва, впрочемъ, онъ не придавалъ серьезнаго значенія своему труду: для Гоголя сначала это произведеніе было только смѣшныжъ анекдотомъ, «карикатурой». Но его поразило, что чтеніе первыхъ главъ романа въ 1835 г. произвело на Пушкина такое впечатлѣніе, что онъ, смѣявшійся при началѣ чтенія, становился все сумрачнѣе и, наконецъ, когда чтеніе кончилось, сказалъ: «Боже! какъ грустна наша Россія!» «Меня это изумило, — говоритъ Гоголь, — Пушкинъ, который такъ зналъ Россію, не замѣтилъ, что все это карикатура и моя собственная выдумка!» Тѣмъ не менѣе, скоро и самъ Гоголь понялъ, что изъ «смѣшного анекдота можетъ выйти большая картина». Послѣ смерти Пушкина, въ 1837 году, отношеніе Гоголя къ начатому произведенію еще разъ мѣняется. Для него трудъ, завѣщавный ему великимъ учителемъ, сдѣлался въ его глазахъ «священнымъ». И чѣмъ болѣе онъ углублялся въ него, тѣмъ шире разростались его художественные замыслы. Не сдерживаемый Пушкинымъ, покоренный своими мистическими настроеніями, онъ задумалъ, наконецъ, изъ «карикатуры» и «выдумки» сдѣлать поэму. Подобно Данту, изобразившему въ своей «Божественной Комедіи»: «Адъ», «Чистилище» и «Рай» — исторію человѣческой жизни, — и Гоголь задумалъ написать исторію воскресенія человѣческой души: первая часть его романа должна была соотвѣтствовать дантовскому «Аду», вторая — «Чистилищу», третья — «Раю». Въ этомъ произведеніи Гоголь хотѣлъ изобразить всю Россію, — все зло и добро ея жизни, и съ жаромъ принялся за работу. «Всѣ оскорбленія, всѣ непріятности посылались мнѣ высокимъ Провидѣніемъ на мое воспитаніе, — говорилъ онъ, — я чувствую, что неземная воля направляетъ путь мой… Мнѣ ли не благодарить пославшаго меня на землю! Какихъ высокихъ, какихъ торжественныхъ ощущеній, невидимыхъ, незамѣтныхъ для свѣта, исполнена жизнь моя! Клянусь, я что-то сдѣлаю, чего не дѣлаетъ обыквовенный человѣкъ. Львиную силу чувствую я въ душѣ своей!» Съ такой вѣрой въ себя принялся онъ зa свое «великое» произведеніе; и въ то время, когда картины русской жизни рисовалъ онъ живыми, сочными красками и земные образы оживали передъ нимъ, — въ это время его личныя настроенія и выраженіе ихъ въ письмахъ его принимаютъ все болѣе и болѣе торжественный характеръ; онъ начинаетъ даже говорить библейскимъ стилемъ, усваиваетъ стиль ветхозавѣтныхъ пророковъ: «Горе кому бы то ни было, не слушающемуся моего слова!» — говоритъ онъ въ письмахъ друзьямъ. «Никто изъ моихъ друзей не можетъ умереть, потому что онъ вѣчно живетъ со мною!» — Друзья недоумѣвали, читая такія изреченія, и, мало-по-малу, y многихъ стала зарождаться тревожная мысль, что Гоголь сдѣлался ненормальнымъ.

    Болѣзнь Гоголя.

    Нервы Гоголя были, дѣйствительно разбиты; онъ самъ чувствовалъ, что боленъ, ждалъ смерти и боялся ея, такъ какъ хотѣлъ сказать людямъ то, чего онъ еще не могъ сказать… Онъ то примиряется съ мыслью о близкой смерти, видя въ этомъ проявленіе мудрой воли Бога, то боится одной мысли о смерти, хватается за жизнь, лечится, молится…

    Смерть Пушкина.

    Странное впечатлѣніе на него проізвело извѣстіе о смерти Пушкина. «Все наслажденіе моей жизни — говорилъ онъ, все мое высшее наслажденіе исчезло вмѣстѣ съ нимъ. Ничего не предпринималъ я безъ его совѣта, ни одна строка не писалась безъ того, чтобы я не воображалъ его передъ собой. Что скажетъ онъ, что замѣтитъ онъ, чему посмѣется, чему изречетъ неразрушимое и вѣчное одобреніе свое — вотъ, что меня только занимало и одушевляло мои свлы… Боже» нынѣшній трудъ мой («Мертвыя души»), внушенный имъ, его созданіе… я не въ силахъ продолжать его". «Моя жизнь, мое высшее наслаждевіе умерло съ нимъ. Когда я творилъ, я видѣлъ передъ собой только Пушкина. Ничто мнѣ былв всѣ толки, я плевалъ на презрѣнную чернь: мнѣ дорого было его вѣчное и непреложное слово. Все, что есть y меня хорошаго, всѣмъ этимъ я обязанъ ему. И теперешній трудъ мой есть его созданіе. Онъ взялъ съ меня клятву, чтобы я писалъ». «О, Пушкинъ, Пушкинъ, какой прекрасвый сонъ удалось мнѣ видѣть въ жизни, — и какъ печально было мое пробужденіе!» Въ такихъ искреннихъ жалобахъ великій художникъ оплакивалъ своего генія-вдохновителя и хранителя — Пушкина. Умеръ Пушкинъ, и вдохновеніе изсякло… Для Гоголя, по его словмъ, вся русская дѣйствительность казалась «сномъ» (см. выше). Теперь и Пушкина онъ называетъ «сномъ»… Съ его смертью пересталъ Гоголь видѣть «сны»… «Печально было мое пробужденіе!» — восклицаетъ онъ. Это было, дѣйствительно, «печальнымъ пробужденіемъ! … Жизнь вела Гоголя къ этому пробужденію, смерть Пушкина ускорила это. Въ Гоголѣ умеръ великій художникъ-жанристъ, ученикъ Пушкина, — остался Гоголь больной, измученный человѣкъ, мистикъ и фанатвкъ, съ мыслями о смерти, о загробныхъ мукахъ, — человѣкъ, съ каждымъ днемъ уходившій отъ земли въ таинственный міръ своихъ смутныхъ и неясныхъ идей… Характерно, что „снами“ называлъ онъ свои живыя впечатлѣнія земной жизни, — a „пробужденіемъ“ — отреченье отъ всего земного, углубленіе въ свой внутренній міръ, въ мысли „неземныя“, чуждыя людей…

    Смерть Вьельгорскаго. Лирическія мѣста 1-й части; ихъ автобіографическое значеніе. Гоголь въ Россіи. Друзья Гоголя.

    Сильное впечатлѣніе произвела на него также смерть юноши-друга Іосифа Вьельгорскаго, умершаго въ Италіи отъ чахотки. По словамъ людей, близко знавшихъ этого юношу, юноша этотъ быдъ надѣленъ всѣми дарами души и сердца… Поэзіей вѣетъ отъ этого молодого лика! И этотъ юноша умеръ на рукахъ Гоголя, Гоголь пережилъ съ нимъ вмѣстѣ всю ужасную трагедію его медленнаго умиранія. Гоголь былъ потрясегъ этой смертью, — онъ говорилъ, что смерть — удѣлъ всего прекраснаго въ Россіи; онъ говорилъ, что теперь боится смотрѣть на „прекрасное“: „я ни во что теперь не вѣрю, и если встрѣчаю это прекрасное, то жмурю глаза и стараюсь не глядѣть на него. Отъ него мнѣ несетъ запахомъ могилы“[92]. Кромѣ „Мертвыхъ душъ“, въ этотъ періодъ времени Гоголь написалъ повѣсть „Шинель“ и занимался переработкой прежнихъ повѣстей: „Портретъ“, „Тарасъ Бульба“ и толкованіемъ своего непонятаго „Ревизора“ („Театральный разъѣздъ“). Работая надъ 1-ой частью „Мертвыхъ душъ“ надъ изображеніемъ этого „русскаго Ада“, Гоголь мечталъ о послѣдующихъ частяхъ, — и эти мечты отразили на себѣ его тогдашніе этическіе, патріотическіе и религіозные взгляды въ тѣхъ лирическихъ отступлегіяхъ, которыя, кстати и гекстати, прерываютъ въ той частт объективное изображеніе отрицательныхъ сторонъ русской жизни. Эти лирическія мѣста и отступленія (напр. „Русь, Русь! вижу тебя…“, „не такъ ли ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка, несешься“. „Другая судьба писателя, дерзнувшаго вызвать наружу все, что ежеминутно передъ глазами…“) — оазисы, на которыхъ отдыхалъ писатель-идеалистъ, задыхавшійся среди тѣхъ уродовъ, рисовать которые былъ онъ обреченъ въ силу своего таланта. Въ 1839—1840-омъ и въ 1841—1842-омъ году Гоголь пріѣзжалъ въ Россію. Но эти возвращенія не приносили ему счастья и успокоенья. Здоровье его таяло[93]; онъ все дальше уходилъ отъ всѣхъ въ свой собственный міръ, a ему въ это время приходвлось устраивать денежныя дѣла свои и своей семьи, хлопотать о себѣ, о правительственной субсидіи, объ изданіи своихъ сочиненій… Онъ ничего не имѣлъ, онъ даже въ денежномъ отношеніи зависѣлъ отъ своихъ пріятелей, которые помогали ему, — но духовно онъ отъ всѣхъ оторвался и считалъ себя человѣкомъ, далеко ихъ всѣхъ опередившимъ въ духовномъ отношеніи[94]. Они не понимали состоянія его души и шли къ нему съ непрошенной дружбой, совѣтами, сожалѣніями, указаніями, даже требованьями… Московскіе славянофилы — семья Аксаковыхъ, братья Кирѣевскіе, Погодинъ и Шевыревъ, — представляли собой тотъ кругъ москвичей, въ которомъ преимущественно вращался Гоголь; они считали Гоголя „своимъ“[95], они считали даже, что имѣютъ на него не только вліяніе, но и „права“. Это тяготило Гоголя, но бороться съ этимъ онъ не былъ въ силахъ. Но если онъ раздѣлялъ иногіе излюбленные взгляды „славянофиловъ“, онъ не былъ ими порабощенъ. Это видно, хотя бы, изъ того, что онъ пытался, было, установить свои отношенія съ людьми другого лагеря — съ „западниками“; такъ ненадолго сблизился онъ съ Бѣлинскимъ, которому даже поручилъ представить въ цензуру рукопись первой части „Мертвыхъ душъ“.

    Отношеніе цензуры.

    Хлопоты съ цензурой тоже доставили Гоголю много испытаній, — они доказали ему лишній разъ, что и это произведеніе его не будетъ понято такъ, какъ хотѣлось ему. Московская цензура не пропустила въ печать „поэмы“ Гоголя: 1) потому что самое названіе „Мертвыя души“ отзывается ересью, такъ какъ душа не можетъ быть мертвая; 2) въ романѣ усмотрѣно было нападеніе на крѣпостное право; 3) высказано было замѣчаніе, что покупка мертвыхъ душъ — уголовное преступленіе, можетъ въ Россіи вызвать подражаніе, и — 4) потому, что цѣна, которую Чичиковъ даетъ за „душу“ — „два съ полтиною“ — „возмущаетъ душу“[96].

    Понятно, какъ чуждъ былъ Гоголь всѣхъ этихъ друзей и недруговъ, когда оставался одинъ, съ самимъ собою. Опять потянуло его въ Италію… „Если бы ты зналъ, какъ тягостно мое существованіе здѣсь, въ моемъ отечествѣ! Жду — не дождусь весны и поры ѣхать въ мой Римъ, въ мой рай“, — писалъ онъ другу. „Съ того времени, какъ только вступила моя нога на родную землю — писалъ онъ въ другомъ письмѣ — мнѣ кажется, какъ будто я очутился на чужбинѣ. Вижу знакомыя, родныя лица; но они, мнѣ кажется, не здѣсь родились, a гдѣ-то я ихъ въ другомъ мѣстѣ, кажется, видѣлъ“. Опять Россія стала казаться ему „сномъ“, даже „кошмаромъ“…

    Его укрѣпляла только вѣра въ то, что его „великій трудъ“ будетъ конченъ и новымъ „откровеніемъ“ явится для роднны. Себя онъ называетъ теперь „старою, полуразбитою вазой, наполненной драгоцѣннымъ содержаніемъ“. „Неотразимая вѣра моя въ свѣтлое будущее и невѣдомая сила говорятъ мнѣ, что дадутся мнѣ средства окончить трудъ мой!“ — писалъ онъ друзьямъ. „Онъ важенъ и великъ, и вы не судите о немъ по той части, которая готовится теперь предстать на свѣтъ. Это больше ничего, какъ только крыльцо къ тому дворцу, который во мнѣ строится и разрѣшитъ, наконецъ, загадку моего существованія!“

    Попрежнему, въ интимныхъ своихъ письмахъ пишетъ онъ пророческимъ тономъ, даетъ совѣты, чуть не изрекаетъ предсказанія. „Если что въ жизни смутитъ тебя, наведетъ безпокойство, сумракъ на мысли, вспомни обо мнѣ — пишетъ онъ другому пріятелю — и при одномъ уже твоемъ напоминаніи отдѣлится сила въ твою душу“. На себя онъ начинаетъ смотрѣть теперь точно на какой-то источникъ благодати, и щедро изливаетъ ее на друзей[97]. Онъ мечтаетъ теперь о монашествѣ, о поѣздкѣ въ Іерусалимъ.

    Болѣзнь Гоголя.

    Въ 1842 году онъ уѣхалъ опять заграницу. Здоровье его все слабѣло, — плоть разрушалась, a духъ все дальше и дальше уносился отъ земли въ сферы внутренней жизни. „Съ каждымъ днемъ становится свѣтлѣй и торжественнѣй въ душѣ моей, — писалъ онъ Жуковскому, — не безъ цѣли и значенія были мои поѣздки, удаленія и отлученія отъ міра, что совершалось незримо въ нихъ воспитаніе души моей, что я сталъ далеко лучше того, какимъ запечатлѣлся въ священной для меня памяти друзей моихъ, что чаще и торжественнѣе льются душевныя мои слезы и что живетъ въ душѣ моей глубокая, неотразимая вѣра, что небесная сила поможетъ взойти мнѣ на ту лѣстницу, которая предстоитъ мнѣ, хотя я стою еще нa нижайшихъ и первыхъ ея ступеняхъ. Много труда и пути и душевнаго воспитанія впереди еще! Чище горнаго снѣга, свѣтлѣе небесъ должна быть душа моя, и тогда, только тогда я приду въ силы начать подвиги и великое поприще, — только тогда разрѣшится загадка моего существованія. Грѣховъ, указанія грѣховъ желаетъ и жаждетъ теперь душа моя! Еслибъ вы знали, какой теперь праздникъ совершается внутри меня, когда открываю въ себѣ порокъ, дотолѣ не примѣченный мною!“

    "Выбранныя мѣста изъ переписки". "Авторская исповѣдь". Смерть Гоголя.

    Такіе подъемы настроенія нерѣдко смѣнялись паденіемъ энергіи, страхомъ, душевнымъ безсиліемъ, — рѣдко выдавались періоды сравнительно спокойные, когда Гоголь могъ отрываться отъ своей души и продолжать свой трудъ. Конечно, написанное имъ въ періодъ одного настроенія не удовлетворяло его тогда, когда душой овладѣвало иное настроеніе. Это мучило Гоголя и приводило его въ отчаянье; въ одинъ изъ такихъ припадковъ отчаянья въ 1847 г. рѣшилъ онъ обратиться ко всей русской публикѣ съ исповѣдью-проповѣдью, путемъ опубликованія „Выбранныхъ мѣстъ изъ переписки съ друзьями“. Боязнь скорой смерти, страхъ унести съ собой за могилу свои мысли и чувства, не высказанныя всѣмъ русскимъ людямъ, сознаніе того, что не хватаетъ силъ эти мысли воплотить въ томъ „великомъ произведеніи“, которое онъ хотѣлъ сдѣлать изъ „Мертвыхъ душъ“, — вотъ причины появленія этихъ интимныхъ писемъ въ печати. Въ нихъ Гоголь отдавалъ родинѣ все дорогое ему, — все имъ пережитое и прочувствованное. „Человѣкъ не отъ міра сего“, для котораго родина была „сномъ“, Гоголь не считался ни съ условіями тогдашней русской жизни, ни съ интересами современной жизни. Человѣкъ малообразованный, отставній отъ жизни русской интеллигенціи, Гоголь въ своей книгѣ выступилъ рѣшительнымъ консерваторомъ, — онъ защищалъ крѣпостное право, враждебно относился ко всякимъ новымъ вѣяніямъ въ области мысли и внутренней политики. Какъ истый сынъ „древней Руси“ — онъ заботился только о „душевномъ дѣлѣ“, о спасеніи души, проповѣдовалъ аскетизмъ, отреченіе отъ земли и нравственное самосовершенствованіе такому обществу, въ которомъ все сознательнѣе дѣлалась потребность коренныхъ реформъ жизни — подготовлялись 60-ые годы. На него многіе привыкли ошибочно смотрѣть, какъ на врага отрицательныхъ сторонъ русской жизни, a онъ вдругъ выступилъ ихъ рѣзкимъ, фанатическимъ защитникомъ. To, что y Гоголя было внутренней „правдой“, съ дѣтства выроставшей въ его сердцѣ, то людямъ, не знавшимъ его, какъ человѣка, казалось ложью, „измѣной прежнимъ либеральнымъ убѣжденіямъ“. Его недавніе поклонники обвинили его теперь и въ искателъствѣ, и въ неискренности. Никто изъ современниковъ не могъ примирить противорѣчія между мыслями автора — и тѣмъ смысломъ его произведеній, который, обыкновенно, съ ними связывался. Его книгу безпощадно урѣзала цензура, такъ какъ онъ заговорилъ о многомъ такомъ, о чемъ говорить вообще было непринято y насъ; ее высмѣяла публика, жестоко обругала критика, и Гоголь остался попрежнему одинъ, съ непонятой, истерзанной душой… Потрясенный новой неудачей, Гоголь пишетъ свою „Авторскую исповѣдь“ и въ 1848 г. ѣдетъ на поклоненіе въ Св. Землю. Послѣдніе годы своей жизни проводитъ онъ на родинѣ, медленно угасая и уходя тѣлесно и духовно въ другой міръ. Молитвы и посты сдѣлали теперь изъ него совершеннаго аскета. Особенно развитію въ немъ аскетизма помогъ одинъ ржевскій священникъ о. Матвѣй Константиновскій; его мрачное мистическое міросозерцаніе покорило больную душу Гоголя; бесѣды съ этимъ священникомъ производили на него потрясающее ввечатлѣніе. „Довольно! мнѣ слишкомъ страшно!“ — перебилъ онъ однажды рѣчь о. Матвѣя. Передъ смертыо онъ совершенно ушелъ отъ міра и его интересовъ, сжегъ свои рукописи и, между ними, вторую часть своихъ „Мертвыхъ душъ“. Гоголь скончался 21-го февраля 1852 г. почти отъ голодной смерти, истощенный постами, измученный душевными муками…


    а) Первый періодъ литературной дѣятельности Гоголя.

    Литературная дѣятельность Гоголя распадается на три періода. Первый захватываетъ всѣ юношескія произведенія его и „Вечера на хуторѣ“. Это періодъ, по преимуществу, романтическій. Ko второму періоду, по преимуществу реалистическому, относятся всѣ лучшія произведенія его. Третій періодъ, съ конца сороковыхъ годовъ (послѣ 1837 г.) до смерти — періодъ мистицизма.

    а) Первый періодъ дѣятельности Гоголя.
    "Ганцъ Кюхельгартенъ"

    Первымъ печатнымъ произведеніемъ Гоголя была, сочиненная имъ еще въ лицеѣ, идиллія „Ганцъ Кюхельгартенъ“. Историко-литературнаго значенія это произведеніе не имѣетъ, но оно очень любопытно для біографа Гоголя, какъ краснорѣчивый и ясный показатель его внутренней жизни въ юношескій періодъ. „Эта странная греза, съ ея героемъ изъ нѣмцевъ и съ обстановкой нерусской, была, въ сущности, страницей изъ жизни самого автора, который скрылся подъ псевдонимомъ. Гоголь вложилъ много души въ эту сентиментальную повѣсть, которая причинила ему затѣмъ столько огорченій“ (Котляревскій).

    Содержаніе.

    Содержаніе идилліи слѣдующее: тихо и мирно живетъ семья деревенскаго пастора. Украшеніемъ этой семьи была дочь Луиза, „рѣзвая свѣжая, любящая, какъ ангелъ-хранитель, озаряющая закатъ его дней“. Единственной тѣнью въ этомъ счастливомъ бытіи является женихъ Луизы — Ганцъ. Онъ ее любитъ, но любовь эта не въ силахъ разогнать его тоски, не въ силахъ всецѣло овладѣть его сердцемъ… Онъ обнаруживаетъ всѣ симптомы романтическаго душевнаго разстройства… Онъ живетъ въ вѣкахъ прошлыхъ, очарованъ чудесной мыслью, сидитъ подъ сумрачной тѣнью дуба и простираетъ руки къ какой-то тайной тѣни. Онъ страдаетъ отъ прозы жизни, его тянетъ вдаль — вдаль, вдаль не только пространства, но и времени. Онъ вздыхаетъ по древней Греціи, по ея свободѣ, славнымъ дѣламъ и прекраснымъ созданіямъ искусства» (Котляревскій). И, побѣжденный своимъ томительнымъ «стремленіемъ», Ганцъ тайкомъ покидаетъ предметъ своей любви и отправляется странствовать по свѣту. Въ его отсутствіе, его печальная Луиза, вѣрная своей любви, изучаетъ своего жениха по тѣмъ книгамъ, которыя ему были особенно дороги, которыя были тайными двигателями его жизни, непонятной для другихъ. Перечень этихъ книгъ имѣетъ большую біографическую цѣнность, — очевидно, любимыя книги Ганца были въ свое время любимыми книгами самого Гогеля[98].

    Два года скитался Ганцъ; за это время умеръ старый пасторъ, осиротѣла Луиза… Но отчаянье и ропотъ не овладѣли ея сердцемъ; она все любитъ своего Ганца, ждетъ его и часто ходитъ на могилу отца. Наконецъ, Ганцъ возвращается. Онъ растерялъ свои мечты и надежды, утомился жизнью и пришелъ къ сознанію, что лучше жить мирной жизнью маленькихъ людей, чѣмъ гоняться по свѣту за какимъ-то неяснымъ великимъ дѣломъ. Онъ женится на Луизѣ, и оба ведутъ счастливую уедниенную жизнь, чуждую треволненій большого свѣта.

    Литературная исторія этого произведенія.

    Критики-изслѣдователи литературной дѣятельности Гоголя видятъ на этомъ первомъ его опытѣ вліяніе нѣмецкой идилліи Фосса «Луиза» и баллады Жуковскаго «Теонъ и Эсхинъ»[99]. Изъ перваго произведенія взято, какъ фонъ, изображеніе нѣмецкой жизни, взято сентиментальное настроеніе идиллическаго, мѣщанскаго существованія, — изъ второго произведенія заимствованъ образъ героя, идеалиста-романтика, съ его неяснымъ, но непобѣдимо-могучимъ стремленіемъ «куда-то» вдаль, прочь изъ этои мирной, спокойной обстановки провинціальной идилліи. Мы видѣли уже, что такія неясныя стремленія были родственны юношѣ-Гоголю, котораго тоже тянуло прочь изъ общества нѣжинскихъ «существователей». Такое совпаденіе авторскихъ стремленій и стремленій «героя» его юношескаго произведенія — конечно, имѣетъ большое значеніе и придаетъ особую цѣну этому первому печатному произведенію.

    Недостатки произведенія.

    Къ главнымъ недостаткамъ этого юношескаго произведенія, объясняющимъ его неудачу, относятся промахи стиха и стиля. Гоголь никогда не научился свободно владѣть стихомъ, a въ первомъ его произведеніи это неумѣніе выразилось такъ ярко и замѣтно, что картины «грандіозныя» и «страшныя» вышли изъ него комичными {*}. Немудрено поэтому, что и критика, и публика отнеслись къ произведенію Гоголя заслуженно-строго. Кромѣ того нѣкоторые промахи его произведенія объясняются тѣмъ, что онъ взялся изображать нерусскую жизнь, нерусскую природу, самъ ничего, кромѣ Малороссіи, не зная: по однимъ книгамъ невозможно было вѣрно представить жизнь нѣмецкой провинціи.

    {* Въ поэмѣ встрѣчаются такія строки:

    «Подымается протяжно

    Въ бѣломъ саванѣ мертвецъ;

    Кости пыльныя онъ важно

    Отираетъ, молодецъ».

    Или:

    «И остальная жизнь моя —

    Заплата (т. е. плата) малая моя

    За прежней жизни злую повѣсть».}

    "Вечера на хуторѣ близъ Диканьки". Сочетаніе романтизма и реализма въ повѣстяхъ.

    Повѣсти, извѣстныя подъ общимъ именемъ: «Вечера на хуторѣ близъ Диканьки», представляютъ собою сборникъ, составленный изъ двухъ частей, — въ первую вошли повѣсти: «Сорочинская ярмарка», «Вечеръ наканунѣ Ивана Купала», «Майская ночь, или утопленница». Во вторую часть вошли — «Ночь передъ Рождествомъ», «Страшная Месть», «Иванъ Ѳедоровичъ Шпонька и его тетушка», «Заколдованное мѣсто». Всѣ онѣ представляютъ много сходства и много различія. Сходство заключается въ томъ, что почти во всѣхъ этихъ повѣстяхъ (кромѣ повѣсти «Иванъ Ѳедоровичъ Шпонька») мы найдемъ, въ большей или меньшей мѣрѣ, всѣ главные признаки романтическаго и реалистическаго направленія. Въ этомъ отношеніи повѣсти Гоголя очень напоминаютъ произведенія Марлинскаго[100]: на фонѣ, написанномъ очень реально, развертываются событія самаго фантастическаго свойства[101]: воображеніе автора не знаетъ предѣловъ, — оно уноситъ его и читателя въ своеобразный міръ народной мечты, — темный міръ суевѣрій, примѣтъ, преданій, легендъ, міръ сказки и миѳа… Авторъ взялъ этотъ міръ y малороссійскаго народа и силою своего духа расширилъ его и углубилъ: фантастическое и невозможное онъ представилъ реальнымъ и дѣиствительнымъ. Онъ такъ слилъ мечту съ правдою, вымыселъ съ дѣйствительностью, что художественное міросозерцаніе его — заразъ и романтическое, и реалистическое; произведенія же его порою производятъ впечатлѣніе какой-то пестрой галлюцинаціи, въ которой прихотливо сплетена хитрая неправда съ безхитростной правдой. Такою же пестротою отличаются и тѣ настроенія, которыя пронизываютъ эти произведенія: къ міру чертей и вѣдьмъ, къ мистическому міру нездѣшней, потусторонней жизни Гоголь относится то съ веселымъ, радостнымъ юморомъ, то съ ужасомъ человѣка, который безсиленъ передъ этимъ страшнымъ сонмомъ мрачныхъ явленій, властвующихъ надъ людьми, надъ ихъ радостями и печалями… Въ зависимости отъ этихъ настроеній, и освѣщеніе картинъ природы мѣняется до неузнаваемости: она повертывается къ человѣку то съ прекрасной стороны, — представляется тѣмъ поэтическимъ фономъ, на которомъ происходятъ событія чудесныя, но свѣтлыя, радостныя, иногда даже смѣхотворныя, — то она дѣлается грозной и мрачной, пронизывается ужасомъ автора-ясновидца…

    Въ повѣстяхъ, въ которыхъ преобладаетъ реалистическое пониманіе жизни, — эта жизнь и фонъ ея, — природа представлены безъ всякой фантастики — просто и безхитростно, но въ то же время художественно-просто и правдиво.

    Такимъ образомъ, повѣсти, входящія въ составъ «Вечеровъ на хуторѣ близъ Диканьки», по характеру своему, дѣлятся на двѣ группы: 1) съ преобладаніемъ романтизма и — 2) съ преобладаніемъ реализма. Въ первую группу входятъ произведенія, въ которыхъ фантастика ромаптизма представлена: а) въ свѣтломъ, радостномъ освѣщеніи и — b) въ мрачномъ, вызывающемъ ужасъ. Къ произведеніямъ, по преимуществу романтическимъ, относятся: веселыя повѣсти — «Сорочинская ярмарка», "Майская ночь, или утопленница «, „Пропавшая грамота“, „Ночь передъ Рождествомъ“, „Заколдованное мѣсто“. Къ произведеніямъ романтическимъ, фантастика которыхъ мрачна, — относятся: „Вечеръ наканунѣ Ивана Купала“, „Страшная месть“. Къ произведеніямъ чисто-реалистическимъ относится бытовая повѣсть „Иванъ Федоровичъ Шпонька и его тетушка“.

    Романтическій элементъ въ повѣстяхъ; фантастика повѣстей.

    а) Романтическій элементъ въ этихъ повѣстяхъ выразился прежде всего, въ выборѣ сюжетовъ. Гоголь въ своихъ повѣстяхъ съ особеннымъ вниманіемъ останавливался на различныхъ разсказахъ о событіяхъ и происшествіяхъ чудеснаго характера[102]. Въ „Сорочинской ярмаркѣ“ такимъ происшествіемъ представлено появленіе чорта на ярмаркѣ, разыскивающаго свою „красную свитку“; эта свитка приноситъ людямъ несчастье; ея исторія и составляетъ ту основу разсказа, къ которой искусно прикрѣплены всѣ смѣшные эпизоды этой повѣсти. Въ повѣсти „Вечеръ наканунѣ Ивана Купала“ живо передано народное повѣрье о томъ, что папоротникъ, расцвѣтающій въ эту ночь, можетъ помочь человѣку отыскивать клады. Колдунъ Басаврюкъ и вѣдьма завладѣваютъ при помощи этого цвѣтка душой бѣдняка Петра; они заставляютъ Петра убить ребенка, маленькаго брата его невѣсты, и за это дѣлаютъ его богачемъ, мужемъ любимой дѣвушки. Но отъ мученій совѣсти онъ сходитъ съ ума и погибаетъ страшной смертью. Жена его идетъ въ монастырь замаливать великій грѣхъ мужа[103]. Въ повѣсти «Майская ночь, или утопленница» развито поэтическое повѣрье о русалкахъ, ихъ ночныхъ играхъ при лунѣ; кромѣ того, въ этой же повѣсти встрѣчаемся мы опять съ вѣрой въ существованіе вѣдьмъ. Въ повѣсти «Пропавшая грамота» опять изображена народная вѣра въ существованіе колдуновъ, вѣдьмъ: опять передъ нами вырисовывается герой, душа котораго принадлежитъ дьяволу. Нечистая сила въ этой повѣсти представлена съ такимъ размахомъ необузданной фантазіи, что читатель остается въ недоумѣніи, не вѣритъ и самъ авторъ своимъ разсказамъ. Повѣсть «Ночь передъ Рождествомъ» — сродни «Сорочинской ярмаркѣ»; здѣсь все сверхъестественное представлено съ самой мирной, смѣшной стороны, — оттого и вѣдьма-Солоха, и чортъ, ея возлюбленный, и колдунъ Пацюкъ, не вызываютъ ни ужаса, ни отвращенія; ихъ вмѣшательство въ дѣла людскія никому не причиняетъ горя и страданія. Зато въ повѣстяхъ «Заколдованное мѣсто» и, особенно, въ «Страшной мести» — сверхъестественное, чудесное опять принимаетъ гигантскіе размѣры какого-то безумнаго ужаснаго бреда. Въ повѣсти «Заколдованное мѣсто» выражена народная вѣра въ то, что «нечистая сила» оберегаетъ «клады» отъ человѣка, напуская на него разные страхи. Въ повѣсти «Страшная месть» художественно передана исторія одного колдуна, который полюбилъ свою дочь и захотѣлъ ею обладать. Это ему не удалось; онъ убилъ зятя, убилъ дочь, но самъ былъ наказанъ страшною казнью. Въ этой повѣсти ужасы громоздятся неисчислимою толпою; образы отвратительные смѣняются другими, еще болѣе отталкивающими; оттого произведеніе это переходитъ границы художественности.

    Комическое фантастическое.

    Такимъ образомъ, «чудесное», фантастическое, имѣетъ въ повѣстяхъ Гоголя самые различные оттѣнки — отъ комическаго до ужаснаго. Какъ примѣръ комическаго-фантастическаго, можно привести хотя бы участіе чорта въ повѣсти «Ночь передъ Рождествомъ».

    «Морозъ увеличился, и вверху такъ сдѣдалось холодно, что чортъ перепрыгивалъ съ одного копытца на другое и дулъ себѣ въ кулакъ, желая сколько-нибудь отогрѣть мерзнувшія руки. Немудрено, однакожъ, и озябнуть тому, кто толкался отъ утра до утра въ аду, гдѣ, какъ извѣстно, не такъ холодно, какъ y насъ зимою, и гдѣ надѣвши колпакъ и ставши передъ очагомъ, будто въ самомъ дѣлѣ кухмистръ, поджаривалъ онъ грѣшниковъ съ такимъ удовольствіемъ, съ какимъ, обыкновенно, баба жаритъ на Рождество колбасу…

    …Вѣдьма сама почувствовала, что холодно, несмотря на то, что была тепло одѣта; и потому, поднявши руки кверху, отставила ногу и, приведши себя въ такое положеніе, какъ человѣкъ, летящій на конькахъ, не сдвинувшись ни однимъ суставомъ, спустилась по воздуху, будто по ледяной покатой горѣ, и прямо въ трубу.

    …Чортъ такимъ же порядкомъ отправился вслѣдъ за ней. Но такъ какъ это животное проворнѣе всякаго франта въ чулкахъ, то немудрено, что онъ наѣхалъ при саномъ входѣ въ трубу на шею своей любовницы, и оба очутились въ просторной печкѣ между горшками».

    Какъ примѣръ прекрасно-фантасшическаго можно привести разсказъ о появленіи русалки («Майская ночь»):

    «Неподвижный прудъ подулъ свѣжестью на усталаго пѣшехода и заставилъ его отдохнуть на берегу. Все было тихо; въ глубокой чащѣ лѣса слышались только раскаты соловьевъ. Непреодолимый сонъ быстро сталъ смыкать ему зеницы; усталые члены готовы были забыться и онѣмѣть, голова клонилась… „Нѣтъ, этакъ я засну еще здѣсь!“ говорилъ онъ, подымаясь на ноги и протирая глаза. Оглянулся. Ночь казалась передъ нимъ еще блистательнѣе. Какое-то страшное, упоительное сіяніе примѣшалось къ блеску мѣсяца. Никогда еще не случалось ему видѣть подобнаго. Серебряный туманъ палъ на окрестность. Запахъ отъ цвѣтущихъ яблонь и ночныхъ цвѣтовъ лился по всей землѣ. Съ изумленіемъ глядѣлъ онъ въ неподвижныя воды пруда; старинный господскій домъ, опрокивувшись внизъ, виденъ былъ въ немъ чистъ и въ какомъ-то ясномъ величіи. Вмѣсто мрачныхъ ставней глядѣли веселыя стеклянныя окна и двери. Сквозь чистыя стекла мелькала позолота… И вотъ почудилось, будто окно отворилось. Притаивши духъ, не дрогнувъ и не спуская глазъ съ пруда, онъ, казалось, переселился въ глубину его и видитъ: прежде выставился въ окно бѣлый локоть, потомъ выглянула привѣтливая головка, съ блестящими очами, тихо свѣтившими сквозь темнорусыя волны волосъ, и оперлась на локоть. И видитъ: она качаетъ слегка головою, она машетъ, она усмѣхается. Сердце его вдругъ забилось… Вода задрожала… Длинныя рѣсницы ея были полуопущены на глаза. Вся она была блѣдна, какъ полотно, какъ блескъ мѣсяца, но какъ чудна, какъ прекрасна! Она засмѣялась…».

    Грандіозно-фадтастическое.

    Какъ примѣръ грандіозно-фантастическаго, можно привести описаніе чудеснаго витязя-призрака, заснувшаго волшебнымъ сноаъ на вершинахъ Карпатъ:

    «Но кто середи ночи, — блещутъ, или не блещутъ звѣзды, ѣдетъ на огромномъ ворономъ конѣ? Какой богатырь съ нечеловѣческимъ ростомъ скачетъ подъ горами, надъ озерами, отсвѣчивается съ исполинскимъ конемъ въ недвижныхъ водахъ, и безконечная тѣнь его страшно мелькаетъ по горамъ? Блещутъ чеканенныя латы; на плечѣ пика; гремитъ при сѣдлѣ сабля; шеломъ надвинутъ; усы червѣютъ; очи закрыты; рѣсницы опущены — онъ спитъ и, сонный, держитъ повода; и за нимъ сидитъ на томъ же конѣ младенецъ-пажъ, и также спитъ и, сонный, держится за богатыря. Кто онъ? Куда, зачѣмъ ѣдетъ? Кто его знаетъ? He день, не два уже онъ переѣзжаетъ горы. Блеснетъ день, взойдетъ солнце, — его не видно; изрѣдка только замѣчали горцы, что по горамъ мелькаетъ чья-то длинная тѣнь, a небо ясно, и туча не пройдетъ по немъ. Чуть же ночь наведетъ темноту, снова онъ виденъ и отдается въ озерахъ, и за нимъ, дрожа, скачетъ тѣнь его. Уже проѣхалъ много онъ горъ и взъѣхалъ на Криванъ. Горы этой нѣтъ выше между Карпатами: какъ царь, подымается она надъ другими. Тутъ остановился конь и всадникъ, и еще глубже погрузился въ сонъ, и тучи, спустясь, закрыли его».

    Ужасно-фантастическое.

    Какъ примѣръ ужасно-фантастическаго можно привести разсказъ о смерти колдуна изъ той же повѣсти «Страшная Месть»:

    «Ухватилъ всадникъ страшною рукою колдуна и поднялъ его на воздухъ. Вмигъ умеръ колдунъ и открылъ послѣ смерти очи; но уже былъ мертвецъ и глядѣлъ, какъ мертвецъ. Такъ страшно не глядитъ ни живой, ни воскресшій. Ворочалъ онъ по сторонамъ мертвыми глазами, и увидѣлъ поднявшихся мертвецовъ отъ Кіева, и отъ земли Галичской, и отъ Карпата, какъ двѣ капли воды схожихъ лицомъ на него.

    Блѣдны, блѣдны, одинъ другого выше, одинъ другого костистѣй; стали они вокругъ всадника, державшаго въ рукахъ страшную добычу.

    Еще разъ засмѣялся рыцарь, и кинулъ ее въ пропасть. И всѣ мертвецы вскочили въ пропасть, подхватили мертвеца и вонзили въ него свои зубы. Еще одинъ всѣхъ выше, всѣхъ страшнѣе, хотѣлъ подняться изъ земли, но не могъ, не въ силахъ былъ этого сдѣлать — такъ великъ выросъ онъ въ землѣ…

    Слышится часто по Карпату свистъ, какъ будто тысяча мельницъ шумитъ колесами на водѣ, — то въ безвыходной пропасти, которой не видалъ еще ни одинъ человѣкъ, мертвецы грызутъ мертвеца»…

    Съ такимъ же разнообразіемъ очерчены въ этихъ повѣстяхъ и тѣ лица, которыя играютъ главную роль во всѣхъ этихъ фантастическихъ происшествіяхъ. Особенно выдающуюся роль играетъ въ нихъ дьяволъ, затѣмъ колдуны и вѣдьмы.

    Дьяволъ въ повѣстяхъ.

    Дьяволъ представленъ то въ видѣ безшабашнаго кутилы-парня, который пропиваетъ все, даже свою свитку («Сорочинская Ярмарка»), то въ видѣ чудовища, или цѣлаго сонма безобразныхъ чудовищъ[104] («Пропавшая Грамота»), то въ видѣ франта-любезника, подшучивающаго съ людьми и легко попадающаго впросакъ[105] («Ночь передъ Рождествомъ»), то въ видѣ «нечистой силы», морочащей людей и пугающей ихъ[106] («Заколдованное мѣсто»).

    Природа въ повѣстяхъ.

    Природа въ этихъ повѣстяхъ Гоголя тоже изображается въ самыхъ различныхъ освѣщеніяхъ, въ зависимости отъ настроенія разсказа. Если разсказъ веселый, природа представлена свѣтлой и ликующей, — когда событіе изображается въ повѣсти мрачное, — сгущаются краски и въ тѣхъ ландшафтахъ, которые служатъ фономъ для развертывающихся событій.

    Веселый пейзажъ.

    Какъ примѣръ залитаго солнцемъ пейзажа, дышащаго лѣтнимъ жаромъ, истомою и лѣнью, — пейзажа, представляющаго собою словно увертюру къ веселой, свѣтлой повѣсти («Сорочинская Ярмарка»), можно привести описаніе лѣтняго дня въ Малороссіи:

    «Какъ упоителенъ, какъ роскошенъ лѣтній день въ Малороссіи. Какъ томительно-жарки тѣ часы, когда полдень блещетъ въ тишинѣ и зноѣ, и голубой, неизмѣримый океанъ, сладострастнымъ куполомъ нагнувшійся надъ землею, кажется, заснулъ, весь потонувши въ нѣгѣ, обнимая и сжимая прекрасную въ воздушныхъ объятіяхъ своихъ! На немъ ни облака; въ полѣ ни тѣни. Все какъ будто умерло; вверху только, въ небесной голубизнѣ, дрожитъ жаворонокъ, и серебряныя пѣсни летятъ по воздушнымъ ступенямъ на влюбленную землю, да изрѣдка крикъ чайки, или звонкій голосъ перепела отдается въ степи. Лѣниво и бездумно, будто гуляющіе безъ цѣли, стоятъ подоблачные дубы, и ослѣпительные удары солнечныхъ лучей зажигаютъ цѣлыя живописныя массы листьевъ, накидывая на другія темную, какъ ночь, тѣнь, по которой только при сильномъ вѣтрѣ прыщетъ золото. Изумруды, топазы, яхонты эѳирныхъ насѣкомыхъ сыплются надъ пестрыми огородами, осѣняемыми статными подсолнечниками. Сѣрыя скирды сѣна и золотые снопы хлѣба станомъ располагаются въ полѣ и кочуютъ по его неизмѣримости. Нагнувшіяся отъ тяжести плодовъ широкія вѣтви черешенъ, сливъ, яблонь, грушъ; небо, его чистое зеркало — рѣка въ зеленыхъ, гордо поднятыхъ рамахъ… Какъ полно сладострастія и нѣги малороссійское лѣто!»

    Мрачный пейзажъ.

    Какъ примѣръ мрачнаго пейзажа, можно привести картину Днѣпра въ повѣсти «Страшная Месть»:

    "…глухо шумитъ внизу Днѣпръ, и съ трехъ сторонъ, одинъ за другимъ, отдаются удары мгновенно пробудившиіся волнъ. Онъ не бунтуетъ, — онъ, какъ старикъ, ворчитъ и ропщетъ; ему все немило; все перемѣнилось около него; тихо враждуетъ онъ съ прибрежными горами, лѣсами, лугами, и несетъ на нихъ жалобу въ Черное море…

    Изъ повѣсти «Пропавшая Грамота»:

    "…Что-то подирало его по кожѣ, когда вступилъ онъ въ такую глухую ночь въ лѣсъ. Хоть бы звѣздочка на небѣ. Темно и глухо, какъ въ винномъ подвалѣ. Только слышно было, что далеко-далеко вверху, надъ головою, холодный вѣтеръ гулялъ по верхушкамъ деревъ, и деревья, что охмелѣвшія казацкія головы, разгульно покачивались, шопоча листьями пьяную молвь. Какъ вотъ завѣяло такимъ холодомъ, что дѣдъ вспомнилъ и про овчиный тулупъ свой, и вдругъ, словно сто молотовъ, застучало по лѣсу такимъ стукомъ, что y него зазвенѣло въ головѣ… Глядь, между деревьями мелькнула и рѣчка, черная, словно вороненая сталь… Долго стоялъ дѣдъ y берега, посматривая на всѣ стороны… На другомъ берегу горитъ огонь и, кажется, вотъ-вотъ готовится погаснуть, и снова отсвѣчивается въ рѣчкѣ, вздрагивавшей, какъ польскій шляхтичъ въ казачьихъ лапахъ… "

    Особенность Гоголевскихъ описаній природы.

    "Описаній природы (исключительно малороссійской) въ повѣстяхъ очень много. Гоголь изобразилъ и лѣтній день («Сорочинская ярмарка»), и вечеръ («Майская ночь», «Ночь передъ Рождествомъ»), и ночь (тамъ же дважды); описалъ онъ и Днѣпръ («Страшная Месть»), и его берега («Страшная Месть»), лѣсъ ночью («Пропавшая грамота»), волшебный замокъ («Страшная Месть»), горы (тамъ же), видъ земли сверху («Ночь передъ Рождествомъ»). Всѣ эти «описанія» отличаются своеобразіемъ манеры письма. Они проникнуты субъективизмомъ автора, они передаютъ не столько самую картину, сколько «настроенія», получаемыя отъ ея созерцанія. Авторъ не скупится на различныя поэтическіе пріемы для усиленія впечатлѣнія, — оттого y него гиперболы, олицетворенія, самыя смѣлыя метафоры[107], громоздятся одна на другую. Но цѣли своей Гоголь этими «описаніями» достигаетъ, — подымаетъ настроеніе читателя, настраиваетъ его на тотъ тонъ, въ которомъ ведется разсказъ.

    Любовь въ повѣстяхъ.

    Къ элементамъ романтизма y Гоголя принято относить также изображеніе имъ чувствъ любви. Онъ охотно берется за изображеніе этого чувства, которое онъ влагаетъ въ сердца идеальныхъ героевъ своихъ повѣстей. Но любовь, мнъ изображаемая, — не живое, настоящее чувство, которое можетъ быть доступно героямъ изъ простонародья, — въ изображеніи Гоголя это чувство представляется приподнятымъ, идеализированнымъ. Его герои, особенно героини, представляются ему неземными созданіями, которыя всѣ похожи на одно лицо, не отличаются индивидуалистическими и національными чертами[108]. Любовныя рѣчи, которыми они обмѣниваются, отличаются риторизмомъ и приподнятостью тона, — тѣмъ лирическимъ паѳосомъ, которымъ Гоголь позаимствовался не изъ жизни, a изъ народной малороссійской пѣсни.

    Крестьяне въ повѣстяхъ.

    Вліяніе литературныхъ пріемовъ роыантической школы въ этихъ повѣстяхъ нѣкоторые критики видятъ и въ изображеніи саыой жизни малороссійскихъ крестьянъ, — эта жизнь представлена исключительно съ поэтической и декоративной стороны. Крестьяне Гоголя пляшутъ, поютъ пѣсни, влюбляются, потѣшаются… Ихъ жизнь представлена вѣчнымъ праздникомъ; о трудовой сторонѣ ихъ жизни читатель не догадается по повѣстямъ Гоголя; на крѣпостное право нѣтъ ни одного намека въ произведеніяхъ, посвященныхъ описанію жизни крестьянъ. Такая идеализація жизни, или, вѣрнѣе, художественная односторонность, была результатомъ литературной манеры романтиковъ, искавшихъ и въ природѣ, и въ исторіи, и жизни — только интересныхъ картинъ, событій и героевъ.

    Романтическое и реалистическое міросозерцаніе. Романтическая и реалистическая манера письма.

    Поэтому въ поискахъ «оригинальнаго», «красиваго» — писатель, съ романтическимъ міросозерцаніемъ, обращалъ вниманіе на то, что болѣе поражало его избалованное воображеніе, — крупныя личности, красоты народной поэзіи, своеобразные народные обычаи, оригинальный костюмъ, проявленіе въ народѣ высокихъ чувствъ, — вотъ, что его особенно привлекаетъ. Писатель-реалистъ, смѣнившій романтика, наоборотъ, постарался заглянуть въ будничную жизнь человѣка, постарался правдиво изобразить оборотную сторону его жизни. Съ такимъ литературнымъ міросозерцаніемъ нельзя смѣшивать литературной манеры письма. Вотъ почему писатель, съ романтическимъ міросозерцаніемъ, можетъ пользоваться реалистической манерой письма. Это и было съ Марлинскимъ, — это особенно замѣтно и на первыхъ повѣстяхъ Гоголя. Оттого въ самыхъ романтическихъ его повѣстяхъ очень силенъ реалистическій элементъ.

    Реалистическій элементъ въ повѣстяхъ. Малороссійская жизнь въ повѣстяхъ.

    b) Реалистическій элементъ въ этихъ повѣстяхъ выразился въ обрисовкѣ бытовыхъ сценъ малороссійской жизни, въ обрисовкѣ нѣкоторыхъ дѣйствующихъ лицъ. Этотъ реалистическій элементъ пронизываетъ, въ большей, или меньшей степени, всѣ повѣсти, входящія въ составъ «Вечеровъ», но въ одной повѣсти онъ является исключительнымъ («Иванъ Ѳедоровичъ Шпонька»). Мы видѣли уже, что Гоголь очень старательно готовился къ сочиненію своихъ повѣстей: недовольный своимъ прекраснымъ знаніемъ провинціальной жизни Малороссіи, онъ старался отовсюду собирать достовѣрныя свѣдѣнія о жизни и обычаяхъ малороссовъ. Передавая все это въ своихъ повѣстяхъ, Гоголь не прикрашивалъ этого романтизмомъ, — оттого малороссійская жизнь оказалась представленной y него живо и правдиво. Въ «Сорочинской ярмаркѣ» онъ набросалъ яркую картину сельской ярмарки[109], вывелъ нѣсколько типичныхъ лицъ (Черевикъ и его жена Хивря). Въ повѣсти «Майская ночь, или утопленница» живо изображена жизнь деревни — шумныя потѣхи деревенскихъ молодцовъ, типичные образы головы, винокура, Каленика. Въ повѣсти «Ночь передъ Рождествомъ» изображена жизнь деревни зимой, развлеченія молодежи (колядованья) и людей пожилыхъ, выведены яркіе типы Чуба, кума, дьячка, Солохи, Оксаны. Въ повѣсти «Иванъ Ѳедоровичъ Шпонька» Гоголь обстоятельно разсказалъ намъ жизнь мелкаго малороссійскаго «пана» — дворянина Шпоньки, тихаго и скромнаго юноши, потомъ офицера и, наконецъ, помѣщика. Рядомъ съ нимъ вырисовывается типичный образъ его тетушки, энергичной, добродушной старухи, и помѣщика Сторченко, прототипа Ноздрева. Наконецъ, въ повѣстяхъ «Пропавшая грамота» и «Заколдованное мѣсто» живо и ярко представляются личнocти самихъ разсказчиковъ-фантазёровъ, которые съ такимъ жаромъ, съ такою вѣрою передаютъ различныя небылицы про себя, что и «вралями» ихъ назвать нельзя, хотя и повѣрить имъ невозможно.

    Простонародные типы въ повѣстяхъ.

    Простонародные типы, представленные Гоголемъ въ его повѣстяхъ, не отличаются особенною сложностью. Онъ выводилъ или равнодушныхъ ко всему, флегматичныхъ и лѣнивыхъ хохловъ, въ родѣ Солопія Черевика («Сорочинская Ярмарка»), или «кума» изъ «Ночи передъ Рождествомъ», подчеркивалъ онъ въ своихъ герояхъ другую характерную малороссійскую черту — упрямство (Чубъ — изъ повѣсти «Ночь передъ Рождествомъ»; дѣдъ — въ «Заколдованномъ мѣстѣ»). Хохлацкую «лѣность» онъ воплотилъ въ образъ колдуна Пацюка, который даже ѣсть лѣнится по-человѣчески. Въ лицѣ «головы» (изъ повѣсти «Майская ночь») Гоголь изобразилъ типичное деревенское «начальство»; «голова» полонъ самомнѣнія и упрямства, — въ деревнѣ, вдали отъ комиссара, онъ живетъ «царькомъ», самовластно накладываетъ подати на односельчанъ, умѣетъ ими властвовать; онъ только съ молодежью деревенской да со своей свояченицей не можетъ справиться. Рядомъ съ нимъ выведенъ живой образъ винокура. Это хитрый деревенскій торгашъ, умѣющій провести всякаго, и, въ то же время, человѣкъ, порабощенный народнымъ мистицизмомъ, — онъ вѣригь примѣтамъ, боится «нечистой силы» и во всемъ видитъ ея присутствіе и проявленіе.

    Пожилыя женщины.

    Типы «старухъ» и «пожилыхъ женщинъ» въ повѣстяхъ всѣ довольно однообразны, — Гоголь представлялъ ихъ всегда въ комическомъ освѣщеніи — сварливыми, любительницами сплетенъ и ссоръ! Исключеніемъ изъ этихъ шаблонныхъ образовъ является Солоха — типъ хитрой, разбитной деревенской бабы, умѣющей всѣхъ провести. Насколько удачны бывали нѣкоторыя характеристики, имъ сдѣланныя, лучше всего видно изъ портрета кумовой жены (въ повѣсти «Ночь передъ Рождествомъ»)[110].

    Молодежь въ повѣстяхъ.

    Молодежь въ повѣстяхъ тоже изображена довольно однообразно; особенно это однообразіе замѣтно тамъ, гдѣ Гоголь хотѣлъ изобразить любящую пару, или нарисовать красавицу-дѣвушку, или красавца-молодца. Простыя малороссійскія деревенскія дѣвушки идеализированы имъ до того, что представляются какими-то поэтическими отвлеченностями (напр. Ганна изъ «Майской ночи», Пидорка изъ «Вечера наканунѣ Ивана Купалы»): онѣ окутаны поэтической дымкой, онѣ нѣжны и сентиментальны, ихъ рѣчи многословны и воодушевлены такимъ лирическимъ краснорѣчіемъ, какимъ, конечно, въ жизни простая деревенская «дівчина» не могла обладать. Наиболѣе жизненнымъ образомъ изъ «дѣвушекъ» Гоголя является кокетливая, задорная Оксана, избалованная деревенская красавица — предметъ любви кузнеца Вакулы.

    "Иванъ Ѳедоровичъ Шпонька".

    Совершенно въ сторонѣ отъ разобранныхъ повѣстей Гоголя стоитъ его интересный разсказъ: «Иванъ Ѳедоровичъ Шпонька и его тетушка». Прежде всего, это единственный разсказъ, въ которомъ совсѣмъ нѣтъ мѣста фантастикѣ романтизма, — который является «реалистическимъ» отъ начала до конца. Затѣмъ, это единственный разсказъ въ «Вечерахъ» изъ жизни мелкопомѣстныхъ дворянъ, тѣхъ «существователей», о которыхъ не безъ значительной доли презрѣнія отзывался Гоголь еще въ юности. Этотъ разсказъ потому и цѣненъ, въ глазахъ историка литературы, что онъ является словно переходнымъ ко всѣмъ дальнѣйшимъ повѣстямъ Гоголя, въ которыхъ великій писатель уже не касается никогда болѣе міра народныхъ вѣрованій и быта народа, a весь уходитъ въ сѣрый міръ такихъ «существователей», какимъ былъ Иванъ Ѳедоровичъ Шпонька.

    Содержаніе повѣсти. Герой.

    Иванъ Ѳедоровичъ былъ въ дѣтствѣ «преблаговравный и престарательный мальчикъ,; способностями Богъ его обдѣлилъ, зато онъ былъ настолько послушенъ, тихъ, скроменъ, внимателенъ и вѣжливъ, — что учителя его очень цѣнили и сдѣлали даже наблюдающимъ за успѣхами товарищей. Разъ только провинился Шпонька — проголодавшись, онъ взялъ съ одного лѣнтяя взятку блиномъ, былъ изловленъ во время ѣды и высѣченъ. Это увеличило его робость.

    Не кончивъ училища, онъ сдѣлался офицеромъ пѣхотнаго полка, но и здѣсь, въ веселой и свободной семьѣ офицеровъ, остался одинокъ со своей робкой, кроткой и доброй душой; не принималъ участія въ шумныхъ развлеченіяхъ товарищей, сидѣлъ больше дома и занимался самыми мирными занятіями: „то чистилъ пуговицы, то читалъ гадательную книжку, то ставилъ мышеловки по угламъ своей комнаты, то, наконецъ, скинувши мундиръ, лежалъ на постели“.

    Тетушка его.

    Его маленькимъ имѣніемъ и восемнадцатью душами его крѣпостныхъ управляла его тетушка Василиса Кантаровна, сильная и энергичная старуха, которая никому спуска не давала[111]. Она при всемъ томъ была добродушна и нѣжно любила своего племянника, даже нѣсколько благоговѣла передъ его чиномъ подпоручика. Хорошая хозяйка, она довела маленькое имѣніе Шпоньки до процвѣтанія и, наконецъ, выписала его самого въ деревню. По полученіи ея письма, Шпонька, безъ колебанія, подалъ въ отставку и пріѣхалъ въ родное захолустье. Здѣсь его кроткую душу обвѣяло идиллической тишиной и безоблачнымъ счастьемъ спокойной растительной жизни. Даже трудная жизнь крѣпостного рабочаго люда повернулась къ сентиментальному Шпонькѣ съ самой идиллической стороны[112].

    Сторченко.

    Еще по дорогѣ домой въ деревню, познакомился онъ съ сосѣдомъ своимъ по имѣнію Сторченкомъ. Этотъ помѣщикъ представлялъ собою полную противоположность Шпонькѣ: рѣзкій и грубоватый въ обращеніи, ругатель[113] и порядочный плутъ, онъ, въ то жо время, не былъ обдѣленъ добродушіемъ. Въ лицѣ его Гоголь изобразилъ словно прообразъ Ноздрева, отчасти Собакевича. Своей рѣшительностью онъ совершенно поработилъ робкаго Шпоньку, между тѣмъ Шпонькѣ нужно было вернуть одно завѣщаніе, припрятанное Сторченкомъ. Видя, что прямо завѣщанія не вернуть, тетушка рѣшила женить племянника на сестрѣ Сторченка, въ надеждѣ получить завѣщаніе въ качествѣ приданаго. Съ ужасомъ узналъ объ этомъ рѣшеніи робкій Шпонька, но онъ не осмѣлился спорить съ тетушкой и ограничился тѣмъ, что впалъ въ полное смущеніе и отчаянье, — даже сны стали видѣться ему все «про жену». Съ будущей супругой своей онъ не зналъ, о чемъ говорить {*}.

    {* «…Молчаніе продолжалось около четверти часа. Барышня все такъ же сидѣла.

    Наконецъ, Иванъ Ѳедоровичъ собрался съ духомъ: „Лѣтомъ очень много мухъ, сударыня!“ — произнесъ онъ полудрожащимъ голосомъ.

    — „Чрезвычайно много!“ — отвѣчала барышня. — „Братецъ нарочно сдѣлалъ хлопушку изъ стараго маменькина башмака, но все еще очень много“.

    Тутъ разговоръ опять прекратился.}

    Повѣсть кончается разсказомъ объ одномъ такомъ „снѣ“, и читатель остается въ неизвѣстности, женился ли Шпонька, получилъ ли онъ свое завѣщаніе, или нѣтъ.

    Значеніе повѣсти.

    Но отъ этого цѣнность повѣсти не проигрываетъ. Передъ нами мастерской набросокъ нѣсколькихъ лицъ изъ того круга, изъ котораго вышелъ самъ Гоголь. Съ юморомъ и безъ всякой злобы, даже съ чувствомъ симпатіи, нарисовалъ онъ намъ этихъ провинціальныхъ „существователей“, цѣль жизни которыхъ ничтожна, но жизнь которыхъ полна содержанія: они тоже волнуются, страдаютъ, y нихъ свои интересы…

    Отношеніе Гоголя къ крѣпостному праву.

    Любопытно, что въ этой повѣстушкѣ Гоголь коснулся и крѣпостного права, но ничего безобразнаго въ мудрыхъ расправахъ тетушки и въ отношеніяхъ Сторченка къ лакеямъ онъ не замѣтилъ. Онъ, несомнѣнно, одобрялъ „тетушку“ за то, что она своей властной дворянской рукой сдѣлала пьяницу „золотомъ“; въ ругани Сторченка и колѣнопреклоненной просьбѣ оффиціанта „взять стегнышко“, онъ увидѣлъ только комическое.

    Происхожденіе этихъ повѣстей

    О происхожденіи этихъ повѣстей пришлось уже говорить выше. Гоголь занялся ихъ сочиненіемъ потому, что ему хотѣлось въ Петербургѣ пожить впечатлѣніями дѣтства и юности — вспомнить Малороссію, ея жителей и природу[114]; къ этому примѣшались и матеріальныя соображенія, — въ разгаръ романтическихъ настроеній русской литературы интересъ къ Малороссіи, и поэтическому содержанію ея жизни былъ въ русскомъ читающемъ обществѣ очень великъ, — и Гоголь рѣшился эксплуатировать его въ свою пользу.

    Народный мистицизмъ.

    Матеріалы для своихъ повѣстей Гоголь почерпалъ изъ воспоминаній дѣтства, --очевидно, ему самому приходилось не разъ слышать различныя народныя сказки, преданія и веселыя, и страшныя („страховинны казочки“)[115]. Эти дѣтскія воспоминанія освѣжалъ онъ, какъ мы видѣли, разсказами и матеріалами, которые, живучи уже въ Петербургѣ, собиралъ на родинѣ при помощи матери и знакомыхъ[116]. Въ результатѣ, источники его матеріаловъ оказались очень разнообразными — народная малороссійская фантазія въ сказкахъ и преданіяхъ, въ суевѣрныхъ представленіяхъ жизни, дала ему богатый матеріалъ для созданіи типа чорта, вѣдьмы, колдуна, оборотней. Увлеченный этой фантазіей, Гоголь, одаренный и самъ богатымъ воображеніемъ, весь ушелъ въ своеобразный міръ народныхъ суевѣрій. Ho y народа къ этому міру замѣчается двоякое отношеніе — съ одной стороны, ужасомъ мрачной вѣры вѣетъ отъ многихъ народныхъ преданій и суевѣрныхъ представленій, — съ другой стороны, очень часто народъ умѣетъ съ юморомъ относиться къ этимъ созданіямъ своей фантазіи. Оттого и народныя произведенія фантастическаго содержанія распадаются на двѣ группы: въ одной этотъ міръ народныхъ представленій рисуется съ трагической стороны, въ другихъ — съ комической. Въ народныхъ сказкахъ герои не разъ за панибрата обращаются съ „нечистой силой“, надуваютъ ее, обыгрываютъ въ карты, даже поколачиваютъ. Такое двоякое, чисто-народное отношеніе къ „нечистой силѣ“ встрѣчаемъ мы и y Гоголя. Его дьяволъ, колдунъ, вѣдьма, являются мрачными (напр. чортъ и вѣдьма въ „Вечерѣ наканунѣ Ивана Купалы“, колдунъ въ „Страшной Мести“), то глуповатыми и смѣшными[117] (напр. чортъ въ «Ночи передъ Рождествомъ», Пацюкъ, вѣдьма въ «Пропавшей Грамотѣ»).

    Значеніе народной пѣсни для повѣстей.

    Народная пѣсня малороссійская тоже оказала сильное вліяніе на эти повѣсти, главнымъ образомъ, на лирическія мѣста, монологи любящихъ, или тоскующихъ героевъ, на описаніе красавицъ и красавцевъ. Приводя ихъ разговоры, Гоголь иногда прямо перифразируетъ слова пѣсни, пересказываетъ ее своими словами, удерживая самое типичное, характерное[118].

    Вліяніе легендъ на повѣсти.

    Кромѣ сказокъ и пѣсенъ, воспользовался Гоголь широко и полуцерковными легендами, которыя явились результатомъ скрещенія творчества церковнаго съ народнымъ[119]. Иногда онъ нѣсколько легендъ и сказаній соединяетъ въ одно; иногда самостоятельно ихъ развиваетъ.

    Очевидно, и лирическія преданія, богато окрашенныя народной фантазіей, тоже вдохновляли Гоголя на сочиненіе нѣкоторыхъ повѣстей[120].

    Литературныя вліянія (иноземныя и русскія). Новалисъ, Гофманъ. Жуковскій. Марлинскій. Пушкинъ.

    Наконецъ, несомнѣнны надъ повѣстями Гоголя и литературныя вліянія. Нѣмецкій романтизмъ, какъ мы видѣли выше, выдвинулъ цѣлую группу писателей, которые особенно охотно разрабатывали фантастику народнаго творчества. Такъ, Новалисъ, особенно Гофманъ, модный y насъ во времена Гоголя писатель, дали въ своихъ произведеніяхъ образцы, которымъ подражали и русскіе романтики. Изъ нихъ Жуковскій, съ его колдунами, вѣдьмами и дьяволами, оказалъ на Гоголя несомнѣнное вліяніе[121]. Модный, въ то время, Марлинскій нѣкоторыми своими произведеніями (напр. «Страшное гаданіе») тоже могъ поддержать стремленіе Гоголя творить въ этой же области романтической фантастики. Даже y Пушкина найдемъ мы нѣсколько произведеній такого же рода: баллада «Утопленникъ» и «Гусаръ» являются, въ этомъ отношеніи, типичными. Въ польской литературѣ, хотя бы въ сочиненіяхъ Мицкевича, Гоголь тоже могъ встрѣтить разработку такихъ же фантастическихъ народныхъ преданій. Въ русской литературѣ ближайшимъ предшественникомъ Гоголя надо признать Даля («Сказки казака Луганскаго»), который подошелъ къ произведеніямъ народной фантазіи съ той же точки зрѣнія, что и Гоголь[122].

    Источники Гоголевскаго реализма. Квитка. Нарѣжный.

    И реализмъ первыхъ гоголевскихъ повѣстей тоже имѣетъ за собой богато-разработанную почву. Малороссійская сказка дала ему ярко-обрисованные типы упрямаго, лѣниваго хохла, богато надѣленнаго и хитростью, и юморомъ. Эта же сказка дала ему живой образъ сварливой бабы-сплетницы. Оба эти характервые типа еще въ ХVІІ в. изъ сказки попали въ народную комедію («интермедіи» и «интерлюдіи», «вертепъ»), a затѣмъ и ту комедію, которую усердно разрабатывали малороссійскіе писатели въ родѣ Гоголя-отца, Котляревскаго, Квитки-Основьяненко, Артемовскаго-Гулака[123] и др. Кромѣ того, большое значеніе для повѣстей Гоголя имѣли и такіе талантливые бытописатели, какъ Нарѣжный. Его умѣніе рисовать жизнь Украйны и ея типы отразилось на повѣстяхъ Гоголя. Въ русской литературѣ, конечно, ближайшимъ предшественникомъ и учителемъ Гоголя былъ Пушкинъ, который сумѣлъ въ своихъ произведеніяхъ нарисовать жизнь разныхъ слоевъ русскаго общества, — между прочимъ и захолустнаго, провинціальнаго, не безъ юмора обрисовавъ интересы и идеалы русскихъ деревенскихъ дворянъ. Въ своей «Полтавѣ» онъ набросалъ яркую картину малороссійской жизни и природы.

    Рылѣевъ.

    Рылѣева тоже называютъ учителемъ Гоголя; для своихъ историческихъ «Думъ» онъ очень часто бралъ сюжеты изъ жизни Малороссіи; въ ея прошломъ онъ сумѣлъ найти немало героическихъ образовъ, высокихъ проявленій патріотизма и гражданской доблести.

    Погодинъ.

    Наконецъ, русскіе критики указываютъ на Погодина, какъ на писателя, котораго тоже, съ нѣкоторымъ правомъ, можно назвать предшественникомъ Гоголя. Среди русскихъ литераторовъ своего времени онъ былъ «одинъ изъ первыхъ, который попытался въ „картину нравовъ“ включить описаніе быта низшихъ слоевъ нашего общества. Онъ сдѣлалъ больше; онъ не только описывалъ, но изображалъ этихъ намъ тогда мало знакомыхъ людей, изображалъ ихъ чувствующими и думающими, a также разговаривающими и при томъ довольно естественною рѣчью. Содержаніе повѣстей оставалось въ большинствѣ случаевъ романтическимъ, но въ выполненіи проступалъ наружу довольно откровенный реализмъ»[124] (Котляревскій).

    Въ разсказахъ своихъ онъ рисовалъ драмы маленькихъ людей, — драмы, которыя разыгрывались въ купеческомъ быту («Суженый», «Черная немочь»), мелкопомѣстномъ дворянствѣ («Невѣста на ярмаркѣ»), опускался онъ даже до вертепа людей падшихъ, чтобы показать читателямъ, что и въ сердцахъ воровъ и мошенниковъ теплятся искры добра; касался онъ и жизни крѣпостного люда. Наконецъ, есть y него повѣсть изъ малороссійскаго быта, — это трогательный разсказъ о томъ, какъ Петрусь-бѣднякъ любилъ Наталку, какъ гордый ея отецъ не хотѣлъ отдать дочь за бѣдняка, какъ Петрусь отправился зарабатывать деньги, но, вернувшись съ деньгами, засталъ свою Наталку замужемъ зa другимъ, но больную и разоренную. Петрусь отдалъ ей всѣ свои деньги.

    Отношеніе русской публики и критики къ повѣстямъ.

    Успѣхъ «Вечеровъ» въ русской публикѣ былъ большой; даже придирчивая русская критика, въ общемъ, осталась довольна новой книгой. Публика русская оцѣнила въ этихъ повѣстяхъ не только яркость изображенія малороссійской жизни и природы, но и тотъ живой и искренній комизмъ, которымъ вообще не отличалась современная русская литература. Чѣмъ-то свѣжимъ, жизнерадостнымъ, неудержимо-веселымъ и молодымъ повѣяло въ русской литературѣ съ появленіемъ книги Гоголя. Съ такой точки зрѣнія похвалилъ ее Пушкинъ. Воейкову онъ писалъ: «Сейчасъ прочелъ „Вечера на хуторѣ“. Они изумили меня. Вотъ настоящая веселость, искренняя, непринужденная, безъ жеманства, безъ чопорности. A мѣстами какая поэзія, какая чувствительность! Все это такъ необыкновенно въ нашей литературѣ, что я доселѣ не образумился!» He всѣ критики были такъ доброжелательны, — большинство постаралось, прежде всего, найти недостатки. Одинъ критикъ отмѣтилъ, что повѣсти страдаютъ излишнимъ реализмомъ, доходящимъ до «грубости» («парни ведутъ себя совсѣмъ, какъ невѣжи и олухи»), что особенно бросается въ глаза рядомъ съ чрезмѣрной идеализаціей другихъ образовъ и высокопарнымъ паѳосомъ тѣхъ рѣчей, которыми обмѣниваются иногда дѣйствующія лаца. Полевой, не зная еще настоящаго автора этихъ повѣстей, заподозрилъ его въ стараніяхъ поддѣлаться подъ народность. «Этотъ пасичникъ — москаль, — писалъ онъ, — и притомъ горожанинъ; онъ неискусно воспользовался кладомъ преданій; мазки его несвязны»… Сочувственнѣе отнеслись къ Гоголю Надеждинъ и Булгаринъ. Первый указывалъ на отсутствіе въ повѣстяхъ вычурности и хитрости, естественность дѣйствующихъ лицъ и положеній, неподдѣльную веселость и невыкраденное остроуміе. Особенно нравилась ему въ повѣстяхъ выдержанность «мѣстнаго колорита». Булгаринъ хвалилъ Гоголя за стремленіе уловить духъ малороссійской и русской народности. Онъ ставитъ Гоголя выше Погодина, выше Загоскина. Особенно охотно сравнивали Гоголя съ Марлинскимъ. Это сопоставленіе особенно любопытно потому, что въ то время Марлинскій считался первымъ русскимъ романистомъ, — сравненіе съ нимъ Гоголя указываетъ, на какую высоту онъ сразу поднялся въ русскомъ самосознаніи и кого онъ долженъ былъ смѣнить, кто былъ его ближайшимъ предшественникомъ въ глазахъ русской читающей публики.

    Значеніе этихъ повѣстей въ исторіи русской литературы.

    Въ исторіи русской литературы «Вечера на хуторѣ близъ Диканьки» занимаютъ почетное мѣсто. Несмотря на всѣ недостатки этихъ повѣстей, онѣ были первымъ наиболѣе полнымъ и художественнымъ опытомъ нарисовать жизнь простонародья, заглянуть въ душу простого человѣяа, посмотрѣть на жизнь и природу глазами народа, заглянуть въ тотъ своеобразный міръ, міръ мистицизма, темнаго и, въ то же время, не лишеннаго красоты, о которомъ пришлось мнѣ говорить въ первыхъ главахъ 1-ой части 1-го выпуска этой книги. Если Гоголь отнесся къ изображаемому только какъ художникъ, какъ поэтъ, — то его ближайшіе послѣдователи-литераторы (особенно Григоровичъ и Тургеневъ) отнеслись къ простонародной жизни не только съ художественной стороны, — они освѣтили эту жизнь сознаніемъ общественныхъ дѣятелей, понимающихъ эту жизнь не съ показной, но съ оборотной стороны. Такое расширеніе идейнаго содержанія картины не должно умалять того факта, что всетаки учителемъ обоихъ нашихъ писателей былъ Гоголь.

    "Миргородъ".

    Повѣсти, вошедшія въ составъ второго гоголевскаго сборника «Миргородъ», по характеру своему и содержанію очень близко подходятъ къ тѣмъ повѣстямъ, которыя составили его первый сборникъ «Вечера на хуторѣ близъ Диканьки». Мы увидимъ здѣсь такое же смѣшеніе романтизма и реализма, увидимъ, что и сюжеты, разрабатываемые Гоголемъ въ этомъ сборникѣ, берутся изъ тѣхъ же областей малороссійской жизни, которыя равъше дали богатый и пестрый матеріалъ для его «Вечеровъ»: въ повѣсти «Вій» Гоголь вращается въ кругу народныхъ суевѣрныхъ сказаній; въ повѣстяхъ «Старосвѣтскіе помѣщики» и «Повѣсть о томъ, какъ поссорились Иванъ Ивановичъ съ Иваномъ Никифоровичемъ» — въ области мелкой жизни провинціальныхъ «существователей»; въ повѣстя «Тарасъ Бульба» Гоголь изобразилъ героическое прошлое своей родины, — взялъ тему, тоже уже затронутую въ нѣкоторыхъ повѣстяхъ изъ сборника «Вечера на хуторѣ близъ Диканьки» («Страшная месть», «Ночь наканунѣ Ивана Купала»).

    Отличіе повѣстей "Миргорода" отъ "Вечеровъ".

    Такимъ образомъ, отличаются эти повѣсти отъ болѣе раннихъ — не содержаніемъ и характеромъ, a большею яркостью красокъ, большею тонкостью рисунка и большею вдумчивостью, съ которою авторъ отнесся къ изображаемой имъ жизни. Такимъ образомъ, эти произведенія свидѣтельствуютъ о большей зрѣлости Гоголя, какъ художника и мыслителя, оцѣнивающаго жизнь. Такому быстрому развитію въ немъ «художника» и «судьи жизни», конечно, способствовало сближеніе съ Пушкинымъ и другими выдающимися писателями русскими того времени.

    "Вій".

    Повѣсть «Вій» представляетъ собою произведеніе, въ которомъ опять романтизмъ неразрывно смѣшивается съ реализмомъ: жанровыя картины смѣняются фантастическими, образы вымышленные, — какія-то мистическія чудовища, порожденіе испуганнаго воображенія народа и самого автора, стоятъ рядомъ съ самыми обыкновенными людьми. Картины природы идиллически-мирной перемѣшаны съ пейзажами, полными мистическаго ужаса и тревоги.

    Роматическій элементъ въ "Віи".

    а) Романтическій элементъ въ повѣсти выразился, прежде всего, въ развитіи народнаго вѣрованья въ существовавіе какого-то таинственваго Вія, въ существованіе вѣдьмъ и въ возможность ихъ общенія съ обыкновенными людьми. Красавица панночка, дочь сотника, обладаетъ способностью оборачиваться въ собаку и въ старуху; она пьетъ кровь y людей, особенно y дѣтей; она носится на плечахъ y тѣхъ парней, которые ей нравятся, и замучиваетъ ихъ. Объ ней много страшныхъ исторій знаютъ дворовые ея отца. Она находится въ общеніи и съ представителями «нечистой силы» — съ темными силами земли, которыя олицетворены въ видѣ чертей-демоновъ, и "Вія--котораго самъ Гоголь называетъ «начальникомъ гномовъ»[125].

    Пристрaстіе романтиковъ кь пользованію волшебными мотивами народнаго творчества было присуще, какъ мы видѣли, и Гоголю. Ему достаточно было намека для того, чтобы его собственное воображеніе легко и свободно начинало творить въ этой области. Гоголь тяготѣлъ къ этому міру фантазіи и потусторонней жизни, вѣроятно, потому, что, нервный и впечатлительный съ дѣтства, онъ самъ не чуждъ былъ мистицизма[126].

    Вотъ почему все то ужасное, что творилось по ночамъ въ церкви, около гроба вѣдьмы, описано имъ въ такихъ яркихъ, живыхъ краскахъ, что производитъ впечатлѣніе кошмара, горячечной галлюцинаціи. Въ русской литературѣ не было картины ужаснѣе этой, въ которой, необузданная до болѣзненности, фантазія писателя-романтика такъ изумительно сочеталась съ описательной силой художника-реалиста.

    До какой болѣзненной проникновенности въ «фантастическое» доходитъ Гоголь въ этой повѣсти, лучше всего видно, хотя бы, изъ описанія той волшебной ночи, которую пережилъ Хома Бруть, бѣгущій съ вѣдьмой на плечахъ[127].

    Даже взъ краткаго описанія той «ночи чудесъ», — мистической ночи, когда совершаются чудеса, когда все спить «съ открытыми глазами» и молча говоритъ великія тайны, — видно, что все это пережито Гоголемъ, перечувствоваво имъ самимъ ясно до ужаса {*}.

    {* «…Онъ чувствовалъ какое-то томительное, непріятное и вмѣстѣ сладкое чувство, подступавшее къ его сердцу. Онъ опустилъ голову внизъ и видѣлъ, что трава, бывшая почти подъ ногами его, казалось, росла глубоко и далеко, и что сверхъ ея находилась прозрачная, какъ горный ключъ, вода, и трава казалась дномъ какого-то свѣтлаго, прозрачнаго до самой глубины, моря; по крайней мѣрѣ, онъ видѣлъ ясно, какъ онъ отражался въ ней вмѣстѣ съ сидѣвшею на спинѣ старухою. Онъ видѣлъ, какъ, вмѣсто мѣсяца, свѣтило тамъ какое-то солице; онъ слышалъ, какъ голубые колокольчики, наклоняя свои головки, звенѣли; онъ видѣлъ, какъ изъ-за осоки выплывала Русалка… Видитъ ли онъ это, или не видитъ? Наяву ли это, или снится? Но тамъ что? вѣтеръ, или музыка? звенитъ, звенитъ и вьется, и подступаетъ, и вонзается въ душу какою-то нестерпимою трелью.

    „Что это?“ думалъ философъ Хома Брутъ, глядя внизъ, несясь во всю прыть… Онъ чувствовалъ бѣсовски-сладкое чувство, онъ чувствовалъ какое-то томительно-страшное наслажденіе…».}

    Невозможно реальнѣе представить «волшебное». Это опять какая-то галлюцинація, — разсказъ о своемъ, когда-то видѣнномъ, снѣ.

    Какими блѣдными, нестрашными, мертвецами кажутся тѣ, которые такъ часто встрѣчаются въ сочиненіяхъ Жуковскаго, если сравнить ихъ съ реалистическимъ описаніемъ мертваго лица красавицы-вѣдьмы, съ ея мертвыми, невидящими очами!

    b) Реалистическій элементъ въ повѣсти.

    b) Реалистическій элементъ повѣсти выразился въ описаніи быта старой дореформенной кіевской бурсы, въ обрисовкѣ типичныхъ бурсаковъ и дворовыхъ пана сотника.

    Бурса была своеобразной школой, въ которой только «избранные», — люди съ выдающимися способностями и научными интересами, пріобрѣтали образованіе, --большинство же ничему не научивалось, но зато выносило оттуда характеры, вполнѣ подходящіе къ потребностямъ того жесткаго, суроваго времени. Учениковъ тамъ жестоко драли, держали впроголодь, и ученики, въ свою очередь, занимались больше всего избіеніемъ другъ друга, да заботой о собственномъ пропитаніи. Развлеченія тамъ были грубы и суровы. Немудрено, что, послѣ такого воспитанія, многіе шли прямо въ Запорожскую Сѣчь, искать тамъ «лыцарской чести» и вольной жизни внѣ всякихъ законовъ.

    Хома Брутъ. Національныя малороосійскія черты въ немъ. Литературная исторія этого типа.

    Героемъ повѣсти «Вій» Гоголь выставилъ «философа»[128] Хому Брута. Этотъ юноша представляетъ собою образъ, въ которомъ собрано много типичныхъ чисто-малороссійскихъ народныхъ чертъ. Онъ былъ до преизбытка надѣленъ душевнымъ равнодушіемъ, которое окрашивалось порою юморомъ, порою — просто флегмой и лѣнью. Чему быть, тому не миновать" — обычная его поговорка, съ которою онъ готовъ идти безъ борьбы навстрѣчу самому чорту. Такой фатализмъ очень скоро приводитъ его въ душевное равновѣсіе, изъ котораго вывести его трудно. Послѣ своего приключенія съ вѣдьмой, Хома плотно закусилъ въ корчмѣ и сразу успокоился, «глядѣлъ на приходившихъ и уходившихъ хладнокровно, довольными глазани и вовсе уже не думалъ о своемъ необыкновенномъ происшествіи». Въ церкви онъ, глядя на страшную вѣдьму, самъ успокаиваетъ себя магическимъ: «ничего!»; когда жуть прокрадывается ему въ сердце — онъ прогоняетъ ее такимъ же магическимъ напоминаніемъ себѣ, что онъ — «казакъ», что ему стыдно «бояться» чего бы то ни было. Послѣ первой страшной ночи въ церкви онъ, послѣ сытнаго ужина, сразу начинаетъ чувствовать себя спокойнымъ и довольнымъ. «Философъ былъ изъ числа тѣхъ людей, которыхъ, если накормятъ, то y нихъ пробуждается необыкновенная филантропія. Онъ, лежа съ своей трубкой въ зубахъ, глядѣлъ на всѣхъ необыкновенно сладкими глазами и безпрерывно поплевывалъ въ сторону. Посѣдѣвъ отъ ужасовъ второй ночи, Хома, на разспросы о томъ, что происходитъ ночью въ церкви, хладнокровно отвѣчаетъ: „много на свѣтѣ всякой дряни водится! A страхи такіе случаются… Ну…“ и больше ничего не сказалъ. Готовясь къ третьей, послѣдней ночи, онъ старается взять отъ жизни послѣднюю радость и пускается въ такой плясъ, что всѣ на него смотрятъ съ изумленіемъ. Характерный образъ Хомы, казака-философа, фаталиста и флегматика, не разъ рисовался Гоголемъ и до этой повѣсти, и послѣ нея. Старики-разсказчики, въ уста которыхъ вкладываетъ Гоголь свои „страховинны казочки“, почти всѣ отличаются y него этимъ же хладнокровіемъ. „Экая невидальщина! Кто на своемъ вѣку не знался съ нечистымъ!“, спокойно разсуждаетъ одинъ. Друзья погибшаго Хомы Брута — такіе же философы». «Такъ ему Богъ далъ!» спокойно заявляетъ фаталистъ Халява: «Пойдемъ въ шинокъ, да помянемъ его душу!» Другой пріятель Тиберій спокойно заявляегь: «Я знаю, почему пропалъ онъ: оттого, что побоялся; a если бы не побоялся, то бы вѣдьма ничего не могла съ нимъ сдѣлать. Нужно только, перекрестившись, плюнуть на самый хвостъ ей, то ничего и не будетъ! Я знаю уже все это. Вѣдь y насъ въ Кіевѣ всѣ бабы, которыя сидятъ на базарѣ, всѣ вѣдьмы». He желаніемъ сострить, хвастнуть, прилгнуть проникнуты эти слова, — непоколебимой вѣрой въ истину своихъ словъ с невозмутимымъ спокойствіемъ… Это — черта удивительная, проникающая многія повѣсти Гоголя, — черта, быть можетъ, національная, малороссійская. Реалистъ, по міросозерцанію, малороссъ все волшебное, фантастическое въ своихъ сказкахъ и преданіяхъ умѣетъ представить реально. И только, при этомъ условіи, волшебное, даже ужасное, можетъ быть представлено юмористически[129].

    Другіе герои повѣсти.

    Къ «реалистическому» элементу повѣсти надо отнести еще бѣглыя, но мастерски-сдѣланныя характеристики пріятелей Хомы Брута и дворовыхъ сотника. Особенно удалось Гоголю изображеніе пьяной бесѣды подгулявшихъ сторожей Хомы, — изъ отдѣльныхъ отрывистыхъ фразъ, которыми они обмѣниваются, ясно и опредѣленно вырисовывается физіономія каждаго.

    "Психологія" въ повѣсти.

    Въ «психологическомъ» отношеніи эта повѣсть тоже представляетъ большой интересъ: Гоголю удалось изобразить постепенное наростаніе страха въ безстрашномъ, спокойнонъ сердцѣ бурсака-богатыря.

    Въ повѣстяхъ: «Старосвѣтскіе помѣщики» и «Повѣсть о томъ, какъ поссорились Иванъ Ивановичъ съ Иваномъ Никифоровичемъ» Гоголь воспроизвелъ, на основаніи личныхъ воспоминаній и наблюденій, нѣсколько сценъ изъ жизни тѣхъ «существователей», которые окружали его съ дѣтства, которыхъ онъ оцѣнилъ и понялъ уже въ ранней юности, будучи еще ученикомъ Нѣжинскаго лицея.

    "Старосвѣтскіе помѣщики".

    Въ повѣсти: «Старосвѣтскіе помѣщики» Гоголь отмѣтилъ, что въ этой жизни казалось ему симпатичнымъ. Зная Гоголя, его консервативныя наклонности, мнѣ безъ труда поймемъ, что онъ всегда готовъ былъ «идеализировать» старину; это онъ и сдѣлалъ въ своей повѣсти, выведя героями людей «старосвѣтскихъ», т. е. представителей прошлаго, отживающаго поколѣнія.

    Жизнь героевъ повѣсти. Безсодержательность этой жизни. "Незаконность" этой жизни.

    Съ добродушнымъ юморомъ и теплой любовью рисуетъ онъ патріархальную жизнъ двухъ любящихъ, нѣжныхъ стариковъ, которые доканчиваютъ свое безобидное, безвредное, но, увы, и безполезное для человѣчества и родины существованіе на маленькомъ кусочкѣ земли, — кусочкѣ, отдѣленномъ отъ всего міра «частоколомъ». Старички за этимъ частоколомъ остаются чужды всякой «борьбы за существованіе», не знаютъ высокихъ чувствъ обществевности и патріотизма, они словно не знаютъ даже о томъ, что гдѣ-то льются человѣческія слезы, — но они не знаютъ и тѣхъ дурныхъ чувствъ, которыя рождаются отъ столкновенія человѣка съ человѣкомъ — ненависти, зависти, честолюбія… Чѣмъ меньше желаній, тѣмъ меньше разочарованій, — тѣмъ больше душевной тишины, больше счастья. Вотъ почему древніе философы учили, что счастливъ тотъ, кто умѣетъ ограничить свои желанія. Но это будетъ счастье эгоистическое, — для человѣка, живущаго въ государствѣ, въ обществѣ, нельзя замыкаться только въ кругу своей личной жизни! Гоголь не отмѣтилъ «незаконности» такого эгоистическаго счастья; но, нарисовавъ такихъ «счастливцевъ», подчеркнувъ, что жизнь ихъ незапятнана зломъ, — онъ, со своей личной точки зрѣнія, осудилъ ея безсодержательность, только отдыхать могъ Гоголь въ обществѣ добродушныхъ старичковъ, но жить здѣсь онъ не могъ, — ему не хватало здѣсь воздуха… Ихъ жизнь однообразна и пуста, — всѣ интересы ихъ сводились къ ѣдѣ и спанью, къ заботамъ о кухнѣ, кладовой, — ихъ меньше занимали поля съ хлѣбомъ и лѣса съ дубами, чѣмъ огородъ, садъ и птичій дворъ: это все было ближе къ нимъ, все это было нужнѣе имъ, — людямъ съ маленькими потребностями (и къ тому же чуждыми корыстолюбія), чѣмъ крупное хозяйство, которое требуетъ извѣстной ширины экономическаго пониманія.

    Простота и чистота ихъ жизни. Отсутствіе любви къ людямъ.

    Старички отличались и положительными качествами — они были очень просты, просты «до святости», невзыскательны, добродушны и общительны, — жили для гостей — по словамъ Гоголя. Они были чисты, какъ дѣти, наивны и довѣрчивы. Эта «чистота» ихъ старческихъ сердецъ — удивительно подкупающая черта. «Любопытство» старичковъ не было живой любознательностью, ихъ гостепріимство и любезность не были проявленіемъ любви къ людямъ. Въ общепринятомъ смыслѣ, любовь къ людямъ тѣсно связывается съ «служеніемъ человѣчеству»; эта любовь всегда стремится сроявиться въ дѣлѣ, — оно есть чувство активное, по существу. Этой активностью не отличались чувства старичковъ, и Гоголь не указалъ намъ ни одного добраго дѣла, которое сдѣлали бы эти «добрые», ласковые, гостепріимвые, любезные старички. Въ ихъ душѣ нѣтъ мѣста злу, но нѣтъ мѣста и добру. Ихъ казнить не зa что, но и идеализировать тоже не стоитъ. И мы не стали бы обвинять Гоголя въ такой неумѣстной идеализаціи, если бы онъ, рядомъ съ ними, не выставилъ карикатурныхъ реформаторовъ-помѣщиковъ, которые наслѣдовали имѣніе старичковъ и разорили его. Вслѣдствіе такого сопоставленія, выгоднаго для «старосвѣтскихъ помѣщиковъ», есть полныя основанія говорить о попыткѣ нашего писателя идеализировать своихъ героевъ-стариковъ.

    Въ ихъ лицѣ Гоголь превозноситъ доброе старое время, уже отошедшее въ прошлое, и казнитъ людей новыхъ, — хищниковъ и эксплуататоровъ, часто безтолковыхъ, недорожившихъ стариной[130].

    "Темнота" этой жизни.

    Между тѣмъ, Гоголь отмѣтилъ еще черту ихъ жизни, — черту, которая, въ сущности, тоже должна была помѣшать такой идеализаціи. Люди непросвѣщенные и не желающіе себя просвѣщать, старички были окружены мракомъ невѣжества, — они стояли на той же ступени развитія, на которой стояли ихъ крѣпостные, съ ихъ мистицизмомъ язычества. Темный міръ суевѣрій, примѣтъ окружалъ со всѣхъ сторонъ обоихъ старичковъ, — онъ владѣлъ ихъ жизнью и смертью, и бороться съ нимъ они не могли. Стоило Пульхеріи Ивановнѣ убѣдиться, что ея кошечка къ ней не вернется, она пришла къ нелѣпой мысли, что, въ видѣ кошки, приходила за ней смерть, — и что она умретъ. Аѳанасій Ивановичъ услышалъ голосъ, его зовущій. Онъ рѣшилъ, что это его зоветъ Пульхерія Ивавовна и что онъ умретъ. И оба они умерли. Умерли отъ самовнушенія, отъ непоколебимой вѣры въ то, что какія-то темныя силы властвуютъ надъ безсильнымъ человѣкомъ и что бороться не стоитъ. Да и не могли они бороться, — они не знали, во имя чего должны они бороться за жизнь; y нихъ не было сильныхъ интересовъ въ жизни, они не звали ея смысла, — они жили и умерли, какъ деревья, какъ растенія… Жили они безъ душевныхъ потрясеній. Умерли безъ ропота, спокойно и безболѣзненно, ничего собою въ жизнь не внеся, ничего не унеся въ могилу…

    "Личныя" причины симпатіи Гоголя къ героямъ повѣсти. Осужденіе этой жизни Гоголемъ.

    Быть можетъ, вся симпатія Гоголя къ этимъ старичкамъ проистекала изъ чисто-эгоистическаго чувства. Онъ, съ его вѣчной тревогой душевной, съ его боязнью остаться въ мірѣ только «существователемъ», слишкомъ метался въ этой жизни, ища себѣ жизненныхъ путей. Мы знаемъ, что онъ утомлялся и разочаровывался, что его тянуло въ милую Украину «отдохнуть», «сойти на минуту въ сферу этой необыкновенно уединенной жизни»… И вотъ, съ точки зрѣнія такого утомленнаго страдальца", этотъ «полусонъ», «минута» отдохновенія въ обществѣ старичковъ могла показаться ему «раемъ», который полонъ «неизъяснимой прелести». "И онъ представилъ эту жизнь «раемъ», хотя добросовѣстность его не позволила ему закрыть глаза на крупные недостатки этой жизни. Но Гоголь не замѣтилъ, что главный ея недостатокъ — отсутствіе «общественнаго самосознанія», — отмѣтилъ другіе, какъ-то: душевную скудость старичковъ, ихъ непроглядное невѣжество, онъ даже подъ конецъ повѣсти усумнился въ истинности ихъ взаимной любви. «Долгой, медленной, почти безчувственвой привычкой» называетъ онъ любовь Аѳанасія Ивановича; на «привычку» смахиваютъ и чувства Пульхеріи Ивановны, которая, умирая, заботилась о томъ, чтобы Аѳанасію Ивановичу готовилось то, что онъ любитъ, чтобы бѣлье, ему подаваемое, всегда было чисто и пр.

    Отношеніе Гоголя къ "крѣпостному праву" въ повѣсти.

    Изображая «патріархальную помѣщичью жизнь», сытую и безоблачную, Гоголь не коснулся жизни крестьянъ; отрицательныя стороны «крѣпостного права», которое дало возможность героямъ повѣсти, безъ труда, безъ «борьбы за существованіе», «безъ зла», провести всю долгую жизнь, совершенно обойдены Гоголемъ. Онъ даже постарался доказать, что, подъ патріархальнымъ управленіемъ «старосвѣтскихъ помѣщиковъ», и крестьяне блаженствовали, — были сыты; «дѣвки» объѣдались фруктами и вареньями, приказчикъ богатѣлъ, но отъ этого не бѣднѣли и помѣщики… Стоило появиться въ деревню помѣщикамъ-реформаторамъ, какъ блаженство деревни кончилось: все очень скоро оказалось разореннымъ. Позднѣе такую же патріархальную помѣщичью идиллію, съ полнымъ сознаніемъ причинъ, основаній и послѣдствій ея безнравственности, изобразилъ Гончаровъ въ разсказѣ о жизни обывателей Обломовки и ея питомца Ильи Обломова.

    Идейные недостатки повѣсти.

    Такимъ образомъ, это произведеніе Гоголя, при всей художественности его картинъ, страдаетъ нѣкоторыми недостатками. Причина ихъ коренится въ самомъ авторѣ: онъ не достаточно сознательно отнесся къ изображаемой жизни; его отношеніе къ героямъ повѣсти страдаетъ неопредѣленностью: начавъ съ идеализаціи, онъ переходитъ постепенно къ осужденію этой жизни. Разсказъ радостный, безоблачный, оканчивается печально: словно, авторъ, подъ конецъ повѣствованія, увидѣлъ самъ всю пошлость, всю мелочность своихъ героевъ. Сквозь «смѣхъ» пробились «слезы»…

    Всесторонность въ изображеніи жизни героевъ.

    Своихъ безобидныхъ героевъ Гоголь сумѣлъ обрисовать всесторонне: онъ далъ намъ ясное представленіе о томъ, какой видъ извнѣ имѣлъ ихъ домикъ, каковы были комнаты этого домика. Онъ обрисовалъ намъ Аѳанасія Ивановича и Пульхерію Ивановну въ обществѣ ихъ самихъ, въ обществѣ знакомыхъ, въ отношеніяхъ къ крестьянамъ и приказчику. Онъ далъ намъ понятіе о томъ, какъ безалаберно вели они свое хозяйство, какъ ихъ обкрадывали и обманывали. Ни одна характерная деталь ихъ быта не ускользнула отъ внимательнаго глаза Гоголя. И вся совокупность этой удивительно-пестрой кучи разныхъ смѣшныхъ, трогательныхъ и печальныхъ подробностей даетъ намъ два ясныхъ старческихъ облика.

    Литературная исторія повѣсти.

    Эта повѣсть Гоголя можетъ быть связана и съ литературой XVIII вѣка; среди произведеній этой поры была очень распространена «идиллія» — жанръ, въ которомъ изображались всегда идеальные герои, связанные чувствами идеальной любви или дружбы. Гоголь воспользовался избитой канвой, внесъ реализмъ, «прикрѣпилъ къ землѣ» сюжетъ, который, обыкновенно, разрабатывался внѣ земныхъ отношеній. «Писатели очень любили такія благодарныя темы, какъ исторія двухъ любящихъ сердецъ, занятыхъ исключительно своимъ чувствомъ, — „Старосвѣтскіе помѣщики“ были удачной попыткой замѣнить въ этой темѣ романтическіе элементы — реальными и бытовыми. Вмѣсто прежнихъ пустынныхъ мѣстъ — малороссійская деревня, вмѣсто разочарованныхъ героевъ и томныхъ, или страстныхъ героинь — старикъ и старуха» (H. A. Котляревскій). Самъ Гоголь намекаетъ намъ на возможность такого сближенія его произведенія съ старыми «идилліями», называя въ одномъ мѣстѣ повѣсти своихъ старичковъ именами двухъ идеальныхъ героевъ старой идилліи — «Филемономъ и Бавкидою».

    Происхожденіе повѣсти.

    Исторія происхожденія повѣсти вполнѣ выясняется изъ указаній автора, что она основана на воспоминаніяхъ его дѣтства. Когда, въ шумѣ и суетѣ городской жизни, Гоголь вспоминалъ эти два образа, — ему «мерещилось былое». «Вереница воспоминаній» возникала въ его душѣ, когда онъ вспоминалъ «поющія двери» ихъ деревенскаго домика. Когда лѣтомъ 1832 г., послѣ столичной сутолоки, неудачъ житейскихъ, Гоголь съѣздилъ на родину, онъ, очутившись въ обществѣ различныхъ старичковъ-помѣщиковъ, очевидно, чувствовалъ себя такъ, какъ объ этомъ говоритъ въ началѣ своей повѣсти. Но отъ этой жизни онъ быль оторванъ уже своей жизнью въ Петербургѣ, дружбой съ Пушкинымъ, — онъ не могъ уже жить этой жизнью, и онъ осудилъ ее такъ, какъ не могъ бы ее осудить, если бы не пожилъ культурной жизнью столицы. Кипучая жизнь столицы умудрила его, — и онъ, благодаря этому, сумѣлъ лучше оцѣнить недостатки провинціальной жизни.

    "Повѣсть о томъ, какъ поссорились Иванъ Ивановичъ съ Иваномъ Никифоровичемъ".

    Замѣтнѣе, несомнѣннѣе осужденіе этой жизни сказалось въ другой повѣсти этого сборника — «Повѣсти о томъ, какъ поссорились Иванъ Ивановичъ съ Иваномъ Никифоровичемъ». Въ этомъ произведеніи жизнь захолустной провинціи совершенно лишена того смягчающаго освѣщенія, которое въ повѣсти «Старосвѣтскіе помѣщики» явилось результатомъ личныхъ симпатій и воспоминаній Гоголя.

    Жизнь уѣзднаго города временъ Гоголя.

    Здѣсь онъ рисуетъ не «дворянское гнѣздо», a во всей наготѣ представляетъ безотрадную жизнь провинціальныхъ «существователей» уѣзднаго города. И эта жизнь не озарена никакиии высшими интересами; и здѣсь люди, живущіе растительной и животной жизнью, — словно особая порода людей, которая пресмыкается въ предѣлахъ «частокола», отграничивающаго ихъ отъ жизни болѣе содержательной, болѣе идейной. Но здѣсь нѣтъ и слѣда той подкупающей простоты и сердечности, которой озарена жизнь старосвѣтскихъ помѣщиковъ, — въ этомъ произведегіи изображено существованіе изломанное, скованное приличіями, порабощенное сплетнѣ и злобѣ… Это — тихое болото, котораго не стоитъ ворошить, — иначе со дна подымется грязь! Въ «Старосвѣтскихъ помѣщикахъ» выведена пара существователей, y которыхъ одна душа, одно сердце, однѣ привычки, — здѣсь передъ нами толпа существователей, съ самыми различными сердцами и привычками… Имъ нужно обезопасить себя другъ отъ друга, и потому здѣсь развиты какія-то своеобразныя «приличія», курьезныя понятія о чести и достоинствѣ человѣка. Имъ не прожить такъ мирно своей жизни, какъ прожили герои первой повѣсти, хотя жизнь, которую ведутъ въ этомъ уѣздномъ городкѣ, по существу, мало чѣмъ отличается отъ жизни Аѳанасія Ивановича и Пульхеріи Ивановны.

    Эта жизнь такая же мелочная и праздная. Всѣ интересы ея обывателей сводятся къ ѣдѣ, спанью, къ праздной болтовнѣ. Въ этой безсодержательной жизни всякая мелочь представляетъ огромное значеніе — отсюда любовь къ сплетнямъ, мелкимъ кляузамъ, отсюда развитіе y обывателей города такихъ мелкихъ чувствъ, какъ зависть, подозрительность, обидчивость… Въ такой сферѣ нѣтъ мѣста глубокимъ и прочнымъ чувствамъ, — пустяка бываетъ достаточно для того, чтобы дружба обратилась во вражду.

    Безсодержательность этой жизни.

    Человѣку, даже обжившемуся въ этомъ мірѣ, всетаки порою дѣлается скучно, и тогда онъ цѣпляется за всякую сплетню, за всякое вырвавшееся слово, за всякій намекъ, чтобы раздуть въ себѣ «новыя» чувства, ими заполнить свою праздную жизнь. Такова психологическая идея этой смѣшной и печальной повѣсти Гоголя. Съ этой точки зрѣнія осудилъ онъ и жизнь «старосвѣтскихъ помѣщиковъ», и въ ихъ праздной, мелочной жизни «ничтожныхъ событій» оказалось достаточнымъ для того, чтобы ими вызваны были «великія событія» — смерть обоихъ героевъ[131]. Въ повѣсти — о ссорѣ двухъ друзей оказалось достаточнымъ одного слова «гусакъ», чтобы два друга, «честь и украшеніе Миргорода», поссорились на всю жизнь и обрѣли каждый цѣль и смыслъ жизни — въ судебной тяжбѣ, упорной, разорительной и непримиримой…

    Разсказчикъ.

    Разсказъ въ повѣсти ведется отъ лица какого-то обывателя города Миргорода; изъ его повѣствованія вырисовывается его личность: онъ — глуповатый, наивный, словоохотливый человѣкъ, весь живущій жизнью Миргорода, и съ обывательской точки зрѣнія смотрящій на все, здѣсь происходящее.

    Характеристика героевъ, описаніе ихъ жизни, описаніе другихъ жителей города Миргорода, ихъ занятій, развлеченій, представляетъ собою нѣчто замѣчательное именно потому, что въ ней обрисовываются не только Иванъ Ивановичъ и Иванъ Никифоровичъ, — но и самъ разсказчикъ. Эта характеристика обличаетъ въ немъ человѣка, живущаго сплетнями миргородской жизни, не умѣющаго отличить мелкое отъ крупнаго, — существенное отъ незначительнаго. Въ результатѣ, сравненіе двухъ характеровъ, въ его устахъ представляетъ собою нагроможденіе безъ системы и плана всевозможныхъ душевныхъ и тѣлесныхъ качествъ обоихъ героевъ; черты душевныя смѣшиваются съ физическими примѣтами, привычками, даже съ особенностями костюма[132]. Всѣ эти подробности, порознь взятыя, любопытны и уясняютъ не только двухъ героевъ, ихъ жизнь, привычки, убогое содержаніе ихъ души, но также и прочихъ миргородскихъ обывателей, которые отъ скуки, отъ праздности изучили другъ друга до малѣйшихъ подробностей. Они знаютъ, что скажетъ каждый изъ ихъ знакомыхъ, подавая другъ другу табакерку, знаютъ, что принято говорить еврею, продающему элексиръ противъ блохъ… Это жизнь, одуряющая своимъ однообразіемъ, своею скудостью. Въ этой средѣ рождаются невозможные слухи (напримѣръ, будто Иванъ Никифоровичъ родился съ хвостомъ) которые до того популярны, что ихъ приходится серьезно оспаривать. Это среда совершенно безпомощна въ оцѣнкѣ нравственныхъ качествъ человѣка, — она можетъ добрымъ и «богомольнымъ» считать человѣка черстваго, — «прекраснымъ» она можетъ считать человѣка зажиточнаго; эта среда вѣритъ еще въ авторитетъ комиссара и время считаетъ такими историческими событіями, какъ поѣздка какой то Агаѳіи Ѳедосѣевны въ Кіевъ. По словамъ разсказчика, Иванъ Ивановичъ и Иванъ Никифоровичъ — «честь и украшеніе Миргорода» — отсюда мы можемъ заключить о желаніи автора въ лицѣ этихъ двухъ типичныхъ «существователей» изобразить «лучшихъ» людей Миргорода; въ нихъ, какъ въ фокусѣ, собрано все характерное, все своеобразное, къ чему присмотрѣлся мѣстный обыватель, съ чѣмъ онъ сроднился, но что поражаетъ свѣжаго человѣка…

    Наивность разсказа выдержана Гоголемъ мастерски: она позволяетъ автору скрыть осужденіе этой жизни, позволяетъ ему удержаться отъ карикатурности, отъ того субъективизма, который только въ концѣ повѣсти прорывается въ восклицаніи автора: «скучно жить на бѣломъ свѣтѣ, господа!»

    Иванъ Ивановичъ; его характеристика: а) какимъ онъ казался жителямъ города. "Прекрасный человѣкъ". "Богомольность" и "доброта". Человѣкъ "приличій" "душа" общества.

    На Ивана Ивановича Гоголь обратилъ особое вниманіе. Онъ ему отводитъ большую самостоятельную характеристику и говоритъ о немъ немало, сравнивая его съ Иваномъ Никифоровичемъ. Прежде всего, онъ, по мнѣнію жителей Миргорода, «прекрасный человѣкъ». Но разсказчикъ напрасно напрягаетъ всѣ свои усилія, чтобы доказать эту мысль: онъ говоритъ и о томъ, что y Ивана Ивановича удивительная бекеша, и что домъ его и садъ очень хороши, и что дыни-то онъ любитъ и самое удовольствіе ихъ кушать умѣетъ обставить церемоніаломъ: записываетъ день и число, когда съѣдена дыня. Повидимому, это безполезное занятіе, показывающее только, что y Ивана Ивановича слишкомъ много празднаго времени, — въ глазахъ разсказчика, обозначало большую наклонность героя къ порядку и хозяйственности. Затѣмъ прекрасныя качества души героя разсказчикъ старается доказать его богомольностью и добротой. Но изъ дальнѣйшаго выясняется, что «богомольность» сводилась къ тому, что онъ по праздникамъ подтягивалъ басомъ хору пѣвчихъ, a «доброта» выражалась въ томъ, что онъ разспрашивалъ нищихъ на паперти объ ихъ несчастіяхъ, хотя никогда не давалъ никому ни гроша. Изъ дальнѣйшаго повѣствованія мы узнаемъ, чѣмъ очаровалъ жителей Миргорода Иванъ Ивановичъ, — онъ былъ «душой» мѣстнаго общества: умѣлъ витіевато говорить, любилъ щегольнуть и зналъ, какъ держать себя; онъ соблюдалъ свое достоинство, какъ никто въ городѣ; онъ умѣлъ со всѣми уживаться и всѣмъ говорить пріятное… Правда, «приличія» — вещь относительная, — въ разныхъ слояхъ общества подъ «приличіями» понимается различное, и Гоголь далъ нѣсколько образчиковъ смѣшного и уродливаго толкованія этого понятія въ Миргородѣ: верхомъ приличія здѣсь считалось, напримѣръ, отказываться до трехъ разъ отъ предложеннаго чая, и Иванъ Ивановичъ съ такимъ достоинствомъ умѣлъ ломаться передъ поставленной чашкой, что y наивнаго разсказчика вырывается восторженное восклицаніе: «Господи Боже! Какая бездна тонкости бываетъ y человѣка! Нельзя разсказать, какое пріятное впечатлѣніе производятъ такіе поступки!.. Фу, ты пропасть! Какъ можетъ, какъ найдется человѣкъ поддержать свое достоинство!»

    Отношеніе Ивана Ивановича къ себѣ.

    Это умѣніе «поддерживать свое достоинство» основывалось y Ивана Ивановича на томъ уваженіи, которое онъ имѣлъ къ себѣ, — къ своему маленькому чину и званію. Къ тому же онъ совершенно серьезно считалъ себя «прекраснымъ человѣкомъ», угоднымъ Богу и заслуживающикъ уваженія со стороны людей. Это «фарисейство» Ивана Ивановича — характерная его черта. Онъ не былъ сознательнымъ «тартюфомъ» — онъ жилъ наивнымъ лицемѣромъ и умеръ довольный собой, съ полной вѣрой въ себя, не омраченный сомнѣніями, не обезпокоенный внутренней борьбой, которая рождается въ душѣ человѣка, сознательно смотрящаго въ жизнь.

    b) "Дѣйствительный Иванъ Ивановичъ.

    И, между тѣмъ, этотъ «богомольный» и «добрый» человѣкъ полжизни отдалъ на тяжбу съ другомъ-сосѣдомъ изъ-за слова «гусакъ»; онъ прибѣгалъ и къ лжи, и къ клеветѣ, и къ подкупамъ, — онъ обнаружилъ въ своей «праведной» душѣ бездну дряни. Итакъ, хорошихъ качествъ души Ивана Ивановича онъ не доказалъ-- передъ нами человѣкъ ничтожный и потому мелочно-самолюбивый, праздный, любопытный, скупой, черствый и пустой, съ большимъ самомнѣніемъ. И читатель разстается съ нимъ, окончательно разувѣрившись въ томъ, что это — «прекрасный человѣкъ».

    Иванъ Никифоровичъ а) какимъ онъ казался жителямъ Миргорода. "Хорошій человѣкъ". b) "Дѣйствительный" Иванъ Никифоровичъ.

    Меньше мѣста отводитъ разсказчикъ Ивану Никифоровичу. Этотъ «обыватель» не отличался свѣтскими достоинствами Ивана Ивановича, но, съ точки зрѣнія согражданъ, онъ былъ тоже «хорошій» человѣкъ, хотя бы потому, что грузный и неподвижный, въ полусонномъ состояніи пролежалъ y себя большую часть своей жизни, ничѣмъ не интересуясь, никого не трогая. Въ маленькомъ городкѣ и это уже большое достоинство, когда человѣкъ не дѣлаетъ зла другимъ людямъ; вѣдь здѣсь, въ этой мелочной сферѣ, изъ пустяка могутъ разыграться «великія событія»! Но дальнѣйшее повѣствованіе о жизни Ивана Никифоровича объ его столкновеніяхъ съ бывшимъ другомъ обличаютъ и въ его душѣ массу мелкихъ, злыхъ качествъ. Это существо, почти полу-животное, оказывается и скупымъ, и упрямымъ, и великимъ сутяжникомъ. Приливъ злости даже даетъ ему силы и энергію на веденіе судебнаго дѣла. И мы убѣждаекя, что не любовь связывала друзей, a «привычка», — только благодаря случайности ихъ «дружба» была такъ продолжительна и благодаря случайности (пріѣздъ къ Ивану Никифоровнчу Агафіи Ѳедосѣевны, которая окончательно разссорила друзей) вражда сдѣлалась упорной… Немудрено, что Гоголь, освѣженный интересами высшей культурной жизни, не могъ глядѣть на своихъ героевъ глазами «разсказчика», глазами Миргорода, — ему грустно дѣлалось за тѣ милліоны человѣчества, которые вездѣ, не только y насъ въ Россіи, ведутъ жизнь Миргорода, и y него вырвалось горькое восклицаніе: «скучно на этомъ свѣтѣ, господа!»

    Судья. Городничій. Жизнь города.

    Кромѣ двухъ друзей Гоголь вывелъ въ повѣсти еще нѣсколько типичныхъ образцовъ. Судья, который, во время судебнаго разбирательства, разговариваетъ о дроздахъ и, не слушая дѣла, его подписываетъ и берегь взятки обѣими руками; городничій, выслужившійся изъ солдагь, добродушный грабитель, который каждый день спрашиваетъ квартальныхъ, не нашлась ли пуговица отъ его мундира, потерянная имъ уже два года; чиновники и обыватели города, отъ самыхъ сановитыхъ до мелкихъ — все это обрисовано мастерски. Всѣ эти образы, сцены изъ жизни города (повѣтовый судъ, ассамблея въ домѣ городничаго) — фонъ безотрадной пошлости и мелочности, на которомъ такъ ярко выдѣляются два друга — «честь и украшеніе Миргорода». Если въ «Старосвѣтскихъ помѣщикахъ» подкупала читателя голубивая чистота героевъ, отсутствіе y ннхъ претензій, то въ этой повѣсти пошлость жизни не прикрывается ничѣмъ. Простота безсознательности смѣнилась здѣсь смѣшнымъ искаженіемъ прежней патріархальной жизни новыми понятіями о чести, о достоинствѣ дворянина и чиновника — понятіями смутными, неосновательными, уродливыми, которыя еще яснѣе, еще очевиднѣе и безотраднѣе представляютъ бездну пошлости, сказывающейся за этими претензіями.

    Сравненіе этой повѣсти съ "Старосвѣтскими помѣщиками". Гуманность Гоголя въ этой повѣсти.

    Такимъ образомъ, если мы сравнимъ эту повѣсть съ повѣстью «Старосвѣтскіе помѣщики», мы убѣдимся, что ни тѣни сочувствія къ этой жизни незамѣтно въ отношеніяхъ къ ней автора. Здѣсь Гоголь послѣдовательно и сознательно осудилъ «пошлость пошлаго человѣка». Здѣсь впервые опредѣленно сказалась его способность «вызывать наружу все, что ежеминутно передъ очами и чего не зрятъ равнодушныя очи, — всю страшную потрясающую тину мелочей, опутавшихъ нашу жизнь, всю глубину холодныхъ, раздробленныхъ, повседневныхъ характеровъ». Такимъ образомъ, въ этой повѣсти мы должны отмѣтить наличность характерной особенности гоголевскаго смѣха, — «смѣхъ сквозь слезы». Здѣсь нѣтъ той поэтической идеализаціи жизни, которую мы встрѣчаемъ въ «Вечерахъ на хуторѣ», — не съ праздничной, a съ будничной, пошлой стороны рисуетъ Гоголь въ этихъ очеркахъ свою Украйну. Это уже не тотъ беззаботный юморъ, которымъ освѣщены многія повѣсти «Вечеровъ на хуторѣ близъ Диканьки», — это горькій смѣхъ человѣка, тоскующаго о духовной скудости человѣка. Для Гоголя, какъ человѣка, сочиненіе такой повѣсти очень характерно: если юношей онъ рвался изъ этой сферы пошлыхъ обывателей въ какой-то другой лучшій міръ «истинныхъ людей», то теперь, озаренный идеалами этихъ лучшихъ людей, Гоголь спустился въ міръ «существователей», чтобы разобраться въ ихъ душахъ, посмотрѣть на нихъ «не равнодушными очами», a взоромъ человѣка, настроеннаго гуманно. Вотъ почему въ обрисовкѣ героевъ Миргорода нѣтъ сатиры, нѣтъ обличенія, нѣтъ суда, — есть только сожалѣніе къ нимъ, жалость къ человѣчеству вообще…

    Литературная исторія повѣсти. "Два Ивана" -- повѣсти Нарѣжнаго.

    Литературная исторія этой повѣсти вполнѣ ясна. Живыя впечатлѣнія захолустной малороссійской жизни, собранныя Гоголемъ въ 1882 г., когда онъ побывалъ на родинѣ, дали ему краски для обрисовки тѣхъ образовъ, ничтожность которыхъ онъ чувствовалъ еще юношей. Уже до него Нарѣжный въ повѣсти «Два Ивана, или страсть къ тяжбамъ» взялъ сюжетомъ сутяжничество, которое свойственно человѣку, живущему мелочными интересами. To обстоятельство, что и y Гоголя выведены въ лицѣ героевъ два Ивана и изображено то же явленіе, очевидно, характерное въ мароссійскомъ захолустьѣ — страсть къ тяжбамъ — позволяетъ утверждать, что повѣсть Гоголя, въ литературномъ отношеніи, зависѣла отъ произведенія Нарѣжнаго. Но стоитъ сравнить оба произведенія, чтобы убѣдиться, что для Гоголя повѣсть Нарѣжнаго была только темой, — канвой, по которой онъ расшилъ самостоятельные рисунки, — намекъ y него обратился въ художественное произведеніе[133].

    "Тарасъ Бульба". Отношеніе Гоголя къ этому сюжету.

    Человѣкъ, съ опредѣленными стремленіями идеализировать старину, — Гоголь, вѣроятно, съ особой любовью писалъ повѣсть «Тарасъ Бульба». Современная жизнь Украйна казалась ему сѣрой и скучной[134], — здѣсь не было мѣста для размаха его воображенія, не было людей «интересныхъ» въ романтическомъ вкусѣ; не видалъ здѣсь Гоголь, повидимому, никого кромѣ «существователей», прозябающихъ безсознательной жизнью. Этотъ недостатокъ (неимѣніе цѣлей въ жизни, непониманіе ея смысла) всегда особенно возмущалъ Гоголя. Вотъ почему его больше настоящаго интересовало прошлое Малороссіи — то время, когда она жила бурной исторической жизнью, когда полна «смысломъ» была жизнь всякаго казака, когда не было ненавистныхъ ему пошляковъ, a были «борцы» за родину, за вѣру. Оттого, сочиняя своего «Тараса Бульбу», Гоголь, вѣроятно, отдыхалъ душой, — сѣрая дѣйствительность окружающей жизни не тормозила его воображенія, — и свободно создавало оно героическіе образы и картины, возвышающія душу. Благодаря этому, Гоголю удалось въ своей повѣсти создать «эпопею казачества». Въ самомъ дѣлѣ, размахъ его творчества въ этой повѣсти чисто-эпическій, — цѣлую эпоху народной жизни сумѣлъ онъ воплотить въ грандіозномъ обликѣ Тараса; въ лицѣ своего героя ему удалось уловить яркія національныя черты своего народа. Въ нѣкоторыхъ частностяхъ этой повѣсти (описаніяхъ, сравненіяхъ) Гоголь подымается до пріемовъ эпическаго творчества[135].

    Гоголъ, какъ историкъ.

    Оцѣнивая съ этой точки зрѣнія произведеніе Гоголя, Е. А. Котляревскій называетъ автора «не историкомъ, a слагателемъ новой былины, y которой онъ иногда даже заимствуетъ обороты».

    Но это замѣчаніе едва ли вполнѣ вѣрно: будучи поэтомъ-художникомъ, который былъ воодушевленъ народными преданіями и пѣснями и оттуда вынесъ свое проникновеніе въ духъ народа, въ его силы и героевъ, Гоголь, конечно, въ то же время, былъ и историкомъ. Интересъ къ исторіи Малороссіи былъ y него чѣмъ-то органическимъ: среди юношескихъ его опытовъ встрѣчаемъ мы уже начало повѣсти изъ жизни казаковъ; эти казаки постоянно фигурируютъ въ его «Вечерахъ», то подымаась до героическаго образа пана Данилы (въ повѣсти «Страшная месть»), то опускаясь до комическихъ очертаній Чуба и др. Какъ настоящій историкъ, всматривался Гоголь и въ причины, создавшія казачество, и старался оцѣнить тѣ слѣдствія, которыя неизбѣжно вытекали изъ этого сложнаго явленія. Мы знаемъ, что Гоголь собирался написать даже обширную исторію Малороссіи; въ своихъ «Арабескахъ» характеризуя «малороссійскія пѣсни», онъ много говоритъ о тѣхъ историческихъ условіяхъ, которыя создали богатырскій размахъ русской души, выразившійся въ образованіи Запорожской Сѣчи. Да и въ повѣсти «Тарасъ Бульба» не разъ Гоголь отклоняется въ сторону исторіи, — многіе факты изъ жизни своихъ героевъ объясняетъ условіями тогдашней жизни. Какъ историкъ, Гоголь добросовѣстно изучалъ прошлое Украйны и по ученымъ трудамъ, и по источникамъ, и по народнымъ произведеніямъ, и по запискамъ современниковъ. Если тѣмъ не менѣе, онъ многое невѣрно понялъ въ прошломъ Малороссіи, то это еще небольшая вина, — при тогдашнемъ состояніи науки даже исторія великой Руси не была еще истолкована сколько-нибудь yдовлетворительно.

    Историческія ошибки Гоголя въ этой повѣсти.

    Главная ошибка Гоголя, какъ историка, заключалась въ томъ, что онъ внесъ романтическую окраску въ историческую жизнь Украйны: такихъ «полковниковъ», какъ Бульба, онъ представилъ какими-то феодальными рыцарями которые имѣютъ свои «полки», сами рѣшаютъ вопросы войны и мира. Въ то время полковники были «выборные» и надъ своимъ полкомъ не имѣли той власти, которую впослѣдствіи помѣщики пріобрѣли надъ своими крѣпостными. Такимъ образомъ, отношеніе господъ къ крѣпостнымъ Гоголь перенесъ въ XV в., произвольно придавъ этимъ отношеніямъ феодальный характеръ, что было ошибкой. Очевидно, что ромавтическая литература, съ ея замками, феодалами и самовластными средневѣковыми баронами, оказала, въ этомъ отношеніи, чрезмѣрное вліяніе на Гоголя и исказила историческую вѣрность его повѣсти. Такая же тенденція придать казачеству характеръ рыцарскаго ордена намѣчается и въ изображеніи жизги Запорожской Сѣчи.

    Романтизмъ помѣшалъ Гоголю и вѣрно представить психологію нѣкоторыхъ дѣйствующихъ лицъ. Если безукоризненно нарисованъ Тарасъ и его сынъ Остапъ, то совершенно фальшиво представленъ Андрій. Казакъ грубаго XV вѣка представленъ какимъ-то «романтическимъ любовникомъ», съ самыми тонкими настроеніями изящной, чувствительной души. Но историческая цѣнность повѣсти, несмотря на присутствіе историческихъ промаховъ, всетаки велика. Въ образѣ Тараса Гоголю удалось изобразить дѣйствительно-національный типъ.

    Малороссійское казачество; историческій смыслъ казачества. Разносторонность жизни. Свобода жизни.

    Историческій смыслъ малороссійскаго казачества заключался въ борьбѣ за народность и вѣру. Эта борьба съ турками, татарами и поляками закалила народный характеръ, придала людямъ Украйны черты желѣзной энергіи, которая часто то задерживалась и скрывалась подъ личиной хитрости и простодушнаго лукавства, даже флегматичности и лѣни, — то вдругъ вырывалась на свободу и принимала широкіе размѣры стихійной силы, не знавшей удержу и предѣловъ. Жизнь была сложна — приходилось бороться и хитростью, и силой, приходилось быть и дипломатомъ, и солдатомъ… Нужды времени требовали и многихъ другихъ практическихъ знаній: каждый казакъ долженъ былъ быть и землепашцемъ, и охотникомъ, и скотоводомъ, и садовникомъ, и врачомъ, и ремесленникомъ. Это развивало разносторонность, находчивость, предпріимчивость, но не привязывало человѣка къ какому-нибудь одному опредѣленному дѣлу. Постоянная готовность идти на встрѣчу опасности, неувѣренность въ завтрашвемъ днѣ пріучали равнодушно смотрѣть въ глаза смерти, не дорожить своей головой, но не стѣсняться и чужой судьбой…

    Отношеніе къ семьѣ. Идеалы.

    Безпутно и безалаберно шла здѣсь жизнь: семья и домашній очагъ были казаку ненужны; эти привязанности замѣнялись y нихъ духомъ «товарищества», связавшимъ ихъ въ вольную дружину удальцовъ-«лыцарей», собиравшихся въ Запорожской Сѣчи. Суровая жизнь, полная опасности, развивала въ ихъ суровыхъ сердцахъ духъ удальства и, въ то же время, умѣніе на всѣ опасности глядѣть съ равнодушнымъ спокойствіемъ, даже съ юморомъ. Для нихъ «святымъ» въ жизни было немногое, — христіанская вѣра, родина да чувство товарищества. Эти немногіе и простые идеалы однако наполняли ихъ жизнь смысломъ, очищали облагораживали ихъ существованіе, дѣлали ихъ «лыцарями», какъ они сами себя называли, оправдывали, въ ихъ собственныхъ глазахъ, и разбойничьи набѣги на берега Чернаго моря, и жестокія расправы съ евреями и католиками.

    Патріотизмъ. Національныя черты казаковъ въ герояхъ, другихъ повѣстей Гоголя.

    Патріотизму они служили беззавѣтно, — онъ былъ главнымъ идеаломъ ихъ жизни — идеаломъ суровымъ и жестоквмъ, затемнявшимъ всѣ другія привязанности и стремленія (къ семьѣ, къ женщинѣ, къ мирнымъ занятіямъ). Многія изъ этихъ чертъ сохранились въ душѣ малороссовъ и до временъ Гоголя, и въ своихъ «Вечерахъ», въ «Віѣ» онъ собралъ всѣ эти измельчавшіе остатки прежнихъ чувствъ, скованныхъ блестящимъ прошлымъ, но уже не находящихъ себѣ объясненія въ настоящемъ… Въ «Тарасѣ Бульбѣ» Гоголь объяснилъ, откуда взялось y малороссовъ это лѣнивое равнодушіе, эта флегматичность, этотъ юморъ и упрямство, — всѣ тѣ національныя черты, которыя собраны и воплощены имъ въ дѣйствующвгь лицахъ его героической повѣсти: что въ современной жизни казалось смѣшнымъ, даже карикатурнымъ, то, въ историческомъ освѣщеніи героической повѣсти, пріобрѣло серьезный и глубокій интересъ. Вотъ почему и сама повѣсть, и главный герой ея имѣютъ большое историческое значеніе.

    Xарактеристика Тараса.

    Тарасъ Бульба является носителемъ всѣхъ типичныхъ сторонъ казачества. Человѣкъ, полный энергіи, не выносящій мирной, домашней жизни, до сѣдыхъ волосъ увлекающійся бурной жизнью, полной опасностей и тревогъ, онъ рисуется во весь ростъ, какъ семьянинъ, какъ военачальникъ, какъ человѣкъ вообще.

    Бульба -- семьянинъ. а) Отношеніе къ женѣ. b) Отношеніе къ дѣтямъ.

    Это — суровый мужъ и суровый отецъ. Съ презрѣніемъ относится онъ къ женѣ, которая, по его словамъ, только «баба», т. е. существо, безконечно ничтожное. Она, въ его глазахъ, не пользуется никакимъ авторитетомъ, и сыновей своихъ онъ пріучаетъ не подчиняться ея вліянію. Мягкость женской души, въ его глазахъ, большая опасность для удалого казака, если онъ поддастся чарамъ любви женщины, — все равно даже материнской, — онъ можетъ «обабиться», сдѣлаться «мазунчикомъ» и погибнетъ для великаго дѣла служенія родинѣ. Какъ отецъ, Бульба представляется такимъ же суровымъ, — онъ не допускаетъ въ отношеніяхъ съ сыновьями ласки и мягкости и предпочитаетъ стать съ ними сразу въ отношенія старшаго товарища. Вотъ почему онъ, при первой же встрѣчѣ съ вернувшимися домой сыновьями, вступаетъ въ кулачную драку съ старшимъ, чтобы узнать его темпераментъ и силу, т. е. опредѣлить цѣнность въ немъ будущаго боевого товарища. Когда приходится ему рѣшать, что для него выше — любовь и жалость отца къ сыну, или любовь гражданина къ родинѣ, онъ безъ колебанія и сомнѣній, съ рѣшительностью истаго римлянина ставитъ послѣднее чувство выше перваго и убиваетъ своею рукою Андрія, измѣнившаго родинѣ.

    Бульба, какъ военачальникъ, дипломатъ, товарищъ.

    Какъ военачальникъ, Бульба энергиченъ, неутомимъ, предпріимчивъ; онъ не знаетъ страха, усталости… Свовхъ удальцовъ-«лыцарей» онъ знаетъ прекрасно, умѣетъ вліять на нихъ и словомъ, и дѣломъ: когда надо — онъ пошутитъ, когда — зажжетъ ихъ сердца воодушевленной патріотическою рѣчью, a иногда ихъ удаль умѣетъ воспламенить и лишней бочкой «горілки». Онъ хитеръ и прозорливъ, — въ Запорожской Сѣчи онъ ведетъ себя, какъ истый дипломатъ: ловко управляя психологіей казаковъ, онъ легко добивается назначевія новаго кошевого. Во время примиренія казаковъ съ поляками, онъ оказывается дальновиднѣе всѣхъ. Къ своимъ ратнымъ товарищамъ относится онъ по-братски, со всею нѣжностью, на которую онъ только былъ способенъ. Въ немъ глубоко развитъ духъ товарищества: умирая мучительною смертью, онъ думаетъ не о себѣ, a о своихъ ратныхъ товарищахъ и, изнемогая отъ мученій, находитъ въ себѣ довольно силъ, чтобы казакамъ, уносящимъ свои головы, указать пути спасенія.

    Бульба, какъ человѣкъ.

    Какъ человѣкъ, Бульба является воплощеніемъ тѣхъ національныхъ чертъ, которыя намѣчены Гоголемъ въ различныхъ герояхъ его повѣстей. Только y Бульбы эти черты представлены въ крупномъ видѣ. Упрямство казака Чуба упрямство глупое и смѣшное, потому что направлено на вздоръ, — y Tapaca вырастаетъ въ упорство титана, воодушевленнаго патріотизмомъ. Равнодушіе и лѣнивая флегматичность комическихъ хохловъ различныхъ повѣстей Гоголя — вырастаетъ въ лицѣ Тараса въ героическое спокойствіе передъ лицомъ дѣйствительной смерти… Юморъ его суровъ и не смѣшонъ, — отъ него пахнетъ смертью. Самъ Тарасъ — изъ стали отлитая фигура, въ то же время страстная, мятежная. Но, жестокій и суровый въ дѣлѣ расправы и мести, Тарасъ великодушенъ, когда надо отплатить за содѣянное добро: онъ щадитъ Янкеля за ту помощь, которую онъ оказалъ когда-то его брату. Гордый и непреклонный, онъ умѣетъ на-время смириться, унизить свое «лыцарское достоинство» и, подъ покровительствомъ Янкеля, подъ кирпичами ѣхать въ Варшаву, чтобы повидать своего богатыря-сына, приговореннаго къ смерти… Онъ ѣхалъ къ нему не какъ отецъ, a какъ его ближайшій другъ и ратный товарищъ, чтобы прибавить силы нравственной въ его мужественное сердце. Но честь казачества была дороже для него этой «товарищеской любви» къ Остапу, и не выдержалъ онъ брани по адресу казаковъ, — выругался самъ, не побоявшись поставить на карту свою голову и свиданіе съ сыномъ. Въ моментъ казни Остапа, когда мужество стало покидать юношу и онъ воскликнулъ: «Батько! гдѣ ты? слышишь ли ты все это?» — онъ воодушевилъ его своимъ желѣзнымъ крикомъ: «Слышу!» — и мужество сына-героя было спасено!…

    Остапъ.

    Подъ стать Тарасу его старшій сынъ Остапъ: еще сидя на школьной скамьѣ въ кіевской бурсѣ, онъ закалилъ свой характвръ — наслѣдіе, полученное отъ отца. Изъ этой суровой школы вынесъ онъ презрѣніе къ физической боли, и духъ товарщества, нелюбовь къ наукѣ и страсть къ вольной жизни. Онъ здѣсь выросъ свободный, вполнѣ готовый къ жизни и явился въ родной домъ безъ всякихъ нѣжныхъ чувствъ къ отцу, какь къ отцу, — онъ уважалъ въ немъ казака, доблестнаго «лыцаря», и охотно пошелъ къ нему «въ науку». Запорожская Сѣчь, съ ея нравами и законами, a затѣмъ бурная бранная жизнь въ короткое время сдѣлали изъ него истаго запорожца, который и драться умѣлъ безъ страха, и умереть безъ стона. Какъ Тарасъ, онъ съ презрѣніемъ относился къ женщинѣ, — она не нужна была его юному, но уже суровому сердцу. И Тарасъ, и Остапъ — герои малороссійскихъ «думъ», пѣсенъ о доблестныхъ защитникахъ родины и вѣры.

    Андрій.

    Не таковъ былъ его братъ Андрій. Это — казакъ-романтикъ, это герой любовныхъ малороссійскихъ пѣсенъ, который умѣетъ приласкать женское сердце, найдетъ много ласковыхъ именъ для милой дѣвушки… Это — Левко изъ «Майской ночи», паробокъ изъ «Сорочинской ярмарки». Это — нѣжная натура, откликающаяся на призывъ матери, на любовь женщины… Но это натура страстная и сильная, которая можетъ рѣшиться на многое.

    Еще на школьной скамьѣ Андрій отличался большимъ воображніемъ и мечтательностью. Къ предпріятіямъ товарищей онъ относился, какъ поэтъ, — не достиженіе цѣли ему было дорого, a тѣ настроенія, которыя волновали его. Когда онъ дрался съ поляками, — ему дороги были не цѣли этой драки, a самая битва, — «поэзія битвы», ея настроенія… Вотъ почему идеалы казачества не могли глубоко овладѣть его пылкой, поэтической душой; вотъ почему, побѣжденный новыми «настроеніями», онъ легко перешелъ на сторону поляковъ…

    Соединеніе въ повѣсти романтизма и реализма. а) романтизмъ.

    Образъ Андрія — слишкомъ тонокъ и сложенъ для той суровой казачьей среды, изъ которой вывелъ его Гоголь. Вотъ почему можно съ полнымъ правомъ сомнѣваться, правдивъ ли этотъ образъ въ историческомъ отношеніи.

    Повѣсть Гоголя представляетъ собой соединеніе романтическаго и реалистическаго элементовъ: а) Романтическій элементъ въ повѣсти сказался въ нѣкоторой произвольной подкраскѣ малороссійской исторической жизни. Идеализація старины (особенно среднихъ вѣковъ) была излюбленнымъ пріемомъ романтиковъ-историковъ. Такой писатель, какъ Вальтеръ-Скоттъ, далъ, въ этомъ отношеніи, самые характерные образцы. Гоголь пошелъ по его слѣдамъ. Вот почему, несмотря на всѣ достоинства историческія, повѣсть «Тарасъ Бульба» остается, все-таки, по существу своему, однимъ изъ самыхъ цѣнныхъ памятниковъ нашей романтики. Это повѣсть о герояхъ и ихъ подвигахъ, и сами герои, и ихъ дѣянія переходятъ нерѣдко за черту возможнаго и правдоподобнаго. Грандіозность размѣровъ въ очертаніи характеровъ дѣйствующихъ лицъ, равно и въ описаніи событій, бросается въ глаза всякому при первомъ же взглядѣ. «Читатель не получаеть отъ разсказа впечатлѣнія эпически-спокойнаго и ровнаго. Онъ все время тревожно настроенъ: такъ подымаетъ его настроеніе самъ авторъ полетомъ собственнаго лиризма, или торжественнаго паѳоса»[136] (Котляревскій). Эта грандіозность образовъ и патетичность описаній — характерные признаки романтизма. Читая многія страницы повѣсти, «чувствуешь себя, говоритъ Е. А. Котляревскій, невольнымъ участникомъ дѣяній какого-то сказочнаго міра, — міра преданій, или миѳа». Романтическій элементъ отмѣтили мы и въ обрисовкѣ Андрія, и въ исторіи его любви къ прелестной полячкѣ.

    b) Реализмъ въ повѣсти.

    b) Реалистическій элементъ въ повѣсти всецѣло отнесенъ на бытовую ея сторону. Описаніе домашней обстановки и жизни казака, военная и мирная жпзиь Сѣчи, голодный городъ, лагерная жизнь, типы казаковъ и евреевъ, описаніе Варшавы, особенно еврейскаго квартала, — все это перлы художественнаго реализма.

    Литературная исторія повѣсти. Интересъ Гоголя къ исторіи Малороссіи. Интересъ Гоголя къ народнымъ пѣснямъ. Отраженіе пѣсенъ на повѣсти Гоголя.

    Литературная исторія повѣсти очень сложна и до сихъ поръ еще не выяснена съ достаточной полнотой. Прежде всего, интересъ къ прошлому Малороссіи, и особенно къ казачеству, какъ самому яркому явленію ея исторіи, былъ силенъ y Гоголя съ юности. Онъ мечталъ то объ исторической трагедіи изъ жизни старой Украины, то объ исторіи Малороссіи, «въ шести малыхъ, или въ четырехъ большихъ томахъ». Для этой исторіи онъ даже собиралъ матеріалы, по его словамъ, — «около пяти лѣтъ». Матеріалы эти очень разнообразны — лѣтописи малороссійскія, записки, пѣсни, повѣсти бандуристовъ, дѣловыя бумаги. «Исторія Малой Россіи» Бантыша-Каменскаго была тоже пособіемъ, ему хорошо извѣстнымъ. Но изъ всѣхъ этихъ «пособій» и «матеріаловъ» Гоголь вскорѣ особое вниманіе остановилъ на «народныхъ пѣсняхъ». «Моя радость, жизнь моя, пѣсни! — писалъ онъ собирателю ихъ Максимовичу. — Какъ я васъ люблю! Что всѣ черствыя лѣтописи, въ которыхъ я теперь роюсь, передъ этими звонкими, живыми лѣтописями! Я не могу жить безъ пѣсенъ… Вы не можете представить, какъ мнѣ помогаютъ въ исторіи пѣсни, — онѣ всѣ даютъ по новой чертѣ въ мою исторію!» — «Каждый звукъ пѣсни мнѣ говоритъ живѣе о протекшемъ, нежели наши вялыя и короткія лѣтописи», — писалъ онъ Срезневскому. "Пѣсни — это народная исторія, живая, яркая, исполненная красокъ, истиин, обнажающая всю жизнь народа, — писалъ онъ въ «Арабескахъ» о малороссійскихъ пѣсняхъ. «Въ этомъ отношеніи пѣсни, для Малороссіи — все: и поэзія, и исторія, и отцовская могила». Гоголь говоритъ далѣе, что чуткій историкъ по пѣснямъ можетъ узнать «бытъ, стихію характера, всѣ изгибы и оттѣнки чувствъ, волненій, страданій, веселій народа, духъ минувшаго вѣка, общій характеръ всего цѣлаго, такъ что исторія разоблачится передъ нимъ въ ясномъ величіи». Всѣ эти указанія, идущія отъ самого автора, затѣмъ рядъ изслѣдованій, сдѣланныхъ учеными критиками, доказываютъ, что пѣсни оказали большое вліяніе на повѣсть (особенно въ первой ея редакціи); онѣ отразились на стилѣ повѣсти, — особенно на лирическихъ ея мѣстахъ: описаніяхъ битвъ, характеристикѣ Тараса и Остапа, въ любовной исторіи Андрія. Мѣстами самый языкъ повѣсти принимаетъ складъ пѣсни, — переходитъ въ размѣръ народной пѣсни. Пониманіе казачества, его идеалы — все это навѣяно пѣснями.

    Вліяніе исторіи на повѣсть.

    Изъ историческихъ сочиненій Гоголь позаимствовался нѣкоторыми фактами: жизнь Сѣчи, ея обычаи и нравы, различныя детали изъ вѣковой борьбы казачества съ Польшей, — все это взято изъ историческихъ сочиненій.

    "Славянофильство" въ повѣсти.

    Внесъ Гоголь въ свою повѣсть и свои завѣтныя стремевія и идеалы: въ уста Тараса Бульбы вложилъ онъ горячую рѣчь, прославляющую Русь и русскаго человѣка. Вліяніе друзей-славянофиловъ сказалось ясно въ этомъ апоѳеозѣ русской души: «нѣтъ, братцы, такъ любить, какъ можетъ любить русская душа, — любить не то, чтобы умомъ, или чѣмъ другимъ, a всѣмъ, чѣмъ далъ Богъ, что ни есть въ тебѣ — а!.. нѣтъ! — такъ любить никто не можетъ!»…

    Вальтеръ-Скоттъ и европейскій историческій романъ.

    Гоголь имѣлъ себѣ предшественниковъ и въ иностранной, и въ руссвой литературѣ. Отцомъ историческаго романа считается Вальтеръ-Скоттъ: онъ первый сумѣлъ сочетать знаніе исторіи съ занимательностью поэтическаго разсказа; онъ первый научилъ въ историческомъ романѣ правдоподобіе разсказа строить на вѣрной передачѣ couleur locale (couleur historique и couleur êthnografique). Цѣлая плеяда историковъ-романистовъ пошла no ero стопамъ: Викторъ Гюго, Виньи, y насъ Пушкинъ, были наиболѣе видными представителями этого жанра. Гоголь примкнулъ къ этому почетному списку.

    Предшественники Гоголя въ созданіи русскаго историческаго романа: Нарѣжный. Марлинскій. Загоскинъ. Лажечниковъ.

    Менѣе замѣтнымъ романистомъ былъ y насъ Нарѣжный, который написалъ немало историческихъ повѣстей, сентиментальныхъ и патріотическихъ. Выше его стоитъ популярный y насъ Марлинскій; его разсказы изъ русской исторіи отличаются внѣшней исторической правдой, — онъ старательно изображалъ историческую вѣрность обстановки, — декораціи, но не вникалъ въ духъ прошлаго. Оттого его герои древней Руси говорятъ и мыслятъ, какъ люди XIX столѣтія. Романъ Загоскина «Юрій Милославскій» въ свое время, былъ крупнымъ литературнымъ событіемъ, но впослѣдствіи критика развѣнчала это произведеніе; фальшивый патріотизмъ, приведшій къ крайней идеализаціи всего русскаго и къ карикатурному высмѣиванью польскаго — главная черта этого романа. Историческій элементъ въ повѣсти слабо выдержанъ и носитъ лубочный характеръ. Популярны были и романы Лажечникова, но и въ нихъ было немало обычныхъ романтическихъ ужасовъ, восторговъ сентиментальности въ любовныхъ приключеніяхъ и фальшиваго патріотизма въ основномъ освѣщеніи.

    Отношеніе "Тараса Бульбы" къ предшествующимъ произведеніямъ этого рода.

    Всѣ эти произведенія Марлинскаго, Загоскина, Лажечникова и др. принадлежали къ группѣ романтическихъ историческихъ романовъ; «Тарасъ Бульба» примкнулъ къ нимъ. Такимъ образомъ, «новыхъ путей» въ созданіи историческаго романа Гоголь не указалъ, но старое довелъ до совершенства. Въ «Тарасѣ Бульбѣ» онъ избѣжалъ всѣхъ антихудожественныхъ условностей, не понижая общаго романтическаго тона всей повѣсти: «сентиментальную любовную интригу онъ не довелъ до приторности, героизмъ въ обрисовкѣ дѣйствующихъ лицъ не повысилъ до фантастическаго» (Котляревскій). Его патріотизмъ не былъ тенденціознымъ, и морали въ своей повѣсти онъ не навязывалъ никакой. Кромѣ того, въ деталяхъ своего разсказа онъ сумѣлъ остаться строгимъ реалистомъ. Вотъ почему, въ художественномъ отношеніи, его романъ неизмѣримо выше романовъ его предшественниковъ, но онъ ниже «Капитанской дочки» Пушкина — произведенія, въ которомъ великому поэту удалось найти новый жанръ — чисто-«реалистическій историческій романъ».

    Арабески.

    Въ одно приблизительно вреия съ «Миргородомъ» выпустилъ Гоголь въ свѣтъ свой другой сборникъ: «Арабески». Сюда вошли его статьи историческаго, эстетическаго, критическаго, философскаго, педагогическаго и беллетристическаго содержанія. Гоголь всегда нѣсколько преувеличивалъ въ себѣ «мыслителя» за счетъ «художника». Это сказалось и на отношеніи Гоголя къ тѣмъ статьямъ, которыя онъ помѣстилъ въ этотъ сборникъ. Судя по его предисловію, онъ самъ признавалъ, что не все, сюда вошедшее, заслуживаетъ печати, но въ то же время, не безъ доли самомнѣнія, онъ заявлялъ, что всетаки считаетъ нужнымъ выпустить въ свѣтъ все безъ изъятія, полагая, что русской публикѣ полезно будетъ узнать нѣкоторыя его мысли: «если сочиненіе заключаетъ въ себѣ двѣ, три еще не сказанныя истины, то уже авторъ не въ правѣ скрывать его отъ читателя, — и за двѣ, три вѣрныя мысли можно простить несовершенство цѣлаго». Если мы, дѣйствительно, съ полнымъ правомъ признаемъ, что въ статьяхъ Гоголя найдется немало справедливыхъ и вѣрныхъ мыслей, то всетаки такое нескромное заявленіе автора, что онъ высказываетъ «истины», очень характерно для Гоголя. Эта нескромность подмѣчена была современной критикой и только обострила ея отношеніе къ «Арабескамъ».

    Статьи "Арабесокъ" эстетическаго содержанія.

    Статьи Гоголя эстетическаго содержанія («Скульптура, живопись и музыка», «Объ архитектурѣ нынѣшняго времени», «Послѣдній день Помпеи») представляютъ собою (особенно первая) скорѣе стихотворевія въ прозѣ, чѣмъ разсужденія. Стиль этихъ статей отличается паѳосомъ: Гоголь расточаетъ метафоры, сравненія, восклицательные знаки, — и, въ результатѣ, въ его этюдахъ больше поэзіи, — чувства, настроенія, чѣмъ мысли. Въ первой своей статьѣ Гоголь, слѣдуя за нѣмецкими романтиками, поетъ гимнъ музыкѣ, высшему изъ всѣхъ искусствъ, сильнѣе другихъ дѣйствующему на наши души. Онъ полагаетъ, что одна музыка можетъ прогнать эгоизмъ, овладѣвающій міромъ людей, что она нашъ «юный и дряхлый вѣкъ» вернетъ къ Богу. «Она вся — порывъ, писалъ онъ о музыкѣ, она вдругъ, за однимъ разомъ, отрываетъ человѣка отъ земли его, оглушаеть его громомъ могучихъ звуковъ и разомъ погружаетъ его въ свой міръ; она обращаетъ его въ одинъ трепетъ. Онъ уже не наслаждаетея, онъ не сострадаетъ — онъ самъ превращается въ страданіе, душа его не созерцаетъ непостижимаго явленія, во сама живетъ, живетъ порывно, сокрушительно, мятежно…» Въ статьѣ «объ архитектурѣ» онъ указываетъ на современное паденіе этого искусства и процвѣтаніе его въ прошломъ. Изъ всѣхъ архитектурныхъ стилей съ восхищеніемъ останавливаетъ онъ свое вниманіе на стилѣ готическомъ, средневѣковомъ.

    «Нѣтъ величественнѣе, возвышеннѣе и приличнѣе архитектуры для зданія христіанскому Богу, какъ готическая» — писалъ онъ. «Но они прошли — тѣ вѣка, когда вѣра, пламенная, жаркая вѣра, устремляла всѣ умы, всѣ дѣйствія къ одному, когда художникъ выше и выше стремился вознести созданіе свое къ небу, къ нему одному рвался… Зданіе его летѣло къ небу, узкія окна, столпы, своды, тянулись нескончаемо въ вышину; прозрачный, почти кружевной шпицъ, какъ дымъ, сквозилъ надъ ними, и величественный храмъ такъ бывалъ великъ передъ обыкновенными жилищами людей, какъ велики требованія души нашей передъ требованіями тѣла…»

    Въ статьѣ «Послѣдній день Помпеи» онъ превозноситъ извѣстную картину Брюлова, указывая его умѣніе пользоваться «эффектами»[137], --умѣніе сочетать реальное съ идеальнымъ.

    Статьи "Арабесокъ" историческаго содержанія.

    Историческія статьи Гоголя («О среднихъ вѣкахъ», «Жизнь», «Взглядъ на составленіе Малороссіи», «О малороссійскихъ пѣсняхъ», «Шлецеръ, Миллеръ и Гердеръ», «О движеніи народовъ въ концѣ V вѣка») явились, какъ результатъ его романтическихъ увлеченій средними вѣками[138], занятій исторіею Малороссіи и университетскими лекціями. He какъ ученый подошелъ Гоголь къ исторіи, a какъ поэтъ, художникъ, богато надѣленный лиризмомъ и яркой фантазіей, и патетическимъ цвѣтистымъ стилемъ… Онъ рисуетъ картины, набрасываетъ живые портреты, — онъ творитъ, но только тогда, когда сюжетъ возбуждаетъ его вдохновеніе. Съ истиннымъ увлеченіемъ поетъ онъ гимнъ среднимъ вѣкамъ, бросаетъ нѣсколько пламенныхъ строкъ «крестовымъ походамъ», «средневѣковой женщинѣ», «страшнымъ тайнымъ судамъ», старому дому, въ которомъ живетъ алхимикъ, и пр., — все это сюжеты «интересные», на которыхъ столько разъ останавливалось и останавливается вниманіе поэта и живописца… Кромѣ такого эстетизма «романтическаго пошиба» внесъ Гоголь въ свое пониманіе исторіи религіозное и консервативное міровоззрѣніе. Онъ стоялъ на той точкѣ зрѣнія, что «не люди совершенно устанавливаютъ правленіе, что его нечувствительно устанавливаетъ и развиваетъ самое положеніе земли[139], отъ котораго зависитъ народный характеръ, что поэтому-то фориы правленія и священны, и измѣненіе ихъ неминуемо должно навлечь несчастіе на народъ». Онъ и съ профессорской каѳедры, и въ своихъ статьяхъ училъ, что всеобщая исторія есть осуществленіе плановъ Провидѣнія. Мудростью Промысла объяснялъ онъ переселеніе народовъ, освѣжившихъ старыя, увядающія цивилизаціи; Божественное Провидѣніе, по его словамъ, усилило власть римскаго первосвященвика, и это усиленіе сплотило Европу, просвѣтило варваровъ.

    Взглядъ Гоголя на значеніе поэта.

    Такимъ образомъ, въ свои статьи Гоголь много вносилъ субъективизма — своихъ увлеченій, своихъ взглядовъ… Въ статьѣ о калифѣ Ал-Мамунѣ онъ высказалъ интересный взглядъ на государственное значеніе «великаго поэта». «Они — великіе жрецы, — говоритъ Гоголь. Мудрые властители чествуютъ такихъ поэтовъ своею бесѣдою, берегугъ ихъ драгоцѣнную жизнь и опасаются подавить ее многостороннею дѣятельностью правителя. Ихъ призываютъ только въ важныя государственныя совѣщанія, какъ вѣдателей глубины человѣческаго сердца». Изъ этихъ словъ видно, что Гоголь «поэту» придавалъ неизмѣрнмо больше значенія, чѣмъ Пушкинъ, который видѣлъ въ поэтѣ «личность», но никогда не смотрѣлъ на него, какъ на «государственнаго дѣятеля», совѣтника царей… Какія причудливыя картины рисовала Гоголю его блестящая фантазія, вдохновленная историческими видѣніями, лучше всего, видно изъ его «стихотворенія въ прозѣ»: «Жизнь». Въ нѣсколькихъ строкахъ ясно виденъ поэтъ-историкъ, сумѣвшій уловить характерныя черты міровоззрѣній древняго Египта, веселой Греціи, желѣзнаго Рима, — сумѣвшій сопоставить древнія цивилизаціи міра лицомъ къ лицу съ христіанствомъ. Отъ этого вдохновеннаго и красиваго произведенія, быть можетъ, ведутъ свое начало «Ствхотворевія въ прозѣ» Тургенева.

    Гоголь о малороссійскихъ пѣсняхъ.

    Въ статьѣ «о пѣсняхъ малороссійскихъ» онъ отмѣтилъ огромную историческую цѣнность этихъ народныхъ произведеній, въ которыхъ сохранились живыя лица борцовъ за родину, сохранились тѣ чувства, которыми жили эти борцы; и, въ то же время въ этихъ пѣсняхъ вырисовывается ясно поэтическій образъ малороссійской женщины, — образъ, полный любви, ласки и красоты, осужденный суровой исторіей на разлуку, сиротство, вдовство… Гоголь отмѣчаетъ живой драматизмъ, какъ характерную черту этихъ пѣсенъ.

    Гоголь объ исторіи Малороссіи.

    Въ статьѣ «Взглядъ на составленіе Малороссіи» Гоголь даетъ сжатую исторію своей родины и особенно подробно останавливается на исторіи и характеристикѣ казачества. Идеи, имъ здѣсь выражевныя сжато, нашли блестящее, художественное воплощевіе въ «Тарасѣ Бульбѣ». Въ этой статьѣ любопытенъ взглядъ Гоголя на древнерусскую исторію, — оказывается, послѣкіевскій періодъ совсѣмъ не затронулъ его поэтической воспріимчивости. Гоголь находитъ XIII вѣкъ «ужасно ничтожнымъ» временемъ, и въ то же время жестокимъ: «народъ пріобрѣлъ хладнокровное звѣрство, говоритъ онъ, потому что онъ рѣзалъ, самъ не зная, за что. Его не разжигало ни одно сильное чувство — ни фанатизмъ, ни суевѣріе, ни даже предразсудокъ».

    Гоголь о Пушкинѣ. Гоголь о реализмѣ.

    Изъ критическихъ статей очень цѣнно разсуждевіе Гоголя о Пушкинѣ. «Нѣсколько словъ о Пушкинѣ». Въ этой статьѣ онъ впервые ясно и опредѣленно объясняетъ то понятіе «народность», которое русской критикой, въ примѣненіи къ Пушкину, толковалось вкривь и вкось: одни критики смѣшивали это понятіе съ «простонародностью», другіе съ «націонализмомъ». «Пушкинъ есть явленіе чрезвычайное и, можетъ быть, единственное явленіе русскаго духа, — писалъ Гоголь въ этой статьѣ. Это — русскій человѣкъ въ конечномъ его развитіи, въ какомъ онъ, можетъ быть, явится черезъ двѣсти лѣтъ. Самая жизнь его совершенно русская. Тотъ же разгулъ и раздолье, къ которому иногда, позабывшвсь, стремится русскій, и которое всегда нравится свѣжей русской молодежи, отразились на его первобытныхъ годахъ вступленія въ свѣтъ. Онъ остался русскимъ всюду, куда его забрасывала судьба: и на Кавказѣ, и въ Крыму, т. е. тамъ, гдѣ имъ написаны тѣ изъ его произведеній, въ которыхъ хотятъ видѣть всего больше подражательнаго. Онъ, при самомъ началѣ своемъ, уже былъ націоналенъ, потому что истинная національность состоитъ не въ описаніи сарафана, но въ самомъ духѣ народа. Поэтъ даже можетъ быть и тогда націоналенъ, когда описываетъ совершенно сторонній міръ, но глядитъ на него глазами своей національной стихіи, глазами всего народа, когда чувствуетъ и говоритъ такъ, что соотечественникамъ его кажется, будто это чувствуютъ и говорятъ они сами…» Въ этой же статьѣ Гоголь превознесъ Пушкина за его художественный «реализмъ» и опредѣлилъ сущность этого направленія, осудивъ романтизмъ за наклонность изображать только эффектное. Обвиненіе любопытное въ устахъ Гоголя, который въ эту пору еще самъ не отдѣлался отъ указанной имъ романтической слабости. Онъ защищаетъ Пушкина отъ нападенія критики, которая привыкла восхищаться его романтическими поэмами изъ кавказской и крымской жизни — и не поняла той «поэзіи дѣйствительности», съ которою великій поэтъ выступилъ въ «Онѣгинѣ», «Годуновѣ»… «Масса народа, — писалъ по этому поводу Гоголь, — похожа на женщину, приказывающую художнику нарисовать съ себя совершенно похожій портретъ; но горе ему, если онъ не сумѣлъ скрыть всѣхъ ея недостатковъ! Никто не станетъ спорить, что дикій горецъ, въ своемъ воинственномъ костюмѣ, вольный, какъ воля, гораздо ярче какого-нибудь засѣдателя, и, несмотря на то, что онъ зарѣзалъ своего врага, притаясь въ ущельѣ, или выжегъ цѣлую деревню, однако же онъ болѣе поражаетъ, сильнѣе возбуждаетъ въ насъ участіе, нежели нашъ судья, въ истертомъ фракѣ, запачканномъ табакомъ, который невиннымъ образомъ, посредствомъ справокъ и выправокъ, пустилъ по міру множество крѣпостныхъ и свободныхъ душъ. Но и тотъ, и другой, они оба — явленія, принадлежащія къ нашему міру: они оба должны имѣть право на наше вниманіе».

    Изъ этихъ знаменательныхъ словъ видно, что пока Гоголь, защищая Пушкина-реалиста, призналъ равноправіе за обоими художественными направленіями, --недалеко было уже то время, когда онъ, вслѣдъ за Пушкинымъ, цѣликомъ перейдетъ на сторону реализма.

    Беллетристическія статьи въ "Арабескахъ".

    Къ «беллетристическимъ» статьямъ, вошедшимъ въ составъ «Арабесокъ», принадлежатъ три: «Портретъ» (въ первой редакціи), «Невскій проспектъ» и «Записки сумасшедшаго». Изъ перечисленныхъ первыя двѣ повѣсти тенденціозны; онѣ представляютъ собою конкретное изложеніе взглядовъ Гоголя на жизнь и психическій міръ художника[140].

    Исходя изъ своего возвышеннаго взгляда на значеніе поэта-художника[141], полагая, что «всякій геній — благословеніе Божіе человѣчеству», онъ естественно интересовался тѣмъ, какія обязанности ждутъ «генія» на землѣ, какія радости и печали встрѣтитъ онъ въ обществѣ простыхъ людей. Въ 30-хъ и 40-хъ годахъ этотъ вопросъ о призваніи поэта, о борьбѣ поэта съ прозой жизни былъ жгучимъ и интересовалъ не одного Гоголя. Художникъ, музыкантъ, поэтъ — словомъ геній, стоящій выше людей, былъ любимымъ героемъ многихъ повѣстей и романовъ того времени, не только русскихъ, но и иностранныхъ (Гофманъ). Обыкновенно, этотъ «геній» былъ несчастливъ въ жизни; его оскорбляла «чернь», не понимавшая генія, и жизнь его кончалась почти всегда трагически[142].

    "Портретъ". "Чистое искусство".

    Изъ повѣстей Гоголя особенно интересна «Портретъ»; надъ нею онъ много трудился и ее не разъ передѣлывалъ. Въ повѣсти разработаны двѣ темы — 1) о гибели художника Черткова и 2) о страшномъ ростовщикѣ. Въ первой темѣ развита мысль о томъ, что нельзя служить заразъ корысти и чистому искусству, практическимъ выгодамъ и идеалу. Злой геній убѣдилъ талантливаго художника, что «все дѣлается на свѣтѣ для пользы», что глупо голодать, уйдя отъ людей въ міръ чистыхъ грезъ. И художникъ послушался этого голоса, — прельстился благами міра, сталъ смотрѣть на искусство, какъ средство наживы, и сдѣлался ремесленникомъ, но разбогатѣлъ, потому что научился подлаживаться подъ вкусы «черни». Когда ему однажды удалось увидѣть произведеніе, написанное художникомъ-идеалистомъ, онъ понялъ, какому великому божеству измѣнилъ, но вернуться къ нему уже не могъ.

    Взглядъ Гоголя на сущность и предѣлы художественнаго реализма.

    Кромѣ этого возвышеннаго взгляда на искусство, которое должно быть чисто и свято, Гоголь высказалъ въ этой повѣсти еще интересную мысль о томъ, что «реализмъ», какъ художественный пріемъ, долженъ знать границы, что не все въ окружающей насъ дѣйствительности можетъ быть предметомъ художественнаго изображенія. Отвратительное лицо ростовщика, особенно его ужасные глаза, были такъ художественно написаны на портретѣ, что ужасъ овладѣвалъ всѣми, кто только его видѣлъ. Гоголь спрашиваетъ: «Или для человѣка есть такая черта, до которой доводитъ высшее познаніе искусства и, черезъ которую шагнувъ, онъ уже похищаетъ несоздаваемое трудомъ человѣка, — онъ вырываетъ что-то живое изъ жизни, одушевляющей оригиналъ. Отчего же этотъ переходъ за черту, положенную границею для воображенія, такъ ужасенъ? Или за воображеніемъ, за порывомъ слѣдуетъ, наконецъ, дѣйствительность, — та ужасная дѣйствительность, на которую соскакиваетъ воображеніе съ своей оси какимъ-то постороннимъ толчкомъ, — та ужасная дѣйствительность, которая представляется жаждущему ее тогда, когда онъ, желая постигнуть прекраснаго человѣка, вооружается анатомическимъ ножомъ, раскрываетъ его внутренность и видитъ отвратительнаго человѣка?»

    Эти мысли художника Черткова были, на самомъ дѣлѣ, мыслями самого Гоголя въ этотъ періодъ его творчества, когда онъ отъ романтизма переходилъ къ реализму в старался самъ для себя опредѣлвть сущность этого художественнаго направленія.

    Религіозное значеніе искусства.

    Наконецъ, въ этой же повѣсти встрѣчаемъ мы идею о религіозномъ значеніи искусства. Художникъ, изобразившій ростовщика, изобразилъ, самъ того не подозрѣвая, дьявола. Когда онъ это узналъ, онъ ушелъ въ монастырь, постомъ и молитвой искупалъ свой грѣхъ, грѣхъ артиста, изображавшаго воплощеніе грѣха и зла — сатану. Съ тѣхъ поръ свое искусство онъ посвятилъ иконописанію, но долго не могъ отдѣлаться отъ вліянія сатаны. Наконецъ, онъ былъ прощенъ.

    Такимъ образомъ, въ этой повѣсти Гоголь осудилъ то искусство, которое слишкомъ близко подходитъ къ жизни, не разбирается въ явленіяхъ дѣйствительности[143]. Конечную цѣль искусства усмотрѣлъ онъ въ религіозно-нравственной миссіи.

    Литературная исторія повѣсти.

    Повѣсть эта, какъ было уже сказано, явилась, какъ отвѣтъ на вопросы и сомнѣнія, волновавшіе самого Гоголя; кромѣ того, она опиралась на цѣлый рядъ перечисленныхъ уже выше русскихъ произведеній, трактовавшихъ подобныя же темы, которыя были популярны также и въ нѣмецкой романтической литературѣ (ср. Гофмана «Элексиръ дьявола»). Фантастическій элементъ повѣсти — исторія ростовщика-дьявола — тоже обыченъ въ нѣмецкой романтической литературѣ; сравнительно съ неудержимой фантастикой Гофлана, Гоголь еще является писателемъ очень умѣреннымъ: чутье художника-реалиста помогло ему удержаться въ границахъ.

    "Невскій проспектъ".

    Трагическая участь непримиреннаго съ жизнью идеалиста-художника представлена въ повѣсти «Невскій проспектъ». Пискаревъ, юный художникъ, съ пылкой прекрасной душой, погибаетъ потому, что не могъ примириться съ тѣмъ, что его вѣра въ неразрывную связь прекраснаго съ добрымъ и истиннымъ оказывается поруганной и осмѣянной. Такимъ образомъ, основой повѣсти является мысль о разладѣ мечты и дѣйствительности[144], мысль о борьбѣ художника съ прозой жизни.

    Повѣсть «Невскій проспектъ» представляетъ собой сочетаніе лирическихъ, патетическихъ мѣстъ съ удивительными реалистическими картинками. Гоголь описываетъ главную улицу столицы въ различные часы дня, описываетъ бытъ ремесленниковъ, офицеровъ, чиновниковъ, художниковъ…

    "Записки сумасшедшаго".

    Въ повѣсти «Записки сумасшедшаго» представленъ разладъ мечты и дѣйствительности, доводящій до безумія несчастнаго титулярнаго совѣтника Поприщина…

    «У Гоголя нѣтъ болѣе трагичной повѣсти — говоритъ П. А. Котляревскій, — чѣмъ эти „Записки“, читая которыя нельзя, однако, удержаться отъ смѣха. Самая грустная и романтическая мысль развита въ нихъ съ такимъ юморомъ и такъ реально, съ такимъ безпощаднымъ глумленіемъ надъ человѣческимъ разсудкомъ, что, за этимъ сарказмомъ, на первыхъ порахъ можно просмотрѣть трагическій паѳосъ разсказа».

    Поприщинъ.

    Титулярный совѣтникъ Поприщинъ, очевидно, имѣлъ больше претензій, чѣмъ дѣйствительныхъ основаній для того, чтобы занимать видное мѣсто въ современномъ ему обществѣ. Это былъ самолюбивый, даже честолюбивый муравей, котораго тяготила и мучила его ничтожность. И чѣмъ острѣе дѣлались его мученія, тѣмъ свободнѣе отъ власти разума становилась его мечта. Этотъ процессъ постепенной побѣды надъ разумомъ фантазіи, переродившей мечту въ галлюцинацію, — исторія постепеннаго помраченія разсудка — изображенъ Гоголемъ съ поразительной психологической вѣрностью.

    Проблески общественной сатиры въ "Запискахъ".

    Въ «Запискахъ сумасшедшаго» встрѣчаются проблески общественной сатиры, чего раньше мы не встрѣчали въ гоголевскихъ произведеніяхъ: разсужденія чиновника о начальствѣ, мысли о томъ, какое мѣсто въ свѣтѣ принадлежитъ генераламъ и камеръ-юнкерамъ, — все это для того времени мысли смѣлыя, — недаромъ тогдашняя цензура всѣ эти мѣста вычеркнула изъ "Записокъ.

    Глубоко трогательнымъ воззваніемъ къ матери кончается этотъ смѣшной и патетическій разсказъ.

    Сопоставленіе Поприщина съ Евгевіемъ ("Мѣдный всадникъ").

    Произведеніе это можно сблизить съ «Мѣднымъ всадникомъ» Пушкина. Въ обоихъ произведеніяхъ выведены «маленькіе люди» и съ большими претензіями. Въ обоихъ произведеніяхъ судьба зло смѣется надъ нимя, и y обоихъ героевъ высокое о себѣ мнѣніе и неудовлетворенность жизнью доводитъ ихъ до безумія. У Пушкина эта идея развита сплошь въ трагическомъ освѣщеніи, — у Гоголя — въ комическомъ.

    Отношеніе критики къ "Миргороду" и "Арабескамъ". Булгаринъ. Шевыревъ. Бѣлинскій.

    И «Арабески», и «Миргородъ» появились въ печати приблизительно въ одно время. Тонъ гоголевскаго предисловія задѣлъ нѣкоторыхъ критиковъ, и они (Сенковскій, Булгаринъ) высмѣяли философскіе и историческіе взгляды Гоголя, о беллетристическихъ повѣстяхъ отозвались вскользь, хотя и одобрительно. «Повѣсть о ссорѣ Ивана Ивановича» не понравилась обоимъ критикамъ. «Какая цѣль этихъ сценъ? — спрашивалъ Булгаринъ — сценъ, не возбуждающихъ въ душѣ читателя ничего, кромѣ жалости и отвращенія? Въ нихъ нѣтъ ни забавнаго, ни трогательнаго, ни смѣшного. Зачѣмъ же показывать намъ эти рубища, эти грязные лохмотья, какъ бы ни были они искусно представлены? Зачѣмъ рисовать непріятную картину задняго двора жизни и человѣчества, безъ всякой видимой цѣли?» — Изъ этихъ вопросовъ лучше всего видно, какъ мало въ то время понимали художественный реализмъ даже видные тогда литераторы, и какъ безпомощны были они въ критической оцѣнкѣ литературныхъ произведеній. Впрочемъ — «Тарасъ Бульба» y обоихъ строгихъ критиковъ вызвалъ одобреніе. Съ большимъ сочувствіемъ о новыхъ произведеніяхъ Гоголя отозвался Шевыревъ; онъ поставилъ его среди первыхъ юмористовъ міра, назвавъ представителемъ славянскаго простодушнаго юмора. Многіе критики