Праздник (Дорошевич)

Праздник
автор Влас Михайлович Дорошевич
Источник: Дорошевич В. М. На смех. — СПб.: М. Г. Корнфельда, 1912. — С. 70.

Зиновий Иванович, сапожник, лежал на сундуке на перине. Что-то не спалось. И Зиновий Иванович думал.

Он думал о великом празднике.

Вот уже двадцать лет, как Зиновий Иванович сам сапожничает. Считается самым исправным сапожником по всему Тупичку. Живёт семьёй. И двадцать раз встречал праздник.

И вспоминая все встречи, Зиновий Иванович с одобрением думал: и двадцать лет тому назад, и пятнадцать, и десять, и пять, и в прошлом году всё проходило совершенно одинаково. Точка в точку.

Это приводило Зиновия Ивановича в умиление:

— Порядок в жизни!

Зиновий Иванович любил праздник.

И праздник проходил так.

Недели три до праздника Зиновий Иванович сидел за работой, не разгибаясь. Ел урывками и наскоро. Досиживал до глубокой ночи.

И Марья Васильевна, женщина, — как она про себя говорила, — «строгая», «фыркала»:

— А толку никакого!

Всем нужны были к празднику деньги. И за товар спрашивали, в лавочку, и за квартиру за прожитое.

Не очищалось ничего.

За неделю Зиновий Иванович шёл по «давальцам» и просил вперёд.

Домовладелец Ушков, бывший квартальный, из года в год говорил одно и то же:

— Пропьёшь, каналья!

Зиновий Иванович кланялся и божился:

— Праздник встретить не с чем! Верьте совести!

И добавлял:

— Куска в доме нет!

Хотя ему, хорошему хозяину и человеку, очень мало пьющему, было очень обидно так на себя врать.

Но таков был «порядок».

Ушков говорил:

— На разврат, на пьянство денег не даю!

Упоминал о мерзавцах, которые только и делают, что пьянствуют, и, в конце концов, вместо пяти рублей, давал три.

— Не опейся! Допьёшься до белой горячки!

Пафнутьев, торговец от Сухаревой, сразу гнал.

— Только денег вперёд просить умеете!

Ругался:

— Дармоеды! Дьяволы! На работу-то вас нету!

Потом, вместо трёх рублей, давал два.

Чиновница Карасёва совала в нос детские сапоги и обещалась, что станет заказывать другому сапожнику:

— Добросовестный человек!

Зиновий Иванович рассматривал сапоги:

— Сапожки, как сапожки!

Но чиновница Карасёва кричала:

— И году не проносились, — каблуки на сторону!

И в конце концов давала вперёд рубль.

Так он обходил всех давальцев, на кого работал 20 лет.

За четыре дня начиналась уборка.

Марья Васильевна свирепела окончательно.

Зиновия Ивановича гоняла с места на место. Марья Васильевна истерически вопила:

— Долго ты из меня душеньку-то выматывать будешь? Долго, изверг? Долго, подлец? Долго мне варом комнату пакостить будешь? Долго я за тобой убирать буду?

Зиновий Иванович молчал, потому что Марья Васильевна в это время всегда была вооружена. Если не метлой, то хоть веником.

Марья Васильевна хлопала дверью:

— Когда мне Господь пошлёт избавление? Хоть бы сдох, пропада на него нет!

И уходила.

Её голос раздавался в сенях, звенел во дворе, доносился с чердака и с погреба.

Она срамила.

Срамила прачек:

— Налили, такие сякие, у самых у дверей!

Срамила хозяев:

— В полицию пойтить! Протокол составить! Как яму держите?

Порола соседского мальчика:

— Долго у нас из дверей мочалу таскать будешь? Долго? Долго? Из своих дверей таскай! Из своих! Из своих!

Мальчикова мать, тоже подоткнутая, тоже сбившаяся с ног от уборки, вылетала и кричала на весь двор:

— Не смей чужих детей бить! До полиции дойду, такая сякая! Своих народи, тогда бей!

На дворе поднимался содом.

— Покажи ей язык! Покажи ей, подлой!

— Сама тварь, и из сына стервеца делаешь!

— Подожди, дай отцу с работы придти!

— Которому отцу-то? Отцу-то которому? Отец-то кто?

И тут уж в визге слова нельзя было разобрать.

Дверь отворялась, влетала Марья Васильевна и кричала:

— Уши у тебя заложило, у окаянного? Не слышишь, как жену на весь проулок срамят? Иди, запрети! Другой бы до полиции дошёл! И мужа же мне Господь Бог послал! Мужа! Мужа!

Она плакала, шваркала чем ни попало в Зиновия Ивановича и выбегала доругиваться и «в след срамить».

Зиновий Иванович только уклонялся от летящего предмета и продолжал стучать молотком по каблукам.

За два дня до праздника в доме затихало.

Марья Васильевна уходила приценяться к живности.

Ходила к Сухаревой, «доходила до Охотного» и возвращалась.

И кричала:

— Приступа нет! Везде грабитель на грабителе! Поросёнок…

Шли ужасающие цены.

И вопль:

— Чего же ты-то молчишь? Точно зубы болят, подлец?

И ужас:

— Идола мне Господь послал! Идола!

И сокрушения:

— Согрешила я, окаянная! Наказал меня Господь идолом!

В сочельник Марья Васильевна шла к мяснику закупать всё.

И затем всегда оказывалось, — словно по порядку, — одно и то же.

Оказывалось, что в поросёнке набит лёд для веса. Гусь оказывался старым и жилистым.

— Не того гуся положили! Не того гуся я в руках держала!

Солонина, отходя, оказывалась с душком.

Марья Васильевна наскоро накидывала на себя, что попало, бежала к мяснику, «шваркала» ему солонину.

Поднимала скандал.

Грозила:

— До полиции дойти!

Её выталкивали молодцы из лавки.

Она прибегала домой и кричала:

— Сейчас в полицию иди! Муж ты мне, или кто?

И всегда, по порядку, она схватывала скалку — и всегда со слезами сокрушённо говорила:

— Если б только завтра не такой праздник! Не жить бы тебе, извергу, до завтрашнего!

До звезды он не ел, после звезды ему «шваркали» что-нибудь:

— Добрые люди толокна похлебают, и то сыты!

Затем он наскоро подканчивал работу, шёл по заказчикам относить:

На него кричали:

— Ко всенощной из-за тебя не попадёшь! Когда сапоги принести был должен?

И за это швыряли только половину денег:

— За остальными придёшь после праздника! Напьёшься и на эти! Целее будут!

Ко всенощной он не ходил.

Разнеся заказы, он обыкновенно останавливался в раздумье, мысленно представлял себя грязного, немытого, и думал:

— Куда этакому?

И шёл домой.

Дома пахло жареным, варёным, подгоревшим. Марья Васильевна была «сама не своя».

Ничего больше не оставалось, как лечь.

Марья Васильевна вскипала:

— Разлёгся! Обрадовался?

Так наступал праздник.

— Ладно уж, здесь-то пей! Только чтоб ни скандалов, ни буйства.

Зиновий Иванович вставал рано, когда на улице была ещё тёмная ночь, мороз стукал в стены, и окна были покрыты густыми белыми узорами.

Зиновий Иванович мылся, одевался, густо маслил волосы коровьим маслом.

Марья Васильевна была тиха, добра и немного строгий тон держала так только, для порядка.

Она даже говорила:

— Дай, примаслю ещё!

И добавляла:

— Для праздника жалеть нечего! По будням бы меньше шлялись, да больше работали. А в праздник не наверстаешь. Перед смертью не надышишься.

Зиновий Иванович шёл к ранней обедне.

Марья Васильевна не ходила:

— Перекрестишь тут лоб! Как же! С этаким-то житьём! Поросёнок не залился. Иди уж ты, иди. Да свечки-то не перепутай, какому воимю. А то у тебя в голове-то что? Солома!

Зиновий Иванович приходил из церкви, пил чай и в десять часов шёл поздравлять домовладельца.

Домовладелец выходил к нему в переднюю.

— С праздником честь имею. С Рождеством Христовым. Дай Бог…

— Спасибо, брат, спасибо! С праздником-то вот поздравляешь, а деньги за квартиру задерживаешь.

— Помилте…

— Ладно уж, ладно. Таких-то жильцов и держать не стоит… Глашенька! Тут Зиновий сапожник пришёл. Вынеси ему рюмочку!

Зиновий пил:

— С праздником, с Рождеством Христовым. Дай Бог…

У Зиновия Ивановича в доме ни разу не было ни скандала, ни буйства.

— А то, брат, в случае чего, прямо в полицию. Вы, мастеровщина, — вас надо во как.

— Уж, помилуйте!

Зиновий Иванович для приличия после водки сплёвывал и в это время думал:

— «Уж и рюмка»!

Затем он шёл домой обедать.

— Не наваливайся! Не наваливайся! — оговаривала его мягко Марья Васильевна, — успеете ещё вечером-то нажраться.

Вечером Зиновий Иванович с женой шёл в гости или к куму, или к деверю.

Но это было всё равно: если шли к куму, у кума в гостях был деверь, если шли к деверю, у деверя в гостях был кум.

После обеда до гостей Зиновий Иванович ложился спать:

— Праздник!

И просыпался от голоса Марьи Васильевны:

— Будет спать-то. Надрыхаешься!

Смеркалось.

Марья Васильевна, женщина строгая, стояла перед зеркальцем и прикалывала зелёную «головку».

— Уж я им напою! Я им напою! — предвкушала она, — я им всё выложу!

— Да будет тебе! — тоскливо говорил, одеваясь Зиновий Иванович.

Но Марья Васильевна моментально взъедалась:

— А ты, куда тебя не спрашивают, не суйся! В мои дела не лезь, — говорят тебе? Я женщина строгая! У меня свой характер! Я молчать не люблю! Я потакать никому не намерена! Что не по-моему, — я прямо режу! Мне водкой глотки-то не зальёшь! Нет! Я всё выскажу! Не в вас, в пьяниц!

— Поехало! — махал рукой Зиновий Иванович.

— Я год копила! — «разводила пары» Марья Васильевна. — Я этого-то дня вот как ждала!

И они шли в гости.

Входили «честь честью».

Молились на образа, говорили:

— С праздником вас. С Рождеством Христовым.

И в виду торжественного случая со всеми здоровались за руку.

Им отвечали:

— Милости просим. К столу. И вас также.

Марья Васильевна строго наблюдала:

— Кто где сидит?

И находила, что её хотят унизить.

Ей предлагали:

— Марья Васильевна! Рябиновой-с!

Она сладко улыбалась и отвечала:

— Не пьющая. Не приучена. Вы уж тем-то наливайте, которые пьющие. Анфиса Андреевна, рюмочку.

Анфиса Андреевна вспыхивала, и они смотрели друг на дружку улыбаясь, но зверями.

— Марья Васильевна! Поросёночка! — вступался хозяин, чувствуя, что в воздухе гроза.

— Что уж вас объедать!

— Не объедите. Другой есть.

— Известно, вы люди богатые! Где уж нам с вами!

— Не в богатстве дело, а затем в гости ходят! Дозволите?

— Благодарю вас на поросёнке. От своего только что!

И она вдруг вскидывалась на Зиновия Ивановича:

— Ты чего так на поросёнка-то, мужик, наваливаешься? Ещё подумают, что у нас дома есть нечего!

Наступило неловкое молчание.

Марье Васильевне подавали чаю.

Она отказывалась.

— Нет, уж вы тем, кто побогаче нас да попочётнее.

Гроза была неминуема.

В воздухе становилось тяжело.

И Анфиса Андреевна не выдерживала. Шла первая.

— Что это у вас, Марья Васильевна, прошлогодний полушалочек-то? Мне узор очень памятен. Хорош!

— Прошлогодний-с! — бледнела и улыбалась Марья Васильевна, — я мужняя жена! Мне полюбовники косыночек не дарят.

— Дозвольте! — вступался муж Анфисы Андреевны, — вы говорите, да не заговаривайтесь! Это вы насчёт каких любовников, ежели моя жена в косынке?!

— Это уж мужнее дело, а не моё-с. За женой смотреть!

— Нет, ты прямо мне говори! — стучал по столу кулаком муж Анфисы Андреевны.

— А ты не ори! — вскакивала Марья Васильевна, — на жену орать надо было. И то раньше! Теперь-то уж поздно! Зиновий, на твою жену кричат!

— Будя!

— Нет, стой! Какую праву имеет твоя жена?

— Есть рот, — и говорю! — вопила уж вне себя Марья Васильевна, — мне, брат, рот поросёнком не заткнёшь! Тьфу мне ваш поросёнок!

И она плевала в блюдо.

— Бей её, подлую!

Раздавался оглушительный визг.

Зелёная «головка» Марьи Васильевны оказывалась в чьей-то руке.

Зиновий Иванович размахивался, кого-то ударял наотмашь, — но у него у самого сыпались перед глазами искры.

Кто-то ударял его кулаком в левый глаз.

Зиновий Иванович не помнил себя.

Он бил, его били.

Марья Васильевна лежала на пороге отворённой двери и вопила:

— Убили! Зарезали! Караул!

Весь двор был полон народу. Жильцы кричали:

— Что за безобразие?

— Скандавл!

— До участка надоть дойти!

— Они ещё стёкла перебьют!

Дворники тащили Зиновия и ему накладывали. Марья Васильевна царапала и кусала дворников:

— Пусти моего мужа! Ты их тащи! Пусти!

Сонный околоточный в участке спрашивал:

— Какое твоё звание?

И Зиновий Иванович с Марьей Васильевной возвращались домой.

Марья Васильевна плакала, но всё-таки утешалась:

— Показала им праздничек!

Зиновий Иванович смотрел правым глазом в зеркало: левый заплыл багровой опухолью, — и думал:

— Не иначе, как от ножа ручкой!

А Марья Васильевна сидела на постели и горько плакала:

— Наказал меня Создатель! Увидишь с таким мужем праздник!..

И так двадцать лет…

На этом Зиновий Иванович задремал, и ему вдруг приснилась такая мысль:

— Да что ж это за праздник! Это будни скорее! Никакого и праздника-то нет!

Он вздрогнул даже при этой мысли от испуга и очнулся:

— Эк, какая сонная дурь может в голову вдруг влезть.

И стал думать о празднике.