Повесть о бражнике (Аксаков)

Повесть о бражнике
автор Константин Сергеевич Аксаков
Опубл.: 1859. Источник: az.lib.ru

Константин Сергеевич Аксаков

Повесть о бражнике


Аксаков К. С., Аксаков И. С. Литературная критика / Сост., вступит,

статья и коммент. А. С. Курилова. — М.: Современник, 1981. (Б-ка «Любителям

российской словесности»).


ПРИМЕЧАНИЕ. Предлагаемая читателям «Повесть о бражнике» в высшей степени

замечательна и заслуживает многостороннего исследования. Список, по

которому напечатана она в «Русской беседе», находится, как говорит г.

Аристов, в одной раскольничьей книге; но повесть эта, как известно,

существует в нескольких списках. Весьма было бы желательно иметь список,

наиболее древний.

Оставляя здесь в стороне исследование о времени появления, а равно и о

языке ее (для чего нужен более надежный список), мы хотим поговорить о том

воззрении, которое выражается в «Повести о бражнике» — произведении, без

сомнения, народном, принадлежащем древней русской словесности.

Бражник входит в рай: вот основа этой повести. С первого взгляда это

может показаться странным. Иные даже, может быть, подумают, не хотел ли

русский народ оправдать этой повестью страсть свою к пьянству… Ничего

подобного тут нет. Чтобы понять истинный смысл повести — смысл глубокий —

надобно вникнуть в нее и обратить внимание на весь рассказ о бражнике.

Прежде всего должно сказать, что «повесть», очевидно, не смешивает

бражничество с пьянством. Кроме несомненной разницы в словах — это видно и

из самого рассказа. Нигде нет даже и намека на излишество в употреблении

вина, нигде не встречается слово: пьянство, имеющее такой определенный и

ясный смысл. Бражничество и пьянство: это два понятия и два слова —

совершенно разные. Бражник не значит: пьяница. Бражник (оставляем здесь в

стороне словопроизводство) значит: человек, пирующий, охотник до пиров и,

следовательно, непременно пьющий вино, ибо вино, с древних лет, есть

принадлежность, есть душа пира. Но бражник может пить вино на пиру, не

переходя в излишество, не упиваясь, и быть бражником в полном смысле.

Бражник — человек в веселье, в пирах, со стаканом вина в руке проводящий

время свое.

Теперь обращаемся к самой повести: в ней выводится человек чистый,

высоконравственный, благочестивый, но — бражник. Стало быть, небесному суду

подлежит одно бражничество, и ничего более. В самом рассказе нельзя не

заметить того искусного приема, которым поставлен вопрос об одном

бражничестве, и только. Суд, или, лучше, судное прение, начинается перед

вратами рая. Святые, один за другим, не пускают бражника в рай, говоря ему,

что он бражник, что бражникам уготована вечная мука; — следовательно, святые

поставляют бражничество в вину. Бражник не отвергает своего бражничества,

сам называет себя бражником и, очевидно, не видит в бражничестве вины,

препятствующей войти ему в рай. Святым: апостолу Петру, царю Давиду, царю

Соломону — одному за другим, напоминает он их собственные грехи, от которых

избавили их только слезы и покаяние. «А я, — говорит бражник, — я по все дни

божие пил, но за всяким ковшом славил бога, не отрекался от Христа, никого

не погубил, был целомудрен и не поклонился идолам». Святые, один за другим,

отходят от дверей рая, задумываясь о словах бражника. Наконец, ко вратам рая

подходит Иоанн Богослов и также не пускает бражника. Иоанна Богослова

укорить нечем в его жизни. Бражник обращается к нему с иной речью. «Не ты ли

написал, — говорит он ему, — „друг друга любите“? А теперь ты меня не

пускаешь и друга своего не любишь. Выдери из книги этот лист, или отопрись

от этого слова, или рука твоя опис_а_лась». — «Не могу отпереться от своего

слова, нельзя было описаться руке моей, — отвечает Иоанн Богослов. — Я

писал, что повелел мне господь бог». — «И мне бог повелел быть с вами в

раю», — отвечает бражник. Тогда Иоанн Богослов говорит ангелам: «Отворите

врата святого рая». И бражник входит в рай. Замечательно, что здесь, пред

вратами рая только раскрывается уже совершившийся суд божий, суд,

оправдавший бражника и повелевший ему быть в раю. Это ясно выражено в

повести, заключающей в себе, при своем малом объеме, обширный план и

замечательную стройность. Что суд божий совершился и оправдал бражника — это

видно из первых слов повести: бог послал ангела своего взять душу бражника,

и ангел поставил ее пред вратами пречистого рая. Пред вратами рая, в прении

бражника со святыми, суд божий, святым неизвестный, постепенно раскрывается.

Слова бражника повергают святых, апостола Петра, царя Давида, царя Соломона,

в размышление. Любимому ученику Христову, Иоанну Богослову, напоминает

бражник слова его о любви: «Друг друга любите», как бы слегка упрекает его в

том, что слова о любви, им сказанные, не мешают ему возбранять вход в рай

другу его, то есть: что любовь, о которой писал он, не раскрывает однако же

перед ним, не помогает ему угадать суда божия (суда, оправдавшего бражника),

не помогает ему узнать в бражнике друга своего. Наконец, бражник прямо

открывает Иоанну Богослову суд божий, повелевший ему, бражнику, быть в раю.

Особенною торжественностью отзываются эти последние слова бражника:

«Господине мой возлюбленный, Иоанне Богослове, слушай мя: и мне господь бог

повелел с вами в святом раю пребывати и со всеми святыми ликовати и честныя

стопы ваши лобызати». Тогда Иоанн Богослов возвещает таким образом суд божий

ангелам: «Отворите врата святого рая, ибо господь бог повелел бражнику быти

с нами в раю отныне и до века и во веки. Аминь». — Такими торжественными

словами оканчивается эта повесть.

Сказав о самом изложении повести, постараемся определить смысл ее, как

мы его понимаем.

Перед нами (не забудем) человек чистый и высоконравственный.

Разумеется, что, кроме благочестия, доброты, целомудрия и непоклонения

идолам, он имеет и другие достоинства, образующие из него высоконравственное

лицо; по крайней мере, то верно, что он не имеет пороков и грехов,

заслуживающих упоминовения, препятствующих войти в рай. Но он — бражник; он,

при всех своих нравственных достоинствах, при всей нравственной чистоте

своей, веселился, пировал и пил вино все дни своей жизни. Грех ли это или

нет? — Вопрос именно так поставлен, ибо бражник не кается в своем

бражничестве и возвещает его прямо перед вратами рая. Грех ли это или нет? —

Не грех, отвечает народная повесть.

Но что же именно оправдано в этой народной повести? Оправдано веселье и

радость жизни. Пусть жизнь будет нескончаемый пир, пусть наслаждается

человек всеми земными благами, пусть радуется все дни свои. Эту радость, это

веселье жизни — благословляет русская народная повесть. Но само собою

разумеется, что эта пиршественная радость жизни допускается, оправдывается,

одобряется даже, но не требуется от человека и что одно это вечно пирующее

веселье, само по себе, еще не составляет нравственной заслуги, заглаживающей

другие грехи {Мы с этим пиршеством, весельем, не смешиваем веселья духа,

которое точно есть уже высокая нравственная заслуга.}. Пусть человек пирует

— и славит бога, пусть пирует — и любит братьев, пусть пирует — и хранит

чистоту, пусть пирует — и (что всего важнее) не поклоняется идолам, т<о>

е<сть> ничему не рабствует.

В повести этой высказан взгляд антиаскетический. Да не подумают,

повторяем, чтоб эта повесть заключала в себе учение бражничества, советовала

бражничать. Нет, эта повесть лишь оправдывает бражничество как бражничество,

само по себе, без всякой примеси грешной. В этой повести признается законным

и благословляется веселье жизни, которое, на нравственной высоте, становится

хвалебной песнью богу, окружившему человека земными благами на радость ему,

лишь бы помнил человек бога и хвалил его, сохраняя радость во всей ее

чистоте {*}.

{* Здесь не можем не припомнить чрезвычайно верного и глубокого

объяснения, сказанного А. С. Хомяковым, объяснения, почему св<ятой>Владимир

{1} не принял магометанства. «Руси есть веселие пити, сказал Владимир

проповедникам Магомета, мы не можем быть без того». В самом деле. Владимир

чувствовал, что не могло быть истинно то исповедание, которое запрещает, со

всею важностью догмата, употребление веселящего напитка, — не

злоупотребление: это дело другое — а употребление. Отречение от вина входит

в неотъемлемое условие, в догмат магометанской религии. Отречение от плода

земного, «веселящего сердце человека», есть в то же время отречение от дара

божия, от веселья в жизни, и Владимир, хотя еще тогда язычник, почувствовал

ложь учения, всею силою веры вооружающегося против сока виноградного, против

радушного веселья, так соединенного с началом общественности в человеке.

Вооружаться против употребления и против злоупотребления — две вещи

разные. Церковь наша благословляет вино, но воспрещает пьянство.}

Святое учение наше христианское благословляет чистое веселье земное. Но

мало ли к каким уклонениям могут повести ошибочные толкования и

лжеумствования. Русский народ, как видно, чувствовал потребность высказать

этот истинный и глубокий взгляд на чистое веселье земное, на чистую земную

радость, законную и прекрасную, и предложенную всякому — для кого не

кончились на земле все земные радости.

ПРИМЕЧАНИЯ

«Русская беседа», 1859, т. 6, кн. 18, Науки, с. 184—188. Помещена в

качестве примечания к публикации Н. Я. Аристовым «Повести о бражнике» (XV11

в.)

1 Имеется в виду Владимир Святославич (ум. 1015) — великий князь киевский, при котором было на Руси введено христианство.