Открыть главное меню

В театре
автор Тэффи
Из сборника «Вчера». Опубл.: 1916. Источник: Тэффи. В стране воспоминаний. Рассказы и фельетоны. 1917–1919 / составление, подготовка текстов, примечания С. И. Князева, М. А. Рыбакова. — LP MEDIA, 2011. — 637 с. • Впервые: Русское слово. 1916. № 239. 16 октября.


— Здравствуйте, здравствуйте!

— Ну, как же вы доехали до театра? Благополучно?

— Да, мерси, ничего себе. Вот только сестра была в котиковом пальто, так у неё в трамвае вырезали из спины кусок.

— Большой?

— Так, с пол-аршина, не больше.

— Как, только с пол-аршина? Ну, это же пустяки!

— Ах, конечно! Кто же на это обращает внимание!

Пауза.

— Какие плохие сегодня туалеты!

— Ужас, ужас! Бываете вы в Михайловском на французских премьерах? Я вас что-то не видала.

— Я, конечно, бываю, только в этом году ни разу не попала. Извозчика не нашла.

— А я бываю. И, знаете, у нас на премьерах все первые ряды в шерстяных платьях. Там, начиная так с четвертого-пятого, идут уже шёлковые, газовые, тюлевые. А первые ряды все в шерстяном.

— Это отчего же?

— Шерсть очень дорогая — поэтому шик. Скоро, говорят, её совсем нельзя будет достать. Тогда уж ни в каком другом, кроме шерстяного, и показаться нельзя будет. Неприлично.

— Бумажные ткани дорожают тоже.

— Тоже скоро не будет. Тогда придётся всем бумажное носить. Прямо ситец, батист.

— А если совсем, ни за какие деньги, не достать, тогда как же?

— Ну, так и придётся дома сидеть. Нельзя же. Самолюбие страдает. Все будут в ситцевом, а я, как горничная, в шелку.

Пауза.

— Нынче очень пёстрые платки в моде.

— Видела я недавно платки на выставке.

— Это где же их выставляют-то?

— В этом… как его…

— В магазине Прохорова?

— Не-ет… В этом… в Александринском театре. На «Грозе» Островского. Очень хорошие платки.

— И недорого?

— Не знаю, у них цены не выставлены.

Пауза.

— Хороший репертуар в Михайловском?

— Ужас! Ни одного туалета. Ходят по сцене отставные гувернантки да ещё на нас глаза пялят — какие на нас фасоны. Прямо не понимаю, за что с нас деньги берут, а цены повысили.

— Это уже совсем возмутительно. Они, пожалуй, с наших туалетов будут себе фасоны обезьянить!

— Знаете, публика так возмущалась, что дирекция даже испугалась. Говорят, уже приняли меры, и в следующую субботу поставят пьесу, где прямо манекен будет на сцене, и на него всё время разные платья станут надевать.

— Неужели? Ах, если бы успеть к тому времени извозчика нанять или хоть в трамвай влезть, непременно поехала бы взглянуть! Хорошая пьеса, это такая редкость, а французы, они умеют как-то этак…

— Да, французы, они умеют.

— У нас, у русских, всё как-то грубее выходит.

Пауза.

— Посмотрите, какие у той, во втором ряду, огромные брильянты.

— Фи! Кто же теперь обращает внимание на брильянты?! Брильянты у всех есть. Теперь даже неприлично брильянты надевать. Теперь в моде художественные украшения. Например, брошка-миниатюра на слоновой кости или на фарфоре. И чем крупнее, тем моднее. У Марьи Петровны величиной с блюдечко, а она и то недовольна, — говорит, что слишком мала. Хочет заказать хорошему художнику копию с «Гибели Помпеи» Брюллова.

— Да как же она её наденет?

— Укрепит как-нибудь за подрамник к шее.

— Да ведь её тогда самоё видно не будет.

— Ну сбоку-то будет.

— А я бы заказала с картины Сурикова «Боярыня Морозова». По крайней мере, крупная картина.

— Уменьшать придётся. В театр всё равно с ней не войти.

Пауза.

— Что это там за шишки шевелятся? Вон в бельэтаже, в крайней ложе. Вон, чёрные такие. Я близорука, — не могу понять, в чём дело.

— Две?

— Две.

— Это две дамы в шляпах с кроссами.

— Красиво? Мне не разглядеть.

— Ещё бы! Ведь эти кроссы по триста рублей штука.

— Ну что вы! Наверное меньше.

— Нет, уверяю вас, что по триста.

— Как-то не верится.

— Если бы не по триста, они бы их в ложу не надели бы.

— Положим, это верно.

Пауза.

— А, знаете, может быть, они и надувают народ: купили за двести, а выражением лица показывают на триста. По-моему, взять бы просто три сторублёвки, сложить бы их как-нибудь веером, как-нибудь этак художественно и прикрепить к шляпе. В смысле эстетического впечатления ничуть не хуже этих кроссов, и в публике, по крайней мере, никакого сомнения не будет, что дорогая отделка. И всем понравится.

— Ещё бы! Вещь в триста рублей.

Пауза.

— Знаете, банкирша Карфункель в оперу с собой телячью ногу берёт.

— Что?

— Телячью ногу. Теперь телятины ни за какие деньги не достать, — ну а она где-то раздобыла. И, знаете, даже красиво. Прямо на барьер ложи так небрежно бросает, как будто случайно прихватила вместе с биноклем. Как будто даже ей самой всё равно, — так, мол, пустяки, которым не придаётся никакого значения.

— Жареная?

— Нет, зачем, — сырая, ободранная, — разумеется, без кожи. Так на барьере и лежит. Небрежно. И все Карфункели в ложе нарочно равнодушное лицо делают.

— А самих, поди, от гордости лихорадка бьёт. И как они не боятся. Ведь продавать телятину запрещено. Могут протокол составить.

— Не беда. Заплатят штраф. Люди богатые.

— До свиданья пока. Сейчас занавес поднимут.

— До свиданья. Спокойной ночи.

— Ах, знаете, я весь второй акт зевала-зевала, даже знобить стало, а уснуть ни за что не могла! Бессонница, что ли?

— Суфлёр мешает. Суфлёр уж очень кричит.

— До свиданья. До следующего антракта.