Три смерти (Майков)

Три смерти
автор Аполлон Николаевич Майков
Опубл.: 1851. Источник: az.lib.ru • Лирическая драма

 А. М. Майков

 Три смерти
 Лирическая драма

----------------------------------------------------------------------------
 А. Н. Майков. Сочинения в двух томах. Том второй.
 М., "Правда", 1984
----------------------------------------------------------------------------

 ПОСВЯЩАЕТСЯ
 НИКОЛАЮ АПОЛЛОНОВИЧУ
 МАЙКОВУ

 Поэт Лукан, философ Сенека и эпикуреец Люций приговорены Нероном к казни,
 по поводу Пизонова заговора.

 Комната в античном вкусе; посредине стол с яствами; около него Люций,
 эпикуреец, один, как следует, возлежит за обедом. Сенека пишет завещание.
 Лукан в глубокой задумчивости. В углублении сцены группа друзей и учеников
 Сенеки.

 Люций
 (омыв после еды руки водою в чаше,
 поданной рабом, говорит)

 Мудрец отличен от глупца
 Тем, что он мыслит до конца.
 И вот - я долго наблюдаю
 И нахожу, что смерть разит
 Всего скорее аппетит.
 Я целый час жую, глотаю,
 Но всё без вкуса - и не сыт!..
 Вина попробуем! Быть может.
 Живая Вакхова струя
 Желудок дремлющий встревожит...
 Ну, кто же пьет со мной, друзья?
 Лукан!.. да ты как в лихорадке!
 В Сенеке строгий стоицизм
 Давно разрушил организм!
 И если вы в таком упадке -
 Не мудрено, что в этот час
 Мой здравый разум бесит вас!

 Лукан

 В час смерти шутки неприличны!

 Люций

 Но лучше умереть шутя,
 Чем плакать, рваться, как дитя,
 Без пользы!

 Лукан

 Мнения различны!
 Кто жизнь обжорству посвятил,
 Тот потеряет с ней немного!

 Люций

 Э, милый! не суди так строго!
 Я, признаюсь, еще б пожил
 И неохотно умираю...
 Но, чтобы с честью этот шаг
 Свершить, - в твоих, мой друг, стихах
 Себе отваги почерпаю.
 "Посланье к смерти" помнишь ты?
 В нем есть высокие черты!
 С скелета смерти снял ты смело
 Земной фантазии цветы...
 Ты помнишь:
 (декламирует)
 "Друзья! нам смерть страшна лишь чем?
 Все кажется, что не совсем,
 Не разом мы умрем,

 Что будем видеть мы свой труп,
 Улыбку неподвижных губ,
 Глаза с тупым зрачком;

 А мухи стаей по лицу,
 Без уваженья к мертвецу,
 И по лбу поползут;

 И с содроганьем от тебя
 Родные, близкие, друзья
 В испуге отойдут..."

 Лукан

 Ужасный образ! Как я мог!..

 Люций

 Позволь! В конце - благой урок.
 (Читает далее.)
 "Что даже из земли сырой
 За резвой жизнию земной
 Следить твой будет слух;

 И между тем как над тобой
 Весна покров расстелет свой
 И запестреет луг -

 Червь на тебя уж нападет
 И жадно есть тебе начнет
 И щеки, и бока..."

 Лукан
 (перебивая его)

 Да перестань!

 Люций
 (продолжает)

 "И будешь вечно рваться ты
 На свет из душной темноты -
 Да крышка-то крепка!

 Но, смертный, знай: твой тщетен страх.
 Ведь на твоих похоронах
 Не будешь зритель ты!

 Ведь вместе с дружеской толпой
 Не будешь плакать над собой
 И класть на гроб цветы;

 По смерти стал ты вне тревог,
 Ты стал загадкою, как бог,
 И вдруг душа твоя,

 Как радость, встретила покой.
 Какого в жизни нет земной, -
 Покой небытия!"

 Ведь превосходно! Эпиктетом
 Проникнут живо каждый стих!
 Прошу покорно - верь поэтам!
 Мечты и верованья их
 Подвижней тучек золотых!..
 Вы все на колокол похожи,
 В который может зазвонить
 На площади любой прохожий!
 То смерть зовет, то хочет жить,
 То снова к жизни .равнодушен...
 Задача, право, вас понять!..

 Лукан
 (вспыхнув)

 Чти ж этим хочешь ты сказать?
 Что ветрен я и малодушен?..

 Сенека
 (переставая писать, удерживает Лукана)

 Оставьте спор! Прилично ль вам
 Безумным посвящать речам
 Свои последние мгновенья!
 Смерть - шаг великий!
 (К Люцию.)
 Верь, мой друг,
 Есть смысл в Платоновом ученье -
 Что это миг перерожденья.
 Пусть здесь убьет меня недуг, -
 Но, как мерцание Авроры,
 Как лилий чистый фимиам,
 Как лир торжественные хоры.
 Иная жизнь нас встретит - там!
 В душе, за сим земным пределом,
 Проснутся, выглянут на свет
 Иные чувства роем целым,
 Которым органа здесь нет.
 Мы - боги, скованные телом,
 И в этот дивный перелом,
 Когда я покидаю землю,
 Я прежний образ свой приемлю,
 Вступая в небо - божеством!

 Люций

 Я спорить не хочу, Сенека!
 Но отчего так создан свет.
 Что где хоть два есть человека -
 И два есть взгляда на предмет?
 Твое, как молот, сильно слово -
 Но убеждаюсь я в ином...
 Существования другого
 Не постигаю я умом!
 Взгляни на лавры вековые:
 Их листья, каждый в свой черед.
 Переменяются что год -
 Одни спадут, взойдут другие,
 А лавр всё зелен, вечно свеж,
 И листья будто вечно те ж...
 Вот так и мы - Лукан, Сенека,
 Слуга покорный ваш - умрет...
 Отпадший лист! Но заживет,
 Как прежде, племя человека!
 Иной появится певец,
 Другие будут жить и вздорить,
 Страдать, любить, о том же спорить,
 О чем и мы с тобой, мудрец!..
 Но пусть по смерти жить мы будем!
 (Тебе готов я уступить!)
 А всё себя мы не принудим
 Без сожаленья кончить жить!
 Нам неприятна перемена.
 Вот что мне кто-то говорил:
 На острове каком-то жил
 Философ секты Диогена.
 Он в бедном рубище ходил,
 Спал, где пришлось прилечь к сараю,
 Босой, с клюкой, нужда кругом...
 Каким уж случаем, не знаю,
 Всему вдруг вздумалося краю
 Его избрать своим царем.
 Что ж? Царский пурпур одевая
 И тряпки ветхие скидая,
 О них вздохнул он тяжело
 И пожалел удел убогой,
 Сказав: ведь было же тепло
 Под сей циническою тогой!
 Не то же ль с жизнию земной?
 Достигши вечного предела.
 Жалеешь бросить это тело -
 Покров убогий и худой!
 Ты говоришь, что мы одною
 С богами жизнью заживем?
 Да лучше ль нам? Ну, как порою,
 Смотря, как мы свой век ведем,
 Богини с грозными богами,
 Как волки, щелкают зубами!
 Смотря, как смертный ест и пьет
 И с смертной тешится любезной,
 Они, быть может, бесполезно
 Крепясь, облизывают рот!
 Что мне в их жизни без волнений?
 Мирами, что ли, управлять?
 В них декорации менять,
 И, вместо всяких развлечений,
 Людьми, как шашками, играть,
 И, как актерами плохими,
 Отнюдь не увлекаться ими,
 Ни скучной пьесой!.. Нет! клянусь,
 Я в боги вовсе не гожусь...

 Лукан

 Нет! не страшат меня загадки
 Того, что будет впереди!
 Жаль бросить славных дел начатки
 И всё, что билося в груди,
 Что было мне всего дороже,
 Чему всю жизнь я посвятил!
 Мне страшно думать - для чего же
 Во мне кипело столько сил?
 Зачем же сила эта крепла,
 Росла, стремилась к торжествам?
 Титан, грозивший небесам,
 Ужели станет горстью пепла?
 Не может быть! Где ж смысл в богах?
 Где высший разум? Провиденье?
 Вдруг человека взять в лесах,
 Возвысить в мире, дать значенье,
 И вдруг - разбить без сожаленья,
 Как форму глиняную, в прах!..
 Ужели с даром песен лира
 Была случайно мне дана?
 Нет, в ней была заключена
 Одна из сил разумных мира!
 Народов мысли - образ дать,
 Их чувству - слово громовое,
 Вселенной душу обнимать
 И говорить за всё живое -
 Вот мой удел! Вот власть моя!
 Когда для правды бесприютной,
 В сердцах людей мелькавшей смутно,
 Скую из слова образ я,
 И тут врагов слепая стая
 Его подхватит, злясь и лая,
 Как псы обглоданную кость, -
 Всё, что отвергнуто толпою,
 Всё веселилося со мною,
 Смотря на жалкую их злость!..
 А злоба мрачных изуверов,
 Ханжей, фигляров, лицемеров,
 С которых маски я сбивал?
 Дитя - их мучил и пугал!
 Столпов отечества заставить
 Я мог капризам льстить моим -
 Тем, что я их стихом одним
 Мог вознести иль обесславить!
 С Нероном спорить я дерзал -
 А кто же спорить мог с Нероном!
 Он ногти грыз, он двигал троном,
 Когда я вслед за ним читал,
 И в зале шепот пробегал...
 Что ж? не был я его сильнее,
 Когда, не властвуя собой,
 Он опрокинул трон ногой
 И вышел - полотна белее?
 Вот жизнь моя! и что ж? ужель
 Вдруг умереть? и это - цель
 Трудов, великих начинаний!..
 Победный лавр, венец желаний!..
 О, боги! Нет! не может быть!
 Нет! жить, я чувствую, я буду!
 Хоть чудом - о, я верю чуду!
 Но должен я и - буду жить!

 Входит центурион со свитком в руке.

 Люций
 (указывая на центуриона)

 Вот и спаситель! Ну! покуда
 Тут нет еще большого чуда.
 (К центуриону.)
 Какие новости?

 Центурион
 (подавая ему свиток)

 Декрет
 Сената.

 Люций

 Други! шлет привет
 Сенат к нам! Уваженье к власти!

 Лукан

 Читай!

 Люций

 Стой! Кто решит вперед -
 Жизнь или смерть? Заклад идет?

 Лукан

 Я б разорвал тебя на части
 За эти шутки!

 Вырывает свиток и читает декрет, в котором, между прочим, сказано, что
Цезарь, в неизреченной милости своей, избавляет их от позорной казни, дарует
 им право выбрать род смерти и самим лишить себя жизни; сроку до полуночи.
 Центурион обязан наблюсти за исполнением декрета и о последующем донести.

 Люций

 Недурен слог. Писать умеют.

 Лукан

 Злодеи! Изверги!

 Люций

 Притом
 Приличье тонко разумеют -
 Что одолжаться палачом
 Неблагородно человеку...
 (К центуриону.)
 Но что ты смотришь на Сенеку?

 Лукан

 Ты тронут! Ты потупил взгляд!
 В твоем лице следы смущенья!
 О, верь мне, то богов внушенье!
 Спаси нам. жизнь! Благословят
 Тебя народы! Пред тобою
 Мудрец с маститой сединою -
 Он чист, как дева, как Сократ!

 Центурион

 Мой долг...

 Лукан

 Твой долг! А жить без славы!
 Для дикой прихоти губя
 Людей, отечество, себя,
 Прожить слепцом в грязи кровавой!
 О, если долг в твоей груди
 Не всё убил, то отведи
 Меня в Сенат! Как с поля битвы
 Пред смертью ратнику, сказать
 Дай мне последние молитвы!
 Дай мне пред смертью завещать
 Без лжи, перед лицом вселенной,
 Всё, что привык я неизменной,
 Святою истиной считать!

 Центурион, не обращая внимания на Лукана, удаляется в глубину комнаты.
 Лукан продолжает в сильном волнении.

 Я им скажу: в них чести нет!
 В них ум какой-то мглой одет!
 Для них отечество и слава -
 Речей напыщенных приправа!
 Величие народа в том,
 Что носит в сердце он своем;
 Убив в нем доблести величье,
 Заставив в играх и пирах
 Забыть добра и зла различье,
 В сердца вселяя только страх,
 От правды казнью ограждаясь
 И пред рабами величаясь,
 Они мечтают навсегда
 Избегнуть кары и суда...
 Я им скажу: готовят сами
 Свой приговор себе они!
 Что, упоенные льстецами
 И мысля в мире жить одни,
 Себе статуи воздвигают,
 Как божества, на площадях...
 Но век их минет: разломают,
 С проклятием растопчут в прах
 Отцов статуи их же дети!
 Детей проклятий ряд столетий
 Не снимет с головы отцов...

 Сенека

 Лукан! оставь, оставь слепцов!

 Люций

 Пришла ж охота на циклопов
 На двуутробок и сорок
 Взглянуть пред смертью! Взять урок
 У них дилемм, фигур и тропов!

 Лукан

 Но как без боя всё отдать!..
 Хотя б к народу мне воззвать!
 Певец у Рима умирает!
 Сенека гибнет! И народ
 Молчит!.. Но нет, народ не знает!
 Народу мил и дорог тот,
 Кто спать в нем мысли не дает!

 Люций

 Да, мил, как бабочка ночная,
 Покуда крыльев не ожжет,
 Через огонь перелетая...
 Народ твой первый же потом
 И назовет тебя глупцом.

 Лукан
 (закрыв лицо руками)

 Но Цезарь!.. Мы ведь с ним когда-то
 Росли, играли, как два брата!
 Он вспомнит время детских игр
 И приговор свой остановит...
 В нем сердце есть... Ведь он не тигр...
 Рим часто попусту злословит...
 Что я ему? Мои мечты
 Да песни - все мои заботы!..

 Люций

 Мой бедный мальчик, с жизнью счеты
 Еще не кончил, видно, ты!

 Один из учеников Сенеки входит в комнату. С ним раб. Он говорит шепотом.

 Ученик

 Друзья, чур тише, - я с надеждой!

 Лукан

 Прощенье?..

 Ученик

 В доме выход есть;
 Со мной две женские одежды.
 Пробраться к Тибру, в лодку сесть -
 И в Остию! Беги с Луканом,
 А я останусь здесь с рабом.
 Лукан с ним сходен видом, станом,
 Я сед, гляжу уж стариком...
 Бегите! Время есть до срока.
 И вы уж будете далеко,
 Как нас найдут здесь поутру.

 Лукан

 Я говорил, что не умру!

 Сенека

 Беги, Лукан! Мне с сединою
 Нейдет уж бегать от врагов.

 Люций

 А жаль! я б посмотрел, каков
 Ты в юбке!...

 Ученик

 Гибель пред тобою!
 Смерть в каждом доме! Целый Рим -
 Что цирк. Людей травят зверями.
 Постум убит рабом своим;
 Пизон вскрыл жилы. Под досками
 Раздавлен Кай. Чего ж вам ждать?

 Сенека

 Мой друг, не дважды умирать!
 Раз - это праздник!

 Ученик

 Но с тобою
 Погибнет всё! Ты много нам
 Не досказал!

 Сенека

 Найдешь и сам
 Всё, что осталося за мною, -
 Лишь мысли, истину любя.

 Лукан

 Учитель! я молю тебя!

 Ученик

 Ведь ты последняя лампада
 Во мраке лжи!

 Сенека

 Оставь меня.
 Ни просьб, ни лести мне не надо.
 Верь, каждый шаг свой - знаю я!

 Ученик

 Я это знал... я знал тебя!
 О, горе! Что же будет с нами!..
 Жить в мраке, плача и скорбя,
 Что свет мелькнул перед глазами -
 И скрылся!.. Ты душой высок!
 Ты недоступен нам, Сенека!
 Ах, правда, в сердце человека
 Есть нечто высшее, есть бог!..
 Сейчас я видел - и смущеньем
 Я поражен как мальчик был...
 Я через форум проходил.
 С каким-то диким изумленьем
 Народ носилки окружил.
 В носилках труп Эпихариды...
 (Под видом праздников Киприды
 Пизон друзей сбирал к ней в дом.)
 Вчера она, под колесом,
 В жестоких муках, не винилась
 И никого не предала!..
 Трещали кости, кровь текла...
 В носилках петлю изловчилась
 Связать платком - и удавилась.
 Воскликнул сам центурион:
 "В рабынь вселился дух Катонов!"
 А Рим? Сенат? Весь обращен
 Иль в палачей, или в шпионов!

 Лукан

 Эпихарида!

 Ученик

 Да, она
 Душа безумных сатурналий!

 Лукан

 И ты хотел, чтоб мы бежали!

 Люций

 Бывают, точно, времена
 Совсем особенного свойства.
 Себя не трудно умертвить,
 Но, жизнь поняв, остаться жить -
 Клянусь, немалое геройство!

 Лукан

 И смерть в руках ее была
 Для целой половины Рима -
 И никого не предала!
 А жить бы в золоте могла!
 На площадях боготворима
 В меди б и в мраморе была,
 Как мать отечества!.. О, боги!
 Сенека! и взглянуть стыжусь
 На образ твой, как совесть, строгий!
 Да разве мог я жить как трус?
 Нет, нет! Клянусь, меня не станут
 Геройством женщин упрекать!
 Последних римлян в нас помянут!
 Ну, Рим! тебе волчица - мать
 Была! Я верю... В сказке древней
 Есть правда... Ликтор! я готов...
 Я здесь чужой в гнилой харчевне
 Убийц наемных и воров!
 Смерть тяжела лишь для рабов!
 Нам - в ней триумф.
 (Обнимает Сенеку и друзей и говорит, подняв глаза к небу.)
 О боги! боги!
 Вы обнажили предо мной
 Виденья древности седой
 И олимпийские чертоги,
 Затем чтоб стих могучий мой
 Их смертным был провозвещатель!..
 Теперь стою я, как ваятель
 В своей великой мастерской.
 Передо мной - как исполины -
 Недовершенные мечты!
 Как мрамор, ждут они единой
 Для жизни творческой черты...
 Простите ж, пышные мечтанья!
 Осуществить я вас не мог!..
 О, умираю я, как бог
 Средь начатого мирозданья!

 Лукан, обняв Сенеку и Люция, уходит, сопровождаемый ликторами.

 Сенека
 (хочет за ним следовать, но останавливается на движение бросившихся к нему
 учеников и, проведя рукою по челу, говорит тихо и торжественно)

 Одну имел я в жизни цель,
 И к ней я шел тропой тяжелой.
 Вся жизнь моя была досель
 Нравоучительною школой;
 И смерть есть новый в ней урок,
 Есть буква новая, средь вечной
 И дивной азбуки, залог
 Науки высшей, бесконечной!
 Творец мне разум строгий дал.
 Чтоб я вселенную изведал
 И, что в себе и в ней познал,
 В науку б поздним внукам предал;
 Послал он ввстречу злобу мне.
 Разврат чудовищный и гнусный,
 Чтоб я, как дуб на вышине,
 Средь бурь, окреп в борьбе искусной,
 Чтоб в массе подвигов и дел
 Я образ свой напечатлел...
 Я всё свершил. Мой образ вылит.
 Еще резца последний взмах -
 И гордо встанет он в веках.
 Резец не дрогнет. Не осилит
 Мне руку страх. Здесь путь свершен, -
 Но дух мой, жизнию земною
 Усовершен и умудрен,
 Вступает в вечность... Предо мною
 Открыта дверь - и вижу я
 Зарю иного бытия...

 Друзья с воплями обнимают колена философа. Смотря на них, он продолжает.

 Жизнь хороша, когда мы в мире
 Необходимое звено,
 Со всем живущим заодно,
 Когда не лишний я на пире,
 Когда, идя с народом в храм,
 Я с ним молюсь одним богам...
 Когда ж толпа, с тобою розно,
 Себе воздвигнув божество,
 Следит с какой-то злобой грозной
 Движенья сердца твоего,
 Когда указывает пальцем,
 Тебя завидев далеко, -
 О, жить отверженным скитальцем,
 Друзья, поверьте, нелегко:
 Остатки лучших поколений,
 С их древней доблестью в груди,
 Проходим мертвые, как тени,
 Мы как шуты на площади!
 И незаметно ветер крепкий
 Потопит нас среди зыбей,
 Как обессмысленные щепки
 Победоносных кораблей...

 Наш век прошел. Пора нам, братья!
 Иные люди в мир пришли,
 Иные чувства и понятья
 Они с собою принесли...
 Быть может, веруя упорно
 В преданья юности своей,
 Мы леденим, как вихрь тлетворный,
 Жизнь обновленную людей.
 Быть может... истина не с нами!
 Наш ум ее уже неймёт,
 И ослабевшими очами
 Глядит назад, а не вперед,
 И света истины не видит,
 И вопиет: "Спасенья нет!"
 И, может быть, иной прийдет
 И скажет людям: "Вот где свет!"
 Нет! нам пора!.. Открой мне жилы!..
 О, величайшее из благ -
 Смерть! ты теперь в моих руках!..
 Сократ! учитель мой! друг милый!
 К тебе иду!..
 (Уходит, сопровождаемый учениками.)

 Люций

 Ты кончил хорошо, Сенека!
 И славно выдержал!.. Ну, вот -
 Героем меньше!.. Злость берет.
 Как поглядишь на человека!
 Что ж из того, что умер ты?
 Что духом до конца не падал?
 Для болтовни, для клеветы
 Ты Риму разговоров задал
 Дня на два! Вот и подвиг твой!
 (Смотрит в окно на небо и дальние горы.)
 Как там спокойно! Горы ясны...
 Вот так и боги безучастно
 С небес глядят на род людской!
 Да что и видеть?..
 (Оглядывается в комнату.)
 Здесь ужасно
 И жить, не только умирать!
 А жить осталося не много...
 Что ж пользы Немезиде строгой
 Час лишний даром отдавать?
 Для дел великих отдых нужен,
 Веселый дух и - добрый ужин...
 По смерти слава - нам не в прок!
 И что за счастье, что когда-то
 Укажет ритор бородатый
 В тебе для школьников урок!..
 До тайн грядущих - нет мне дела!
 И здесь ли кончу я свой век
 Иль будет жить душа без тела -
 Всё буду я не человек!..
 Ну, а теперь, пока я в силе,
 С почетом отпустить могу
 Я тело - старого слугу...
 Эй, раб!

 Входит раб.

 Люций

 В моей приморской вилле
 Мне лучший ужин снаряди,
 В амфитеатре, под горами.
 Мне ложе убери цветами;
 Балет вакханок приведи,
 Хор фавнов... лиры и тимпаны...
 Да хор не так, как в прошлый раз:
 Пискун какой-то - первый бас!..
 В саду открой везде фонтаны;
 Вот ключ: там в дальней кладовой
 Есть кубки с греческой резьбой, -
 Достань. Да разошли проворно
 Рабов созвать друзей... Пускай,
 Кто жив, тот и придет. Ступай
 К Марцеллу сам. Проси покорно,
 Хранится у него давно
 Горацианское вино.
 Скажи, что господин твой молит
 Не отказать ему ни в чем,
 Что нынче - умирать изволит!
 Ну, всё... ты верным был рабом
 И не забыт в моей духовной.

 Раб упадает к его ногам.

 Да не торгуйся, не скупись -
 Чтоб ужин вышел баснословный!..
 Да! главное забыл... Стучись
 В палаты Пирры беззаботной!
 Снеси цветов корзины ей,
 И пусть, смеяся безотчетно,
 Она ко мне, весны светлей,
 На ужин явится скорей.

 Раб уходит.

 И на коленях девы милой
 Я с напряженной жизни силой
 В последний раз упьюсь душой
 Дыханьем трав и морем спящим,
 И солнцем, в волны заходящим,
 И Пирры ясной красотой!..
 Когда ж пресыщусь до избытка,
 Она смертельного напитка,
 Умильно улыбаясь, мне,
 Сама не зная, даст в вине,
 И я умру шутя, чуть слышно,
 Как истый мудрый сибарит,
 Который, трапезою пышной
 Насытив тонкий аппетит,
 Средь ароматов мирно спит.

 <1851>


 ПРИМЕЧАНИЯ 

 Три смерти. Впервые - "Библиотека для чтения", 1857, № 10, с. 195, с
подзаг. "Лирическая сцена из древнего мира", без посвящ., с обширными
авторскими примечаниями, более не переиздававшимися, и цензурной купюрой ст.
284-292, замененных двумя строками точек. Окончательный текст впервые -
Полн. собр. соч. А. Н. Майкова, СПб., 1893, т. 3, с. 3.
 Лирическая драма "Три смерти" представляет собой часть обширного
творческого замысла Майкова, связанного с постоянным интересом поэта к
истории античности и раннего христианства. Замысел возник в конце 1830-х
годов. Первой попыткой его воплощения явились "римские сцены времен пятого
века христианства" "Олинф и Эсфирь" (1841), напечатанные в "Стихотворениях
Аполлона Майкова", СПб., 1842. В предисловии к публикации автор писал, что
эти сцены "суть опыт изобразить противоположность" двух начал, которые
явились в Римской империи периода упадка и "не могли остаться в мире:
чувственность и духовность, жизнь внешняя и внутренняя, явились во вражде, в
противодействии, в борьбе на жизнь и смерть". Первый опыт не удался поэту,
"римские сцены" при его жизни никогда не перепечатывались полностью.
Значительную роль в дальнейшем формировании драматического цикла сыграл,
по-видимому, отзыв Белинского, в котором не только были отмечены серьезные
недостатки "Олинфа и Эсфири", но и определены возможности развития
интересовавшей Майкова темы, им не реализованные (В. Г. Белинский. Поли,
собр. соч. в 13 тт., М., 1953-1959, изд. АН СССР, т. VI, с. 2223). Мысли
Белинского об истории Рима, обращенные скорее в современность, чем в
прошлое, оказались созвучными размышлениям и настроениям поэта и в какой-то
мере способствовали созданию лирической драмы "Три смерти".
 Работе Майкова над драматическим циклом предшествовало и сопутствовало
серьезное изучение важнейших источников и исторических сочинений,
относящихся к интересовавшей его эпохе. В биографических заметках второй
половины 1850-х годов он писал: "Изучение философских систем породило "Три
смерти", пьесу, которая писалась долю, или, лучше сказать, за которую я
принимался несколько раз, обделывая то одно, то другое лицо, смотря по тому,
находился ли я под влиянием стоицизма или эпикуреизма" (Ежегодник, 1975, с.
80). С другой стороны, замечал автор в письме к С. С. Дудышкину от 19 мая
1858 г., "...я не мог этих философов заставить остаться отвлеченными идеями,
- в каждом из них сказывается человек, несмотря на то, что у каждого в
голове теория; Лукан - малодушный мальчик, который, по восприимчивой натуре,
в минуту может быть героем; Сенека все-таки вышел стариком и падает перед
сомнением в своем призвании; Люций тоже иногда выходит из себя" (Ежегодник,
1975, с. 108). В набросках предисловия к "Трем смертям" поэт дает
истолкование того периода истории, к которому относится его произведение, и
характеризует главных действующих лиц драматического действия: "Всякому
ясно, что эта пьеса представляет три взгляда на жизнь людей древнего мира, в
эту эпоху уже быстро катившегося к своему падению <...> Сам этот эпикуреец
более по имени эпикуреец, или представитель эпикурейцев последних времен
Рима, когда они далеко ушли от учения своего основателя <...> Они в эти
времена скорее были скептики в своих метафизических понятиях, и из доктрин
учителя сохранили только любовь к наслаждениям земными благами <...> Сенека
представляет противуположную сторону - твердое убеждение в своей философии -
и страдание оттого, что она отвергнута миром, и оттого, что он чувствует
бессилие человека спасти мир без непосредственной помощи божества. Лукан -
молодой человек, избалованный счастьем, увлекающийся минутой. Спасти жизнь -
его главная цель. Оттого такая непоследовательность в его мыслях: то он
стращает возмутить Рим, то рвется у ног Нерона испросить прощение. Геройский
конец женщины вдохновляет его - и он умер героем. В изложенных мною общих
чертах я строго старался соблюсти историческую верность. Характер эпохи,
картина общества, характер каждого лица - вот черты, от которых уклониться
было бы грех. Что же до фактической верности - то перед нею я сильно
погрешил: впрочем, кто хочет знать историю, тот обратится к Тациту, а не к
моей пьесе, которая не более как поэтическое воспроизведение в картине духа
эпохи". Как видно из незаконченных примеч. Майкова к драме, он собирался
специально оговорить наиболее существенные отступления от исторических
фактов, как, например, сцена смерти Сенеки, В "Трех смертях" можно отметить
и ряд других эпизодов, восходящих к сочинениям историков, но переданных с
некоторыми изменениями. Таков, например, рассказ Лукана о поэтическом
состязании с Нероном или Ученика - об Эпихариде. Драма была закончена,
по-видимому, в конце 1851 г. Ее первоначальная редакция под загл. "Выбор
смерти", значительно более острая с политической точки зрения, чем
окончательная, по цензурным условиям не могла быть ни поставлена, ни
напечатана, распространялась в списках и воспринималась как протест против
тирании, как выступление в защиту свободы личности и свободы слова. "Майков
написал превосходное стихотворение "Выбор смерти"... - писал П. А. Плетнев
Я. К. Гроту 29 сентября 1851 г. - Это что-то небывалое в новейшей поэзии
нашей" (Переписка Я. К. Грота с П. А. Плетневым, т. 3, Пб., 1896, с. 559).
"Оба новые стихотворения свои, - продолжал он 31 октября того же года, -
Майков читал у меня сам: одно "Выбор смерти", а другое "Савонарола" <...>
Только теперь и думать нельзя о напечатании: цензура покамест похожа на
удава, который инстинктивно бросается душить все, что дышит" (Там же, с.
560). 19 ноября того же года Плетнев писал М. П. Погодину: "О печатании
новых стихотворений Майкова при нынешней цензуре нечего и думать, хотя в них
ничего нет, кроме высокой и прекрасной исторической истины" (ГБЛ). "Весело
думать - и почти не верится, - писал Г. П. Данилевский Погодину 26 декабря
1851 г., - что в наше время еще являются такие произведения, как "Свои люди
- сочтемся!" и "Выбор смерти"!" (Жизнь и труды М. П. Погодина, кн. XI, СПб.,
1897, с. 414). В декабре 1854 г. драма была разыграна в доме архитектора А.
Штакеншнейдера, причем Сенеку играл автор, Лукана - поэт В. Г. Бенедиктов,
Люция - домашний учитель рисования Н. О. Осипов (Е. А. Штакеншнейдер.
Дневник и записки, М. -Л., 1934, с. 44). Современники и в дальнейшем высоко
оценивали "Три смерти". "С новым удовольствием прочел я лучшее поэтическое
произведение нашего времени в октябрьской Библиотеке <для чтения>, - писал
Майкову 27 ноября 1857 г. известный публицист П. Л. Лавров, - и с
нетерпением ожидаю появления полного собрания стихотворений не только
первого, но и единственного нашего объективного поэта" ("Литературный
архив", т. 2, М. -Л., 1940, с, 285). В "Трех смертях" "мы не можем не
признать венца всей майковской деятельности..." - утверждал в 1859 г. критик
А. В. Дружинин (А. В. Дружинин. Собр. соч. в 8 тт., Пб., 1865-1867, т. 7, с.
513). В 1861 г. Д. И. Писарев назвал "Три смерти" в числе лучших
произведений Майкова (Д. И. Писарев. Собр. соч. в 4 тт., М. -Л., 1955-1956,
т. 1, с. 196). М. Горький рекомендовал включить драму "Три смерти" в один из
сборников русской поэзии, выпускавшихся издательством 3, И. Гржебина.
 Николай Аполлонович Майков (1796-1873) - отец поэта. "Посланье к
смерти" - оригинальное стих. Майкова. В черновых тетрадях поэта сохранился
его набросок (др. ред., с датой: 1851. Ноябрь). Как волки, щелкают зубами! -
К этому стих, в "Библиотеке для чтения" примеч. автора: "Здесь Люций
пародирует насмешки Лукиана над языческими богами - черта, показывающая
лучше всего падение веры в древнюю мифологию в римском мире". Ну, Рим! тебе
волчица - мать и т. д. - По преданию, Рим был основан братьями-близнецами
Ромулом и Ремом, которых нашла в лесу и выкормила своим молоком волчица.
Иные люди в мир пришли. - Эту мысль Майков комментировал следующим образом:
"Имелося в виду предание о знакомстве Сенеки с апостолом Павлом" (см. Ф. Д.
Батюшков. "Два мира". Трагедия А. Н. Майкова - В его кн.: Критические очерки
и заметки, т. 1, СПб., <1900>, с. 65). Речь идет о легенде,
распространявшейся в средние века католической церковью, которая высоко
ставила учение Сенеки. Горацианское вино - фалернское, воспетое в одах
Горация.